Способ изучения узоров снежинок на дворовых котах. Короткие рассказы
- -
- 100%
- +
Мы ехали, и вечернее солнце играло за обочиной в трёхлитровых банках, стоящих у ног берёз. Берёзы, будто тетки на рынке, за бесценок отдавали свои слёзы.
— Ну и зачем столько? — недоумевала мелкая. — Кто выпьет? Только болячек деревьям наделали.
И так много было в словах её жалости к этому простору, быть может, чересчур правильного, навязанного когда-то взрослыми в формулировке «так надо». А в голове моей всё равно стучало: не зря все, блин. Не зря. И эти походы в лес, и сайты с жуками-богомолами-лисами. И полный портфель листьев, набранный по дороге из школы. И притаскивание в телефоне изображения старенькой велосипедной звездочки, которая вся в паутине «ну ты же любишь такое?»
В лесном прогале свернули с трассы, заглушили мотор. Дорога, вильнув, уходила в перелесок через поле. Барышня ринулась собирать на просёлке дождевых червяков, которых так много после дневного дождя. Проделывала в пашне для них дырочки и засовывала «иди домой, иди». И такой вокруг запах стоял земли и неба… Всхлип после плача — вот какой был в тот момент мир.
А вечером жгли в саду костёр. Дым пьяненький, нагловатенький — «ну, ладно, чё ты» — вился вокруг извилистых станов, зазывал фруктовые деревья на вальсы. Вышибал у старых вишен слезу. И ни одна груша ему не отказывала.
Мелкая поджигала кончик прута, и махала им, высекала из воздуха хлёсткое, поддерживая огонёк.
— Эх, и нравится мне вот такой звук!
Все дружно ругали её: в глаз попадёшь, за шиворот уронишь. А она всё равно.
Уже и угли осоловело подёрнулись, стали задрёмывать. А мы все сидели и сидели с тёплыми лицами, говорили. И в простых словах тех, которые, в общем-то, ни о чём, был и другой, вполне себе ясный, посыл: «Как хорошо, что мы есть друг у друга. И как здорово жить на свете».
Вернулся с добычи скворец. Нырнул в дырку, разгрузился. Сел на ветку и стал думать, что он лягушачий хор. Потом поперхнулся, осекся, и немедленно вжился в роль удалого соловья.
В ножички
Ночью приехал Вован, сказал, что из коровы лезет мёртвый теленок. А все пьяные. Охота же вчера только открылась. Лёха вызвался и ехал с ним через лес по невидимым лужам-рекам.
На ферме они стали вытаскивать по частям теленка из плачущей коровы. По частям, потому что он там умер.
У коровы буквально текли слезы. Вована и Лёху рвало от запаха. Внутри ломались косточки плода. Вытащили, кинули в пакет, и поставили к выходу. А корова всё равно металась по клетке и искала, и трубила. И что-то жгло у Лёхи в груди.
Он вышел в туманное утро, закурил, и вспомнил её слова, когда она в его квартире надевала свои тянущиеся колготки:
— Блин. По-другому нельзя, что ли? Почему, ну почему обязательно нужно влюбляться? Почему человек предсказуем, как робот?
Эти слова она, конечно, адресовала себе.
«Забей», — хотел сказать он. Промолчал.
В тумане, за фермой, у невысоких, набухших бордовыми почками берёз, токовали тетерева. И этими своими, ничем не примечательными «песнями», сводили его с ума. Маленьким таким ножичком, как в детской игре, расчерчивали сердце на своё и чужое.
Прямо в рай
А в начале апреля наступят драгоценные ночи в деревне. Все до одной. Когда затопил печки. Размял в пальцах сигарету, вышел на внутреннее крыльцо, что ведет в сад. А над крышей стая гусей, летят — переговариваются. А потом весь клин становится виден — в зеленоватой полоске от ушедшего часа четыре назад солнца.
Из лощины за садом — запахи талой воды и трав прошлогодних. Такие тонкие, едва ощущаемые, как детство. С далекого поля протрубит журавль и резко умолкнет, как будто кто-то из старших «тихо ты, люди же спят» отвесит ему подзатыльник. И станет слышно, как с ветки березы, что у крыльца, капает. Как весело звенит внизу, где трава покрыта крупинками заморозка, вода в ручье.
— Пролетели как прямо в рай. Хоть беги за ними, — говорит мне из темноты голос.
— Блин! Коля! — говорю я, чувствуя, как от неожиданности волной по спине проходят мурашки.
— А я смотрю от реки огонёк разгорается и гаснет. Разгорается и гаснет. Думал, уж светляки, — появляется с огородов Коля Пушкин. Хотя никакой он теперь и не Пушкин. Сбрил бакенбарды. И осталось в деревне у него одно только прозвище — Дьявол.
— Ты чего тут? — спрашиваю.
— Чо, б.., чо. По делам иду, — говорит он немного в нос.
— В полпервого ночи?
— Ну, да…, говорю ж те, думал, светляки прилетели.
Так и не сказал, ушлый, чем он ночью у протоки мается. Попросил сигарету и так смешно курил, не вдыхая в себя, выпуская струю в напитанное предчувствием скорого ежегодного праздника небо. Так значительно молчал при этом, будто с неба должен был упасть камень. С запиской о том, как жить и что делать.
С днём рожденья, мама!
Кто не помнит такие дни, когда родители еще на работе, а ты можешь пока делать, что хочешь.
В комнате полутьма, синий всполохи, два мальчика лет восьми и девяти играют на приставке в хоккей.
Звякает ключами пришедший отец, заглядывает в комнату.
— Мм, хоккей? Ноги не болят? — усмехается он.
— Ноги. Не болят, — театрально трогает младший Димка скулу. — Мне тавгай из севиной команды чуть челюсть не вынес на лед.
Папа вздыхает:
— И когда до вас дойдет, что реальность куда богаче и круче виртуальности. Эх, я бы щас свой «Ботас» напялил, клюшечку тряпичной черной изолентой обмотал и такого бы на пятачке дал жару. Левая точка вбрасывания моя любимая позиция, с этих четырех метров в правую верхнюю «девятку» — моя коронка. У меня даже кличка одно время была —«девятина». Ладно. У мамы скоро день рожденья, что дарить будете?
Сева, не отвлекаясь от игры:
— Открытки нарисуем.
Дима:
— Да ну, каждый год эти открытки. Скучно. Надо скреативеть. Хэнд-мейд, но какой-нибудь такой с задумкой, веселый.
В этот момент в ворота диминой команды влетает шайба.
Папа:
— Вне игры было. Вообще, я просто напомнить.
Оба мальчика хором:
— Да помним мы, помним.
Вечер накануне дня рождения. Приоткрытая дверь в ванную комнату, но самих ребят не видно. Полумрак, мало света. Тени совершают какие-то движенья.
Сева шепотом:
— Э, ты че халтуришь? Глаза надо выковыривать. И тщательней, чище работай. Нож другой возьми.
Дима:
— Глаза. Я те че, маньяк?
Через время ребята также впотьмах сидят уже у настольной лампы, возятся, колдуют, вытворяют что-то. Слышны только звуки и тоже не в полный голос.
Сева:
— Ай, черт. Я хэнд поранил.
Дима:
— Мейд, мейд давай.
Утро. Из ванной комнаты слышен громкий хохот папы и мамы.
Дети бегут туда. Папа с мамой стоят поддерживая друг друга, чтоб не упасть от смеха.
Ночью парни начистили половину ванны картошки.
Папа:
— Целф мешок фиганули? Как вы его из кладовки-то дотащили?
Дети в один голос:
— Волоком.
Мама: — Идите сюда, затейники вы мои.
Обнимает обоих.
Те хмуро.
— С днем рожденья, мама!
Целуют ее в обе щеки.
Папа:
— Сегодня свои кулинарные способности под кодовым названием блюда из картошки продемонстрируют жители всего нашего подъезда. Пойду раздам. А то как-то надо еще и в душ сходить.
Мальчики маме:
— Но это еще не все.
Папа с двумя ведрами картофеля задерживается в дверях.
Пацаны приносят маме кожаные перчатки.
Мама:
— Боже мой, ребята!
Глаза на мокром месте.
— Это же настоящая кожа. Какие вы у меня молодцы.
Сева:
— Сами сшили.
Дима:
— Все руки искололи.
Мама:
— Я так счастлива. Сейчас их и надену. Давайте, бегите завтракать. А мне сегодня пораньше нужно на работу. Вечером у нас пир горой, не забудьте.
Счастливая, хватает с вешалки плащ, надевает на ходу.
Мама идет по городу, улыбаясь. Ее обгоняют люди, пристально смотрят на нее, тоже улыбаются.
Мама не идет, а почти летит.
В офисе коллега:
— Оль, а че это у тебя на спине?
Мама не задумываясь:
— Крылья.
Снимает плащ, разглядывает его, там четыре вырезанные ладони.
Мама начинает хохотать.
— Вот это и называется, подарок своими руками.
След велосипедных шин. Этюд
Просёлочные дороги — это очень волшебная субстанция.
Их можно двигать, но они десятилетиями на одних и тех же местах. Потому что прокладывались тоже десятилетиями, и вот эта кошеляющаяся кривая — самый прямой путь. Попробуешь срезать — проплутаешь бестолку, морду себе непроходимыми ветками в ручьях обдерёшь, увязнешь, и в который раз убедишься, что никакое татаро-монгольское иго давно уже здесь невозможно.
А потом вернёшься туда же, откуда ушёл или уехал.
Рассказать эти дороги, толком объяснить (куда и какая из них ведёт) зачастую не может ни один абориген. Чего-то начнет про бакалдины, повёртки, рукава, лощины, калды, и обязательно уведёт в другую совсем степь…. Чего уж тут на «Гугл» пенять.
Существует мнение, если все эти грунтовки знать — можно по ним, не выезжая на шоссе, доехать, скажем, до штата Гонолулу и даже обратно. Но нам туда не надо.
Сейчас проселки укатали. Они блестят. На закате или при луне. Это очень красиво.
Путешествовал по этим красивым дорогам и я. На велосипеде. Без цели. Совершенно один. И был при этом дико счастлив.
«В пятницу легко любить жизнь, — говорил как-то мне один прекрасный алкоголик со степенью доктора наук. — А знаешь почему? Правильно! Потому что впереди суббота и воскресенье».
У меня же вообще пока была среда и впереди все выходные.
Я ездил по этим дорогам, и спугивал в озерах цапель, они взлетали над гладью, а капли с их ног падали, оставляя маленькие круги. По лощинам и долинам бешено цвели сирени и вишни, а в них копошились и щёлкали уже соловьи. Как всё быстро наступает и проходит… Сначала я думал, что рано, и вообще с какой это стати здесь соловьи? А с такой. Соловьи живут, где хочут, как дух святой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.