12 апостолов блокадного неба

Сибирский колдун

Старший лейтенант исподлобья рассматривал вновь прибывших. «И что прикажете мне с ними делать? Как защищать рубежи с зелеными пацанами?» Посмотрев списки, он отметил про себя, что им почти всем – не больше восемнадцати, и это если они, как уже бывало не раз, не приписали себе годик-другой. Обстановка в зоне боевых действий была настолько серьезной, что на такие мелочи смотрели сквозь пальцы. Читая фамилии рядовых, он неожиданно наткнулся на странную запись.

– Сон-мир-ча На… Най-кан-чин, – вслух по слогам прочел командир. – Это еще что такое? Кто писал? Наверняка какая‑то ошибка.

– Я тута, эдэ тайча, – раздался из строя тонкий голос. – Я – Сонмирча Найканчин. Чего хотеть, тайча?8

– Этого мне еще не хватает, – пробормотал старший лейтенант, мысленно выругавшись, после чего громко скомандовал: – Рядовой Най… вот черт, не выговоришь… Найканчин, шаг вперед!

– Слушаюсь, эдэ тайча.

– Какой я тебе… эдэ… кто? Что за тарабарщина? Выйти из строя!.. Чего стоишь, рядовой? Сделай шаг вперед… да не назад, а вперед, – посуровел командир роты, видя, что новобранец не понимает команду. – Никакой я не эдэ… как там его. Я – товарищ командир. И не «слушаюсь» и «чего хотеть», а так точно. Ясно? Ты вообще говоришь по-русски? Понимаешь?

– Т-так т‑точно, товарщ командьир, – глядя на молодого командира ясными глазами, ответил рядовой. – Понимаю. Не все, правда.

Смерив его оценивающим взглядом, старший лейтенант отошел от новобранца и принялся объяснять вновь прибывшим боевые задачи, поставленные Ставкой. «Удерживать рубеж во что бы то ни стало», – гласил приказ, утвержденный для его роты.

Так началась служба Сонмирчи Найканчина, чье имя со временем обросло легендами, превратившись в символ неукротимой силы. «Сибирский колдун» – так окрестили его фашисты, чьи сердца сковывал ледяной ужас при одном упоминании эвенка. Ему посвящали строки прославленные поэты, его подвиги воспевали в сказаниях боевые товарищи. Но до этих дней славы было еще далеко. Пока же он был лишь одним из многих, призванных защищать Родину. Впрочем, «одним из многих» – это не совсем точное определение. С первых дней службы Сонмирча словно нарочно испытывал терпение окружающих. Языковой барьер воздвигал между ним и сослуживцами стену непонимания: путая команды, совершая досадные ошибки, он раз за разом ставил себя в неловкое положение. Вскоре от него отвернулись все: его не брали в разведку, избегали в бою. После очередного провала, едва не стоившего жизни группе разведчиков, старший лейтенант в сердцах отправил рядового на кухню. Но и там Найканчин не задержался надолго.

– Товарищ лейтенант, – через пару дней взмолился повар, – не могу! Увольте, отошлите, накажите, посадите под арест, но заберите вы от меня этого бестолкового. – Ни черта не может. Руки точно не из плеч выросли, а из…

– Так уж и «ни черта»? – перебил его командир роты, недоуменно уставившись на подчиненного. – По-моему, ты преувеличиваешь. Не давай ему готовить, пусть чистит, моет, режет. Этому‑то не нужно же учиться?

– Да вы посмотрите, как он нарезал хлеб! – повар протянул наполовину поломанный кусок черного хлеба. – Говорит, что у него на родине хлеб вообще не режут, а ломают. А что он вчера сделал с картошкой? Это вообще ужас! От ведра осталась едва половина. Прошу вас, Гаврила Петрович! Заберите! Сил моих уже нет!

– Хорошо, так и быть, – нахмурился старший лейтенант и отправил незадачливого рядового на вещевой склад. Но и тут Сонмирча Найканчин не особо отличался внимательностью: постоянно путал размеры выдаваемого обмундирования, а часто вообще что‑то забывал положить в комплект.

– Что ж ты, ирод окаянный, делаешь? – возмущался пожилой рядовой, потрясая кулаками перед самым лицом помощника. – Нешто должен я получать из-за тебя взыскания? Головы у тебя, что ли, нет на плечах? Куды смотришь, дурья твоя башка? Сколько можно тебе показывать, как надо смотреть размеры и как следует укладывать? Вот, смотри еще раз, горе ты луковое… Эх, да ты, как я погляжу, ни на что не способен. Везде от тебя один вред. Худой ты человек, Соня, ох, худой.

За бестолковость сослуживцы считали его ни к чему не годным и открыто потешались над товарищем. К Сонмирче приклеились обидные прозвища «бестолковый эвенк» да «сонная муха», что, безусловно, очень сильно ранило доброе сердце рядового, но он молчал, лишь улыбался краешком губ в ответ на насмешки. И так бы продолжалось и дальше, не случись вскоре событие, перевернувшее жизнь солдата и изменившее отношение к нему.

Сентябрь 1941 года стал временем тяжелейших испытаний для всего советского народа. Красная армия терпела поражение за поражением. Рота рядового Найканчина удерживала занимаемый рубеж, раз за разом отбивая яростные натиски гитлеровцев. Однако, неся большие потери, изнемогая от голода и жажды и не имея достаточного количества боеприпасов, рота не могла долго обороняться.

Оказавшись в огненном кольце окружения, бойцы попали в безвыходную ситуацию. Старший лейтенант принял тяжелое решение.

– Товарищ командир, связи больше нет, боеприпасы на исходе, с едой еще хуже, – доложил сержант Чайка. – Что будем делать?

– Да, мы сейчас находимся в отрыве от других частей Красной армии. Что ж… будем прорываться. Иного выхода у нас нет. Соберите боеприпасы и провиант и разделите между солдатами. Пойдем ночью, – распорядился старший лейтенант.

Черное небо заволокло грозовыми тучами, скрыв луну, озарявшую землю. Ночь выдалась темной, не было видно ни зги. Куда ни кинь взгляд, повсюду черным-черно. Посчитав это добрым предзнаменованием, командир с остатками роты двинулся в путь в полном молчании. Но, не пройдя и пятисот метров, отряд натолкнулся на немецких лазутчиков. Затрещали выстрелы, в ответ застрочили пулеметы. Однако спустя несколько минут стрельба внезапно прекратилась, и темный лес вновь погрузился в звенящую тишину.

– Что происходит? Куда делись немцы? Неужели мы упустили их? – спросил раненый старший лейтенант, сраженный автоматной очередью. – Скверно, очень скверно. Если они доберутся до своих и сообщат им, что в лесу скрываются советские солдаты, то через полчаса-час тут их уже будет сотня, а то и больше. Сержант, прикажи всем занять оборону! Стрелять до последнего патрона, не отступать!

– Не волнуйся, товарщ командьир, никто не уходить. Все тута, – послышался голос рядового Найканчина. – Я стрелял. Никто не выжил.

– Откуда ты знаешь? – с недоверием уставился на него сержант Чайка. – Ты что, кошка? Только они могут видеть в темноте.

– Я не знаю, я чувствую, – только и ответил Сонмирча. – Разрешите найти их?

– А вдруг там засада? Вдруг их там много? Вдруг затаились и ждут, когда мы двинемся дальше? – усомнился в словах подчиненного старший лейтенант.

Эвенк повернулся в ту сторону, откуда пришли немцы, достал что‑то из кармана и… замер, прислушиваясь. Сидевший на влажной земле командир и стоявшие поодаль солдаты недоверчиво покосились на странного бойца.

– Не, никого больше нет, – через пару минут нарушил всеобщее молчание Найканчин. – Восемь их было, они все сичась в мире праотцов.

– Ты уверен? – колебался командир роты.

– Да, товарщ командьир, – кивнул эвенк. – Я могу показать, где они. Я знаю.

– Но как? – не унимался сержант Чайка. – Темно, хоть глаз выколи, а ты утверждаешь, что убил их всех. Как ты различил‑то их?

– Разрешите сходить за убитыми.

– Хорошо, разрешаю. Сергей, – обратился он к сержанту, – возьми пару людей, сходите с рядовым. Может, Соня говорит правду.

– Слушаюсь! – козырнул Чайка и, бросив на Найканчина суровый взгляд, приказал двум солдатам следовать за эвенком.

Через полчаса тела восьмерых немцев уже лежали на небольшой полянке, окруженной пожелтевшими березами, изуродованными войной.

– Невероятно, – изумился старший лейтенант, рассматривая убитых, – ты попал им прямо в голову! Но как? Как ты смог увидеть лазутчиков?

– Я не видеть, я чувствовать, – пожал плечами эвенк, ничуть не удивленный своей работой. – Я бултамнй… то есть охотник. Мой отец был охотником, мой дед, дед амйнмй… моего отца. Я чувствовать, мои предки чувствовать…

– Никогда бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами, – пробормотал командир роты, с любопытством разглядывая тщедушного рядового. – Что ж, Соня, если нам суждено будет выбраться из окружения, то обещаю составить рекомендательное письмо и направить тебя в снайперский взвод.

– Мы выйти, товарщ командьир, – отозвался эвенк, улыбнувшись. – А пока я лечить раны. Я уметь, не сомневаться.

– Откуда ты знаешь, что мы выберемся, Соня? – спросил сержант Чайка, не сводя удивленного взгляда со скромного солдата.

– Духи предков, так сказать, – просто ответил Сонмирча, доставая холщовый мешочек. – Они говорить всегда правду.

Преодолевая немыслимые преграды, идя напролом и проявляя настоящее мужество, в конце концов рота все же присоединилась к регулярной Красной армии. Рядовой Найканчин по рекомендации старшего лейтенанта оказался в снайперском взводе, где, как выяснилось, и было его место. Именно здесь «бестолковый эвенк» проявил себя, используя свои способности и опыт предков. Идя на задание, Соня брал с собой различные амулеты, загадочные кусочки дерева, которые использовал для маскировки, веревки и другие странные предметы, вызывавшие недоумение у товарищей. «Шаман», как его окрестили свои, творил настоящие чудеса, повергая в изумление даже видавших виды солдат.

– Как ты видишь противника? – часто спрашивали его сослуживцы. – Как можно различить их, затаившихся в кустах, траве?

– Я предчувствовать раньше, чем видеть, – пожимая плечами, говорил Найканчин. – Мои отцы помогать мне.

Весть о стрелявшем без промаха снайпере пронеслась по передовой подобно лесному пожару. Бывшие сослуживцы, по достоинству оценившие способности «сонной мухи», восхищались им, а гитлеровцы… те трепетали перед «сибирским колдуном» и открывали шквальный огонь по позициям, куда, по слухам, прибыл стрелок.

За годы войны храбрый эвенк отправил в небытие множество врагов. По приказу командования Соня тенью скользил с одного фронта на другой, чтобы противник не смог выследить легенду и предпринять попытки его устранения.

Сонмирча не гнался за званиями или наградами, которые просто не поспевали за ним. Нет. Он защищал свою Родину, приближая, как и все граждане огромной великой страны, час Победы.

Ценой жизни

Стоял погожий летний день. Валька, только что окончивший девятый класс, сидел на большом подоконнике возле открытого окна и читал любимую книгу «Три мушкетера». Юноша знал этот роман почти наизусть; более того, он и его друзья не раз разыгрывали сценки, представляя себя на месте героев Александра Дюма.

– Эх, повезло мушкетерам – жили в героические времена. Как жалко, что время подвигов закончилось, – сокрушались ребята, мечтавшие драться с врагами, как Атос, Портос, Арамис и Д’Артаньян. – Разве в наше время продемонстрируешь свою отвагу? Уж мы бы показали неприятелям, где раки зимуют.

Тогда они и не представляли, с какой бедой им вскоре предстоит встретиться лицом к лицу. И что все их книжные представления о героизме будут проверены реальной жизнью.

– Валька! Валька! – услышал паренек голос друга. – Спускайся. Тут сказали, что надобно собраться возле школы в двенадцать часов.

– А кто сказал? – откладывая книгу, спросил Валя.

– Женька, а ему – тетя Клава из столовой. Говорят, будет экстренное сообщение.

– Бегу!

Парень спрыгнул с подоконника и, погладив по голове своего пса, помчался вниз по лестнице.

Когда они подошли к зданию, перед глазами предстала толпа, густо окружившая школу. Люди с напряжением смотрели в сторону громкоговорителя, который мерно издавал тревожные звуки музыки. И вот в 12:15 раздалось страшное слово… ВОЙНА! Взрослые оцепенели, переполненные страхом, а ребята, переглядываясь с недоумением, лишь смутно осознавали масштаб надвигающейся катастрофы.

Валька, не говоря ни слова, бросился к дому. Когда он вернулся, то застал родителей в комнате. Его маленькие сестры копошились тут же.

– Я так решил, – сказал отец, собирая вещи. – Сама посуди, могу ли я, участник гражданской войны, коммунист, отсиживаться в кабинете, когда на нас надвигается враг?

– Но твоя нога… или ты забыл о ранении? Тебя не возьмут, медкомиссия не допустит.

– Пусть только попробуют, – сердито отозвался отец.

Заметив стоявшего в дверях сына, родители замолчали.

– Батя, ты на фронт? Я тоже хочу! – вырвалось у Вальки. – Я пойду с тобой.

– Нет, сынок, – подошел к нему отец и ласково потрепал по щеке. – Ты останешься тут, с матерью и сестренками. Кто будет их защищать, если все мужчины уйдут?

– Но я тоже хочу бить фашистов!

– И на твоем веку найдется место подвигам, – набрасывая на плечо рюкзак, ответил отец и, обняв жену и детей, покинул квартиру.

К началу июля положение на фронтах стало настолько плохим, что по городу прокатилась весть об эвакуации. О ней начали говорить уже после первого налета вражеской авиации, случившегося через несколько дней после объявления войны, но тогда еще никто особо не верил, что все это надолго.

– Подумаешь… месяц-другой, и мы растопчем гадину, – слышалось повсюду. – Наша доблестная армия затопчет гадюку, отбив у нее охоту скалить зубы.

Но когда двадцать восьмого июня пал Минск, оптимизм горожан сменился тревогой.

– Сынок, мы должны собираться, – придя как-то с работы, сказала мать. – Наше учреждение эвакуируют. Нам только что приказали явиться завтра утром с вещами на вокзал. Так что иди, собери свои вещи. Много не бери, разрешили взять только самое необходимое.

– Мама, я не поеду, – тихо произнес Валя.

– Как это – ты не поедешь?

– Мы с ребятами решили податься к партизанам… Ничего не говори, это мое решение, я не отступлю.

– Валя, ты же слышал, что сказал твой отец! – воскликнула мать, прекрасно зная о пороке сердца у сына. – Тебе нельзя… ты должен остаться с нами. И в эвакуации будет место подвигам. На заводах и фабриках нужны руки. Твои руки.

– Мам, я все решил. Рекс пойдет со мной. Его все равно не разрешат брать с собой, а я не могу его бросить. Он мой друг.

Видя, что не сможет переубедить сына, женщина смирилась. Да и что мать могла сделать? Воспитывая с отцом единственного мальчика в духе беззаветной преданности стране, партии, делу, они с детства приучали его к неукоснительному выполнению своего долга перед Родиной.

На следующий день, простившись с сыном, мать с малышками отправилась на поезде вглубь страны, а Валя, собрав трех товарищей, принялся составлять план действий.

– Значит, вы хотите воевать? – внимательно рассматривая вновь прибывших ребят, с трудом пробравшихся через линию фронта в тыл противника, поинтересовался командир недавно сформированного партизанского отряда.

После взятия Минска Ставка выпустила директиву, призывая в оккупированных немцами районах организовывать партизанские отряды для борьбы с вражеской армией. Туда-то и направлялись многие подростки, воспитанные в духе патриотизма, на примерах героев гражданской войны. Они рвались в бой и были готовы ради Родины отдать свою юную жизнь.

– Да, – смело заявил Валя, глядя на коренастого человека, рассматривавшего карту местности. – Возьмите нас, не пожалеете. Мы шустрые. Пролезем туда, где не пройдет взрослый. Мы – внимательные наблюдатели и необычайно проворны: лишняя пара глаз, весьма зорких, и пара лишних ног, весьма быстрых.

– Это я уже понял, – хмыкнул командир. – Мне сказали, что вы из Могилёва? Это правда? Как же вы пересекли линию фронта? Тут гитлеровцев как грязи.

– Я же сказал, что мы шустрые, – усмехнулся Валька, не став рассказывать об испытаниях, выпавших на их долю.

– Верю… Собака твоя?

– Да, это Рекс. Он хороший. Нюх, как у охотничьих псов. За версту чует приближение людей.

– А вам известно, чем мы занимаемся?

– Уничтожаете гадов, – выпалил друг Вали. – Мы тоже хотим. Возьмите!

– Ладно, оставайтесь, не отправлять же обратно, – впервые за время разговора улыбнулся командир. – Да, собственно, и отправлять вас некуда. Только что стало известно, что на улицах Могилёва идут ожесточенные бои.

Приказав разместить и накормить ребят, командир партизанского отряда продолжил изучать карту.

В течение следующих двух месяцев ребята и взрослые совершали дерзкие, часто граничащие с безумием вылазки: факелами мести взвивались сеносклады, самодельные мины рвали полотно мостов. Выкраденное зерно, мука и картофель щедро раздавались нуждающимся, укрепляя авторитет партизан в глазах местного населения. Каждая такая акция становилась плевком в лицо оккупационной власти, демонстрацией того, что сопротивление живо и крепнет. И даже подводы полицаев, груженные отнятым у крестьян продовольствием, содрогались под их натиском. На счету вчерашних школьников числились взрывы железнодорожных путей, изувеченные автомобильные дороги, развороченные склады с боеприпасами, а однажды они на время лишили связи сорок шестой моторизованный корпус второй танковой группы самого генерала Гудериана. И всякий раз отважные мстители, ведомые своим бесстрашным «д’Артаньяном», ускользали от самой смерти. Но капризная фортуна, как известно, не вечна. Спустя три месяца после вступления в юных бойцов в отряд удача отвернулась от них, оставив наедине с беспощадной реальностью.

– Санёк, это мы… иди, погрейся. Моя смена, – похлопав по плечу замерзшего друга, проговорил Валя. – Все тихо?

– Да, даже как‑то непривычно. Обычно постоянно слышишь канонаду, ну или хотя бы далекие автоматные очереди. А тут… тишь. Не нравится мне это.

– Ты каким‑то мнительным стал, – беззвучно рассмеялся его друг. – Наверное, сказывается усталость. Пойди поешь и вздремни пару часиков. Только осторожно, хорошо?

Стояла глубокая ночь. Как и говорил Сашка, царило полное безмолвие, не нарушаемое ни далекими артиллерийскими залпами, ни автоматными очередями, ни даже одиночными выстрелами. Вслушиваясь в тишину, Валька и предположить не мог, что через несколько минут его жизнь оборвется.

– Тихо, Рекс, тихо, – услышав ворчание собаки, попытался успокоить ее Валька. – Ты чего? Или почуял кого‑то?

Собака замолчала, но по ее тревожному состоянию юный партизан понял: что‑то происходит. Верный друг еще ни разу не подвел мальчика.

– Твой чуткий нос и острый слух услышали то, чего не слышу еще я? – Валя уставился в темноту, пытаясь разглядеть то, что давно уже заметил его пес. И тут внезапно до партизана донесся звук работающего двигателя. Звук нарастал с каждой секундой, и вскоре среди деревьев замаячил свет движущегося транспорта.

– Немцы, – прошептал юноша, завидев колонну. – Может, проедут мимо?

Он тогда еще не знал, что высшим немецким командованием был дан приказ во что бы то ни стало найти и обезвредить группу подрывников, орудующих на территории района.

– Рекс, тебе нужно предупредить наших… на всякий случай. Кто знает, что на уме у этих фрицев.

Он погладил собаку и, приказав той найти Сашку, слегка подтолкнул упирающегося пса.

– Иди, Рекс, иди! Я подойду чуть позже. Ищи Сашу! Вперед!

Послушный пес бросился было в лес, но, остановившись, обернулся и поглядел на хозяина.

– Иди! Чего стоишь? Искать! – настойчивее произнес Валя.

Собака бросилась в чащу, а юный партизан продолжил наблюдение за колонной гитлеровцев.

– Одна, две, три, – считал юноша проезжавшие грузовики, – четыре, пять… да сколько же вас тут?

Неожиданно машины остановились. В свете фар Валька заметил, что из них выпрыгивают солдаты, вооруженные автоматами. Выстроившись цепью, они ждали лишь команды.

«Что же делать? – лихорадочная мысль бешено запульсировала в голове парня, отчаянно осознававшего, что времени, отпущенного на решение, почти не осталось. – Я не успею добежать, да и Рекс – тоже. А если он и успеет, то, пока наши поймут, в чем дело, их уже окружат немцы… Что же мне предпринять? Как предупредить наших?»

И тут его взгляд упал на лежавшую рядом ракетницу. «Жизнью своей никто не дорожит, когда речь идет о спасении Родины, – вспомнил он слова отца-коммуниста. – А советские люди всегда защищали, защищают и будут защищать свою страну. С рогатиной, с мечом, с винтовкой, с шашкой. Вот и ты должен вести борьбу с теми, кто хочет сломить нашу волю, кто хочет поработить и уничтожить наш народ».

– И я сделаю это, – прошептал юноша и, взяв ракетницу, выстрелил в воздух.

Он прекрасно понимал, что своим действием привлечет врага, но по-другому Валя не мог. Схватив автомат, юный партизан замер, напряженно наблюдая за противником. Возле машин послышались возбужденные возгласы, немцы напоминали растревоженный улей. Но вскоре их удивление прошло, и вслед за четкой командой послышались первые автоматные очереди, бившие наугад.

– Ближе… ближе, – шептал Валя, не сводя взгляда с идущего навстречу врага. – Еще ближе. Сейчас я отомщу за каждый сантиметр нашей земли, который вы топчете сапожищами, за каждую загубленную вами жизнь… Идите, я уже жду вас!

Продолжая стрелять беглым огнем по лесу, фрицы подошли достаточно близко, прежде чем Валя открыл ответный огонь. Юный партизан прекрасно осознавал, что у него не хватит патронов, чтобы уничтожить всех врагов, слишком уж неравны были силы, но в его власти было выиграть время, дать своим товарищам шанс занять крепкую позицию. Короткими очередями юный герой прижимал фрицев к земле, не давая им поднимать головы. Расстреляв все патроны, вчерашний девятиклассник выхватил гранату и, подпустив немцев к себе вплотную, вынул чеку…

Перед взрывом Валька на мгновение смог разглядеть удивленные лица карателей, заметивших того, с кем они вели бой. Юному солдату, беззаветно защищавшему своих товарищей и Родину, было всего шестнадцать лет…

Операция «Буссард»

Монотонный гул приближающихся самолетов наполнил морозный воздух, как предзнаменование надвигающегося бедствия. Транспортные машины, нагруженные кошмарным грузом, на который немецкое командование возлагало большие надежды и в который вложило немало средств, стремительно неслись над землей. Провалившаяся операция «Москва» вынудила Гитлера и Гиммлера пересмотреть свою тактику. Многие агенты из Abteilung Abwehr II Sonderdienst9 группы А зондеркоманды изменили свои роли, став воспитателями сирот, оставшихся без родителей в безжалостно оккупированных землях. Именно этих несчастных детей высшее руководство Рейха мечтало превратить в «сарычей»10, передавая на воспитание палачам. Эта бездушная механика превращала судьбы детей в мрачные схемы, расставляя фигуры на шахматной доске войны, где человеческое достоинство обесценивалось, а надежда на светлое будущее захлебывалась в крови.

С оперативной точки зрения идея была отличной: на праздношатающегося подростка мало кто обратит внимание, плюс сирота мог легко втереться в доверие к взрослым, ну и, конечно, что немаловажно, многие из них прекрасно ориентировались на местности.

Разместившись на холодных железных сиденьях, группа мальчишек из десяти человек держала в руках вещмешки, в которых кроме взрывчатки находились недельный запас еды и около четырехсот рублей. За спинами ребят, которым от силы было тринадцать-четырнадцать лет, висели парашюты. В штанину каждого подростка немцы вшили записку с паролем на немецком языке, упакованную в тонкую резиновую оболочку.

– Мишка, что будем делать? – еле слышно прошептал сидящий поодаль парень.

– А что ты предлагаешь?

Паренек бросил настороженный взгляд на сопровождавшего их офицера и, наклонившись к товарищу пониже, произнес:

– Думаю, как приземлимся, надо идти к своим.

– Ага, нас там ждут с распростертыми объятиями. Свои же и порешат.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Петька, светловолосый парень лет тринадцати. – Я, по крайней мере, возвращаться обратно к фрицам не намерен.

– Тебя же убьют! – ужаснулся Мишка.

– Какая разница, кто убьет: наши или немцы? Зато не буду чувствовать себя предателем. Решай, ты со мной или нет?