Столичный доктор. Клятва врача
- -
- 100%
- +
В итоге товарищество «Российский медик» приобрело название и необходимые бумаги. Как подготовят всё, пришлют на дом. Всем участникам.
Поехали отпраздновать это дело легким обедом в «Славянский базар». А что, в «Стрельне» мы с профессурой отметились, да и ехать туда дальше. Романовский молчал, и только когда нас усадили в тихий уголок, спросил:
– Делом заинтересовались? Слишком уж гнулись перед тобой.
– На самом верху. Поэтому в правлении будут люди оттуда.
– Уж лучше бы по рублю письмоводителям, – грустно улыбнулся мой коллега. – Но эти… запах денег чуют…
– Очень уж велик куш, чтобы просто так это дело на самотек пустили.
Дмитрий Леонидович осознал масштабы только после сеанса занимательной арифметики. Весть о вероятной грядущей монополии, хоть и на непродолжительное время, заставила его пойти на нарушение этикета – он налил себе водки из графина, не предложив мне, и выпил.
– Не страшно?
– Будем работать, – заявил Романовский. – Кто, если не мы?
– Хороший тост, такое грех не взбрызнуть.
Смех у нас обоих немного нервный получился, но никто и не обещал, что будет легко.
– А я ведь статью написал о новом методе лечения. Посмотришь?
– Ну давай, пока мозг еще гулять не ушел.
Хорошая статья получилась. Мол, после открытия возбудителя и определения его свойств возникла мысль использовать некоторые свойства спирохеты для лечения сифилиса. Сейчас ведутся окончательные исследования, и результаты будут представлены научной общественности.
– Вычеркивай все про лечение. Ничего конкретного.
Лицо доктора вытянулось.
– Как? Мы же должны…
– Никому и ничего мы не должны. Если бы не наш пьяный разговор и последующая догадка, сколько лет бы еще прошло, пока другие нашли и возбудителя, и терапию?
– Но ведь возникнут вопросы, нас обвинят в утаивании.
– Метод в разработке, обходится пока слишком дорого. Можно даже брать расписку с пациентов, что они предупреждены об экспериментальном характере терапии. Это не геморроидальные свечи с новой рецептурой…
Романовский страдал. Теперь лицо сморщилось, добавились новые складки, даже усы как-то вразброд пошли. Он снял пенсне, положил на скатерть перед собой.
– Только мы удешевим лечение, чтобы оно стало доступно всем, тут же передадим всем желающим рецептуру. Да хоть за рубль, пусть лечат. А нам нужны средства на исследования. Когда получим препарат из плесени, это всё, – показал я на черновик, – покажется детским лепетом.
– Ну разве что так…
Да, недоволен остался Дмитрий Леонидович. Продавил я начальственным авторитетом. Но ведь понял, что для дела стараюсь. Но и он не так прост, не со студенческой скамьи пришел, репутацию уже заработал, сам кого хочешь убедить в нужном ему способен. Склифосовский его чуть ли не самым ценным сотрудником считает. Ладно, будем искать компромисс, как без этого?
– Подумай, какой путь обычно лекарство проходит? Сначала испытывают на нищих. И только после этого, завернутые в красивую упаковку, они попадают чистой публике. А у нас – наоборот. Почти без испытаний, наобум мы сейчас будем выверять дозировку и длительность лечения на самых богатых.
* * *Сборы в поездку в составе свиты великой княгини – совсем не то, к чему привык обычный человек. Нужен инструктаж. Поручили дело знакомому мне Фоме Аникеевичу, дворецкому. Где он нашел инструктора, даже знать не хочу. Явно из стратегического резерва. Ко мне прикрепили какого-то мелкого клерка, не то библиотекаря, не то спеца по этикету, не знаю, кем он числился. Он явно застал коронацию Павла Петровича. А может, и его батюшки, императора Петра Федоровича, который после скончался от геморроидальных колик, что бы это ни значило. Внешне он напоминал ожившую мумию: на черепе, обтянутом кожей, густо покрытой пигментными пятнами, не осталось никакой мимики. К тому же рот у него не закрывался, являя всем желающим зрелище зубных протезов, выполненных из слоновой кости с резиновой основой. Очевидно, тучные годы моего наставника, Аркадия Фомича Зеленова, прошли давно, и протезики явно износились, а потому постоянно выпадали, нагло вылетая изо рта. Хотя зубоносца это вовсе не смущало, он устанавливал их на место и продолжал выедать мне головной мозг.
Дикция у деда была – легендарное причмокивание Леонида Ильича нервно курило в сторонке. Короче, я страдал. Все четыре раза. Наивно подумав, что дело можно решить путем мелкой коррупции, я сунул ему пятьдесят рублей. Денежка исчезла в ту самую секунду, как попала в поле зрения деятеля, но он почему-то подумал, что это оплата более подробных объяснений. И когда Аркадий Фомич решил протез верхней челюсти заглотнуть, я даже засомневался, стоит ли что-либо предпринимать. Спасло препода осознание мною факта, что следующий начнет всё сначала.
Зато я узнал всю правду про поклоны, обращения, темы разговоров, категорические запреты и несомненные обязанности. Думаю, знания эти проистекали из времен настолько древних, что никто и не помнит уже. Спрашивать что бы то ни было оказалось глупой затеей – во время излияния света истины у препода возникала избирательная глухота. Слышал он только то, что ему было надо. Всю эту ерунду я должен был записывать и показывать конспект, так что развлечь себя рисованием дамских силуэтов или изобретением сложных геометрических узоров не получалось.
Но я стойко перенес всю эту хрень. Запоминать ничего не собирался, здраво рассудив, что коль скоро мои попытки сыграть в этикет до сей поры скандала не вызвали, так нечего чинить то, что и так работает.
* * *Осталось дело за малым – собраться. Как хорошо, когда ты богатей, у которого есть слуги, которым можно делегировать… Так что сборы мои свелись в основном к инструкциям из серии «едем на две недели». Кузьму мне разрешили взять с собой, поэтому запоминать, где там что лежит и в каких количествах, смысла не было. Вот грозила бы мне участь быть обслуживаемым принимающей стороной, то задумался. Приставленный лакей может потянуть всё что угодно. Плавали, знаем. А Кузьма падок исключительно на спиртное, а в поездках и от того отказывается, разве что на ночь немного, чтобы кошмары не снились.
Сам Кузьма, которого кухарка не то со страху, не то в шутку назвала господином Невстроевым, был подстрижен и одет в новую одежду. Никаких портных, готовое платье с подгонкой по фигуре в присутствии заказчика. Теперь у меня сильно помолодевший и местами симпатичный слуга. А что, я вам личный медик, или погулять вышел? У меня тоже всё должно быть красиво и солидно.
За сборами пришел понаблюдать Жиган. После приснопамятного пожара я его не видел, поэтому пропустил, когда он подстриг волосы и бороду. Сейчас он напоминал не разбойника с большой дороги, а бывшего военного (шрам же), который служит приказчиком. Не так страшно, на первый взгляд, но пугал он народ не космами и взъерошенной бородой под глаза. Одежду вот не поменял, но надеюсь, это он исправит к моему возвращению. Ведь к рекомендации насчет парикмахера он прислушался.
Хитрованец стоял на пороге долго, я даже успел привыкнуть к вздохам, которые он издавал время от времени. Но не торопил. Раз пришел, пусть сам решает, когда говорить.
– Вот, Евгений Александрович, раз едете в дальние края, надо вам в дорогу… Народ там всякий, говорят, и злой случается. Неспокойно. Так что от меня. От всего сердца, так сказать.
Он подошел, поставил на пол сидор, который, оказывается, держал в руках незамеченным, и достал подарок. Первой показалась деревянная коробка. Жиган открыл ее передо мной. Надписи на буржуинском «Смит энд Вессон», ну и сам аппарат. Красивый, собака. Вороненый, с матовым блеском, блямбой с красивым вензелем на рукоятке. Покажите мне представителя мужского пола, который, увидев такое, не возьмет игрушку в руки? Даже будь он трижды пацифист? И я не отказался. Тяжелый, собака, как бы не килограмм. И это без патронов.
– Сорок четвертый калибр, значит, самовзвод. Надо вот тут…
– Я знаю, – оборвал я его. – Сколько потратил?
– Подарок, сказал же. Обидеть хотите? Вы мне жалованье платите, на всем готовом тут у вас. Могу себе позволить, – с гордостью сообщил он. – Так, тут всякие прилады для чистки, книжечка по уходу, значит. И вот еще патроны, десять пачек… – Он начал выкладывать на стол одну за другой глухо стучащие о дерево картонные коробки.
– Куда мне сколько? На войну собираюсь, что ли? Ну, отстреляем сейчас для пробы… Кстати, где?
– Так в подвале, – сразу предложил Жиган. – Там в это время и нет никого.
Глава 6
Поезд двигался с завидной скоростью, заметно опережая черепах, но уступая при этом бегущей курице. Сам видел, так что не преувеличение. На каких-то участках разгонялся посильнее, но все равно немного подбешивало. Особенно поначалу.
Ехали мы довольно скромно. Не инкогнито, но и без лишней суеты. По крайней мере встреч с населением во время стоянок не предвиделось. И хлеб-соль Лизе не вручали. Так что поездка была сугубо неофициальной. Сама великая княгиня занимала салон-вагон. Не одна, вместе с племянниками, детьми великого князя Павла Александровича.
Девочке Маше – лет пять, наверное, мальчику Диме и того меньше. Насколько я смог выяснить, единственный язык, который знали эти милые крошки, был английским. Как я ни старался, но заметить в этом симпатичном пацане внешние признаки участника политического убийства, совершенного группой лиц по предварительному сговору, не получалось. Ничего, как говорится, не предвещало.
Детей круглосуточно опекали две английские няньки, типичные для своей профессии краснолицые старые девы, страшные, как атомная война. Подозреваю, что англичане долго занимались селекцией обслуги, которая не представляла бы даже теоретической угрозы семейному очагу.
Во втором вагоне ехали сопровождающие лица. Нет, не личный врач. Более нужная публика: камердинеры, лакеи, служанки, охрана. Третий был обычным вагоном первого класса, я в таком в Петербург ездил. Вот там я и разместился. Кроме меня были еще всякие разные, примерно одного со мной ранга – чуть выше истопника, но ниже фрейлины.
Соседи по вагону считали себя почти небожителями и с выскочкой вроде неведомо откуда взявшегося докторишки общаться не планировали, дабы не случилось урона чести. Я не особо и стремился. У меня была с собой кой-какая литература, позволявшая скрасить неизбежную скуку. Во-первых, «Отчет о путешествии по Кавказу» Николая Ивановича Пирогова. Чтение не для чувствительных. Маленьких детей и беременных просим удалиться. Подзаголовок путевых заметок обещал полную статистику ампутаций, статистику операций, произведённых на полях сражений и в различных госпиталях России с помощью анестезирования. Очень хорошая книга. Некоторые места по три раза перечитал. Кроме того, в моем распоряжении были третий и четвертый тома пироговского же атласа топографической анатомии. Отличное чтение, несмотря на латынь. Великолепные иллюстрации, наводящие на мысли, с одной стороны, о компьютерной томографии, а с другой, вызывающие бесконечное уважение к служителям, которые таскали замороженные трупы и распиливали их послойно задубевшими пальцами. Виделся художник, который делал зарисовки, дыша в сторону, чтобы конденсат не оседал на бумагу и не портил работу. И сам Николай Иванович, имя которого стояло на обложке.
Как вернусь, первым делом заточу Вацлава Адамовича Моровского в самый дальний закуток нашего подвала, обеспечу там едой и питьем по полной, дабы никакого дискомфорта не чувствовал, и в качестве развлечений предоставлю атлас топографической анатомии. Я не садист, распоряжусь, чтобы все тома в наличии были. Через месяц выпущу, конечно. Потому что нельзя своему руководителю в дорогу пихать учебники и рабочий отчет, хоть и художественно оформленный, полувековой давности! Я-то думал, он мне журнальчиков набросает, чтобы я изучал достижения коллег и стратегически мыслил, где еще раз уделать широкую медицинскую общественность.
Выручил меня Кузьма, обитавший в четвертом вагоне. Там собрали всех, кто не подошел для первых трех. В ответ на желание что-то почитать он притащил мне книгу, и я получил возможность впервые после учебы в седьмом, что ли, классе средней школы прочитать сочинение Михаила Юрьевича Лермонтова «Герой нашего времени». Очень вредная книга. Из-за нее может сложиться впечатление, что в армии решительно нечем заняться. От скуки господа офицеры вынуждены воровать местных красавиц, стреляться на дуэлях и резаться в картишки. Хреновый, значит, командир у него был. Прибыл драный прапор, да еще и после залета в столицах, – организуй ему службу так, чтобы у того одна только мечта осталась – поспать вволю и сапоги стянуть. Дежурным по части сутки через сутки, взвод новобранцев ему, да с самыми негодными сержантами, и дрючить каждый день за их залеты. Через месяц уже не то что про красавиц, имя свое забыл бы. А то носятся как дурень с писанкой с этим Григорием. Честное слово, зла не хватает.
Еще я примерно сто раз разобрал, почистил и собрал свой револьвер. Испытания в подвале, несомненно, войдут в свод легенд «Русского медика». Несмотря на обширность площадей и внушительную кубатуру, убежали мы оттуда после первой серии выстрелов. Сразу видно – Жиган ни разу не стрелок. Руками привык. Зашел в оружейный магазин, ему и продали «самый лучший револьвер для барина». Дымный порох – это, извините, не только громкий звук, но и неплохое химическое оружие. Отличное средство раздражающего действия в закрытых помещениях. Но зато я теперь знаю, как заряжать, разряжать и чистить. Книжечку, кстати, я тоже изучил. После нее к атласу приступил.
Ну и вагонный медицинский пункт организовал. Измерить температуру, давление, послушать легкие, пощупать живот… Я пользовался известной популярностью. И даже назначил два плановых грыжесечения. После возвращения. Так как обе грыжи принадлежали самым рафинированным выпендрежникам, которые считали, что оказали мне большую честь, предоставив возможность исследовать их пах, то их носители будут приятно удивлены ценообразованием на плановые оперативные вмешательства в «Русском медике».
Было произведено аж одно настоящее оперативное вмешательство. Великая княжна Мария Павловна решила проверить правдивость рассказов Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена и сунула себе в нос вишневую косточку. Наверняка планировала вырастить дерево и есть свежие вишни не отходя от кассы. Нам удалось убедить ее императорское высочество в бесплодности затеи, и я восстановил проходимость правого носового хода. Косточку Маша забрала на память и удалилась в сопровождении краснолицых церберш, хихикая над моим произношением, весьма далеким от оксфордского.
Собственно, моя медицинская деятельность была единственной возможностью свидеться с Лизой. Количество обслуги, которая постоянно терлась возле нее, превышало все самые смелые фантазии. Если из моего купе на время осмотра эти клуши и выходили, то уши греть не переставали ни на секунду.
Все, что удалось, это однажды вечером вместе постоять у окна.
– Как темно! – пожаловалась княгиня, разглядывая придорожные окрестности. – Ни одного огонька.
Именно в поезде понимаешь, настолько огромна Россия и насколько она не обустроена. Редкие деревеньки с дымящимися трубами, еще более редкие полустанки. Иногда небольшие церквушки. Встретишь крестьянина в телеге – уже радость. Впрочем, Ростов произвел сугубо положительное впечатление. Мосты, красивый вокзал. Ну и общая деловая суета, которую удалось поразглядывать в деталях, пока наш поезд бункеровали и заправляли водой.
– Проведут электричество – будет посветлее, – утешил я Лизу. – Поставят вдоль дорог фонари, можно будет даже подсветить церкви.
– Это как? – заинтересовалась княгиня.
– Ну направить фонарь снизу вверх на купола. И всех делов.
– Дорого будет стоить! – покачала головой Елизавета.
– Сначала да. Но потом, когда настроят много электростанций, станет дешевле.
– Да кто же их будет строить? Частный капитал? В этой пустоши?
Коммунизм в России – это всеобщая грамотность плюс электрификация всей страны. Я задумался. А нет, ошибся. Вместо грамотности – советская власть, кажется.
– Если частный капитал поддержит власть… Я бы и сам вложился. От новых лекарств пошли хорошие деньги. Создать бы попечительский фонд да попросить освобождение от податей лет на пять-семь…
Княгиня засмеялась:
– Даже тут ты думаешь о работе! Мы едем на воды отдыхать…
Лиза накрыла на поручне мою руку своей. Какой-то разряд мигом прошел между нами. Я оглянулся вправо, влево… В коридоре, как ни странно, никого не было. Приобнял женщину за талию, поцеловал в шею. Потом, когда Лиза вздрогнула и повернула ко мне голову, нашел ее губы. Они были мягкими и зовущими.
Где-то вдалеке стукнула вагонная дверь, я с сожалением отстранился.
– Это… это был мой первый настоящий поцелуй, – тихо произнесла княгиня. – Меня всю… прямо в жар кинуло.
По вагону пошел проводник, разодетый в ливрею.
– Меня тоже… – прошептал я, еще больше отстраняясь. – Пойду к себе.
* * *Жар никак не проходил, пришлось в купе устраивать себе тренировку по ушу. Уворачиваясь от стола и стульев, выполнил малый комплекс форм и стоек, потом помедитировал. Все равно особо не помогало.
Позвал Кузьму:
– Ты уже свел знакомство с дворецким князей?
– А как же! Распили фляжечку. Фома Аникеевич даже приказал повару сделать нам закуски. А тот уже и эти японские роллы намастрячился крутить! Принести?
– Не откажусь. Ты мне вот что скажи. Что обо мне говорят при «белом» дворе?
Почему-то именно этот цвет закрепился за двором Сергея Александровича.
– Молятся на вас! Истинно вам говорю, барин. Как вы появились подле княгини, так она вся расцвела прямо. Говорят, что у вас есть какое-то тайное лекарство… Фома Аникеевич даже слово мудреное употребил.
– Какое?
– Па… панагея?
– Панацея.
– Точно!
Я засмеялся. Эндорфины и гормоны – вот и вся панацея.
– Ладно, неси роллы. Ужинать пора.
* * *Всё кончается, даже длинная дорога. Содержимое четырех вагонов вывалилось на перрон в Пятигорске. Не сразу, конечно. Обеспечивая инкогнито, там собрались: городской голова, полицмейстер и прочие лица, которых сочли возможным допустить к сугубо неофициальной встрече.
Впрочем, с этими Елизавета расправилась быстро: поклоны, поцелуи рук, короткий диалог, после которого лицо местного мэра приобрело выражение, сочетавшее радость и озабоченность. Наверное, грядет ужин в узком, сотни на две лиц, кругу. Или бал?
А потом все начали загружаться в подходящий для них транспорт, предоставленный встречающей стороной, и выезжать на места дислокации. Я отошел в сторону, здраво рассудив, что лезть в неизбежно возникшую толкотню смысла нет. Чуть раньше, чуть позже – какая разница. После изучения «Отчета о путешествии по Кавказу» и стократного раскладывания пасьянса «Косынка» вручную я познал дзен. Скукой меня не испугать, равно как и ожиданием.
Интересно, а что от меня надо начальнику Пятигорска? Потому что он выдвинулся ко мне в сопровождении еле поспевающего следом паркинсоника.
– Разрешите представиться, Федор Яковлевич Богданов, доктор медицины. По совместительству городской голова.
Низенький, с большой залысиной… Голова постоянно вытирал потный лоб платком, смотрел на меня снизу вверх с каким-то непонятным почтением.
– Баталов Евгений Александрович, экстраординарный профессор. Для меня честь познакомиться с вами, ваше высокородие.
– Всего лишь высокоблагородие, не дорос чинами еще, – ответил мэр. Впрочем, мелкий прогиб засчитан, улыбка стала гораздо шире. – Позвольте представить моего спутника. Смирнов Семен Алексеевич, доктор медицины, тайный советник. Очень хотели с вами познакомиться.
– Ваше превосходительство, – поклонился я.
Этого они явно для мебели взяли. Вряд ли в Пятигорске и окрестностях в изобилии обитают чины третьего класса. На отдых приезжают, но не живут. А тут вытащили пожилого человека, страдающего паркинсонизмом, ради секундного показа великой княгине. Впрочем, он рад, не каждый день такое случается, можно и потерпеть.
– Остановитесь у меня, – порадовал мэр. – Отказа не потерплю. У нас во дворе замечательный флигель. К тому же это буквально в двух шагах от дома Евдокимовой, в котором остановилась великая княгиня.
Что же, таким образом я получаю жилье рядом с работой, избавляюсь от хлопот по столованию, и случись что, начальство неподалеку, да еще и в хороших отношениях. Нормальный вариант.
– Почту за честь, – улыбнулся я.
Начальник тут же подхватил пенсионера под руку и потащил туда, где уже рассасывались приехавшие. Я последовал за ними. Мне теперь и переживать не о чем.
Так и случилось. Тайного советника усадили в его повозку, попрощались со всем вежеством, и Богданов показал мне на стоявший в стороне фиакр.
– А вот и наш экипаж.
– Одну секунду, я скажу слуге, куда везти вещи.
– Да уже везут на место, не стоит беспокоиться, – махнул рукой мэр, довольно усмехаясь собственной расторопности. – Поехали.
* * *В этих местах мне довелось побывать раза три в «прошлой» жизни. Как рассказывал какой-то местный, в Кисловодске – деньги, в Железноводске – пенсионеры, а в Пятигорске – молодежь и движуха. Такая вот российская Ибица. Вряд ли сейчас здесь имеется хоть один ночной клуб, да и на местном рынке торгуют большей частью изделиями местных мастеров, а не турецким ширпотребом. А в остальном разницы не очень много. Наверное, если в двадцать первом веке каким-нибудь образом убрать многоэтажки и машины, то получится примерно та же картинка.
Правда, посмотреть пока удалось не очень много – от железнодорожной станции и до резиденции городского главы путь оказался недалек. Но меня провезли по Графской улице, показав дом Евдокимовой. Вполне себе симпатичный двухэтажный дом за оригинальной оградой из стволов трофейных ружей, захваченных графом в бытность его генералом. Число своеобразных штакетин – четыреста восемьдесят восемь, сообщил Богданов. Наверняка ограда вызывает неизменно теплые и светлые чувства у некоторой части местного населения.
Сам генерал умер довольно давно, лет двадцать назад. А вот графиня скончалась совсем недавно и завещала особняк под женскую гимназию. Вот выедет Елизавета Федотовна, и начнут заносить глобусы и крепить на стены классные доски. Естественно, такое соседство вдохновит…
Я после таких слов слушать перестаю автоматически. Что-то срабатывает в мозгу полезное, и я на несколько минут погружаюсь в сенсорную афазию. Но дорогу от знатного забора и до особняка Богданова запомнил. Не обещанных пара шагов, метров пятьдесят, наверное, или даже все семьдесят. И улица аж через одну, Царская. Центральная, кстати. Вот тут и порадуешься отсутствию цивилизации. Ночные гонки местной золотой молодежи на тонированных заниженных «Приорах» мне не грозят, спать буду спокойно.
Только успел расположиться и переодеться, решил сразу, пока меня не начали утомлять гостеприимством хозяева, сходить на Графскую улицу. До обеда время еще есть, а вещи Кузьма и без меня разложит, нечего ему мешать.
Фасад двухэтажного дома, украшенный балконами, смотрел на юг. Наверняка вид из окон шикарный. Многочисленная прислуга бурно осваивала флигели, передвигаясь между ними и основным зданием муравьиными колоннами. Я лишний раз порадовался, что меня взял на постой мэр. Меньше любопытных взоров с неизбежными докладами куда следует о частоте физиологических отправлений и пищевых предпочтениях.
В холле внизу меня встретил Фома Аникеевич. Будто ждал. Вот и славно, сейчас он мне проведет экскурсию по зданию будущей гимназии.
Начальник над всеми слугами не подвел. За столь короткий срок он освоился в доме так, что складывалось впечатление, будто он не с нами приехал, а приглядывал за квартирьерами недели две как минимум. Мне продемонстрировали кухню, библиотеку, людскую, спальни временных хозяев и детскую. Если честно, я даже не пытался подсчитать количество комнат. Десятка два, не меньше. Хорошо жили графья, молодцы. Дом построили на загляденье и поддерживали в нем должный порядок. По крайней мере нужды даже в косметическом ремонте я на первый взгляд не заметил.
Потревожили на секунду Лизу, которая, в отличие от меня, пустить разборку кофра с драгоценностями и украшениями на самотек не могла никак. Я был удостоен милостивой и весьма дружелюбной улыбки, краткой беседы о собственном устройстве и передачи поклона семейству городского головы.
После этого Фома Аникеевич потащил меня в сторону от магистральных путей и парадных входов и показал открывающуюся за неприметной дверкой узенькую лестницу. Постояв наверху, я был увлечен своим спутником вниз, в самый подвал, где он открыл еще одну дверцу, за которой оказались ступеньки, ведущие на поверхность.
– Вот, господин профессор, – почему-то смущаясь, подал он мне ключ, – это вам. Ночью здесь никого не бывает, но сами понимаете… Прошу быть очень аккуратным!