О постоянстве во времена общественного зла (1583)

Глава 4

Определения постоянства, выносливости, здравого смысла, мнения. Как упрямство отличается от постоянства и отходит от него, так и уныние отличается от стойкости.

Возвышенный этими словами Лангия до некоторой степени, я сказал: «Твой совет возвышен и благороден, и я пытаюсь сейчас выступить и подняться, но, подобно тем, кто стремится в мечтах, мои усилия тщетны. Не стану лгать, Лангиус. Я все время возвращаюсь на родину, чьи общественные и личные заботы связаны с моей душой. Прошу тебя, отгони злобных стервятников, терзающих меня, и сними цепи тревоги, которыми я навеки прикован к этому Кавказу». Лангий сказал: «Я освобожу тебя от неумолимого стервятника и, как новый Геракл, освобожу твоего Прометея. Только слушай и внимай. Я призвал тебя к постоянству, xxvll Липсий, и в постоянстве я вижу твою надежду и оплот безопасности. Постоянству ты должен научиться прежде всего. Постоянство, провозглашаю я, – это несокрушимая и непоколебимая сила души, которую не рождают и не опускают внешние силы или удача. Под «силой» я подразумеваю прочность, заложенную в душу не простым мнением, а способностью к суждению и правильным рассуждениям. Я хочу, чтобы прежде всего была исключена непреклонность (возможно, ее лучше назвать «упрямством»), потому что это тоже сила упрямой души, но сила, порожденная ветром высокомерия и репутации. И это сила только в одной части. Ибо упрямые мешки с ветром нелегко смирить, но очень легко поднять, подобно парусу, который, наполнившись ветром, опускается с трудом, возвышается и прыгает сам по себе. Такова ветреная сила тех, чье происхождение – от высокомерия и переоценки собственных достоинств, а значит, от мнения. Но истинная мать постоянства – это выносливость и смирение души, которые я определяю как добровольное и непреклонное перенесение всего, что бы ни происходило с человеком или не происходило от него. Когда это делается с полным основанием, это тот корень, на котором держится самый величественный дуб. Остерегайтесь этого, чтобы мнение не наложило на вас то, что оно предлагает вместо выносливости, а это часто уныние и своего рода паралич ослабленной души, по сути, порок, источником которого является презрительная оценка самого себя. Добродетель же идет по срединному пути и внимательно следит за тем, чтобы в своих действиях ничего не упустить и не переборщить. Ведь она обращается к весам одного лишь разума и считает их нормой и критерием собственной ценности. Правильный же разум есть не что иное, как истинное суждение и восприятие человеческих и божественных дел (в той мере, в какой божественные дела касаются нас). Мнение же есть противоположность ему, недостоверное и обманчивое суждение о тех же вещах.

Глава 5

Откуда берутся разум и мнение. Сила и власть каждого из них. Одно ведет к постоянству, другое – к слабости.

Поскольку из этого двойного источника (я имею в виду мнение и разум) проистекает не только сила и слабость души, но и вся похвала и порицание в жизни, я думаю, что сделаю доброе и полезное дело, если немного подробнее расскажу об источнике каждого из них. Ибо как шерсть должна быть подготовлена и окрашена некоторыми другими жидкостями, прежде чем она приобретет свой окончательный и наилучший цвет, так и твоя душа должна быть обусловлена этими словами, Липсий, прежде чем я всерьез окрашу ее в пурпур постоянства. От твоего внимания не ускользнуло, что в человеке есть две части – тело и душа. Одна из них более благородная, представляющая дыхание и огонь, другая – более низменная, представляющая землю. Эти части вас соединены вместе, но неким диссонирующим согласием: между ними нет легкого согласия, особенно когда речь идет о том, чтобы править или быть управляемым. Ибо каждый хочет править, а тот, кто не должен править, хочет этого еще больше. Земля пытается возвыситься над своим собственным огнем, а грязь – над небом. Поэтому в людях царят разлад, беспорядок и квазипостоянная борьба частей, враждующих между собой. Лидерами и генералами в ней являются разум и мнение. Одно сражается от имени души и в душе, другое – от имени тела и в теле. Происхождение разума – небеса, более того, он от бога. Сенека восхваляет его в возвышенном стиле: «часть божественного духа, вложенного в человека». Это та необыкновенная способность понимать и судить, которая, подобно тому как душа является совершенством человека, сама является совершенством души. Греки называли ее νοΰς, латиняне – «mens», или, в просторечии, «animi mens». Ибо, чтобы вы не заблуждались, не вся душа является правым разумом, но та ее часть, которая едина, проста, чиста, отделена от всякой примеси и пластичности и которая, одним словом, является небесной сталью в душе. Ибо, хотя она серьезно повреждена и больна тлением тела и заразой чувств, сама душа все же сохраняет некоторые следы своего происхождения на небесах, и в ней есть сверкающие остатки того первоначального чистого огня. Отсюда эти уколы совести даже в плохих и презренных людях, отсюда их внутреннее наказание и укор, отсюда их невольное согласие на лучшую жизнь. Эта более здоровая и благословенная часть не может быть подавлена, и ее горящее пламя можно только прикрыть, но не погасить. Ибо в этой тьме всегда проскакивают и вспыхивают крошечные искры, дающие свет, в этой трясине они очищают, в этом лабиринте они направляют нас и ведут к постоянству и добродетели. И как гелиотроп и некоторые другие цветы по своей природе всегда направлены к солнцу, так и разум всегда обращен к богу и его истокам. Неподвижность и неподвижность в отношении блага, восприятие одного и того же, желание и избегание одного и того же – купель и источник правильных советов и суждений. Повиноваться ему – значит повелевать, а подчиняться ему – значит управлять всеми человеческими делами. Ибо тот, кто слушает его, победил желания и побуждения. Тот, кто следует за ней, как за нитью Тесея, защищен от ошибок во всех лабиринтах жизни. Сам бог приходит к нам через этот образ бога. Нет, то, что бог приходит в нас, ближе к истине. Тот, кто сказал: «Без бога нет доброго ума», сказал правильно. Но нездоровая следующая часть (я имею в виду мнение) обязана своим происхождением телу, то есть земле: и поэтому она ничем не пахнет, если не землей. Ибо тело, даже если оно само по себе неподвижно и не чувствует, тем не менее, получает жизнь и движение от души: и, в свою очередь, оно представляет душе образы вещей через окна чувств. Таким образом, между душой и телом возникает некое общение: но это общение, если прислушаться к его результату, не приносит пользы душе.

Ибо мало-помалу его спускают с пьедестала: он передается чувствам и смешивается с ними, и из этого нечистого соединения возникает в нас мнение, которое есть не что иное, как пустой образ и тень разума. Его истинная родина – чувства, его происхождение – земля. И вот, низменное и подлое, оно не возникает, не поднимается и не смотрит ни на что высокое и возвышенное. Оно тщеславно, неопределенно, обманчиво, дурно в советах и суждениях и особенно лишает тело постоянства и истины. Сегодня оно желает этого, завтра отвергает; одобряет и порицает одно и то же; ничего не делает по суждению, но удовлетворяет и потакает телу и чувствам. Как глаз, смотрящий сквозь туман или воду, измеряет вещи неверно, так и душа, смотрящая сквозь облако мнений. Это мать зла для человека, если присмотреться: это источник нашей смятенной и беспокойной жизни. То, что заботы волнуют нас, вызвано мнением; то, что эмоции отвлекают нас, вызвано им; то, что пороки управляют нами, вызвано им. Как те, кто хочет устранить тиранию из государства, прежде всех снимают и опрокидывают цитадель, так и мы, если серьезно хотим продвинуться к доброму разуму, должны сбросить твердыню мнений. Ибо нас всегда будут подбрасывать с этими мнениями. Они колеблются, ноют, путаются и недостаточно благосклонны к богу и людям. Как пустой корабль гонит по морю всякий ветер, так и в нас тот разум бродячий, который вес и как бы балласт разума не стабилизировал».

Глава 6

Похвала постоянству и серьезный протест против него.

Итак, спутником мнения, Липсий, как ты видишь, является непостоянство: его свойство – постоянно меняться и сожалеть. Но свойство разума – постоянство, и я убедительно призываю тебя облечь им свою душу. Почему вы устремляетесь к пустым или внешним вещам? Разум – это единственный маяк, дающий подпитку законной долерифуге, в которой забываются тревоги и боли. Но если вы однажды проглотите и выпьете его до дна, поднимитесь и выпрямитесь вопреки любому падению, последовательно следуя одним курсом, а не как на весах, идущих вверх и вниз, вы будете претендовать на то великое, что рядом с богом, – неизменность. Видели ли вы сегодня на официальных документах и щитах некоторых королей возвышенные и завидные слова «Ни надеждой, ни страхом»? Это вам подойдет: тот, кто действительно царь, действительно свободен, подчиняется только богу, не подвержен игу страстей и судьбы. Как говорят, что некоторые реки текут посреди морей, сохраняя свое русло, так и ты будешь течь сквозь бурные потоки, обтекающие тебя, чтобы не принести с собой ни капли соли из этого моря печалей. Неужели вы опуститесь на дно? Постоянство поднимет вас. Будете ли вы колебаться? Оно поддержит вас. Бросишься ли ты в яму или в ловушку? Она утешит вас и вернет с края гибели. Оторвитесь от него, встаньте прямо и направьте свой корабль в этот порт, где обитают безопасность и покой, где есть убежище и безопасность от тревог и забот. Если вы с добрыми намерениями однажды достигнете этого порта, ваша страна может оказаться не только в смятении, но и в руинах: вы сами останетесь невредимы. Пусть тучи, молнии и бури обрушиваются на вас: вы правдиво и громко провозгласите, что «спокойны среди волн».

Глава 7

Что такое то, что нарушает постоянство, и сколько раз оно складывается. Что есть хорошие и плохие внешние вещи. Что плохое бывает двояким: общественным и частным. И что среди них особенно серьезными и опасными кажутся общественные.

Как только Лангий сказал это, более яростно, чем обычно, в голосе и на лице, искра доброго огня охватила и меня, и я сказал: «Отец мой (я мог бы обратиться к тебе так искренне, без лести), веди меня, куда хочешь, учи, исправляй и направляй меня. У тебя есть пациент, готовый к любому лекарству, будь то металл или огонь». «Скорее и то, и другое», – сказал Лангиус. «Потому что здесь нужно сжечь стебли пустых мнений, а там – вырвать с корнем побеги страстей. Но будем ли мы продолжать идти? Или сидеть сейчас лучше и уместнее?» «Сидеть», – сказал я, – «ибо в данный момент мне становится жарко ни от одной причины». И как только Лангиус распорядился принести и поставить в зале наши места вместе, а я занял место рядом с ним, он, слегка повернувшись ко мне, снова начал следующим образом: «До сих пор я закладывал фундамент, на котором правильно и безопасно можно было бы построить предстоящую речь. Теперь, если позволите, подойдите ближе, и я расскажу вам о причинах вашей боли, коснусь, как говорится, вашего больного места. Есть две вещи, которые атакуют эту цитадель постоянства внутри нас: ложные блага и ложное зло. Я определяю их следующим образом: ВЕЩИ, КОТОРЫЕ НЕ В НАС, НО ВОКРУГ НАС, И КОТОРЫЕ НИ ПОМОГАЮТ, НИ ВРЕДЯТ ЧЕЛОВЕКУ КАК ЧЕЛОВЕКУ. И поэтому я не буду называть их хорошими или плохими ни в действительности, ни по здравому смыслу: я буду утверждать, что они таковы по мнению и по некоторому общему впечатлению большинства людей. К первому классу они относят богатство, почести, власть, здоровье и долгую жизнь. Во втором – бедность, дурную славу, слабость, болезни и смерть, а также, если выразить это одним словом, все остальное – случайное или «внешнее». Из этого двойного источника в нас возникают четыре главные страсти, которые подавляют и изнуряют всякую человеческую жизнь: желание, радость, страх и боль. Первые две из них обращены к чему-то, что считается добром, из чего они и рождаются: две последние обращены к чему-то, что считается злом. Все они вредят и беспокоят душу, и если их не предвидеть, они сбивают ее с пути, но не одним способом. Ибо когда душа спокойна и постоянна, словно весы, находящиеся в равновесии, они отталкивают ее от этого равновесия, одни – поднимая, другие – опуская. Но теперь я оставляю в стороне ложные блага и восторг (ибо это не ваша болезнь) и перехожу к ложным порокам, ряды которых опять-таки двоятся. Ибо есть общественные и частные. Общественными я называю и определяю тех, чьи мнения (sensus) влияют на многих в одно и то же время; частными – тех, чьи [мнения влияют] на отдельных людей. К первым относятся война, чума, голод, тирания, резня и другие явления, которые направлены вовне и являются общими. Ко вторым относятся боль, нищета, позор, смерть и все то, что содержится в доме и, по нашему мнению, относится к одному человеку. Причина, по которой я провожу это различие, не пустая, потому что человек оплакивает несчастье своей страны или изгнание и гибель многих людей совершенно иначе и в другом смысле этого слова, чем когда он оплакивает только свое собственное несчастье. Добавьте к этому множество различных болезней. Однако, если я не ошибаюсь, самые серьезные из них – от общественного зла, и уж точно – от упрямства. Ибо очень многие из нас подвержены общественному злу: то ли потому, что оно нападает на нас густо и быстро и, словно сплошной боевой строй, одолевает того, кто остается на месте, то ли еще потому, что оно обольщает нас лестью, и мы часто не знаем и не понимаем, что от него в наших душах зарождается болезнь. Вот, если кто-то впал в частную скорбь, он должен признаться в своем пороке и слабости, даже если не исправит их (ибо какое наказание?), но тот, кто так часто не признается в своем промахе или оплошности, становится тем, кто даже хвалится этим и считает это похвалой. Ведь это называется «благочестием» и «состраданием».

И далеко ли то время, когда эта лихорадка будет закреплена среди добродетелей, а может быть, и среди общественных божеств? Поэты и ораторы восхваляют и навязывают нам горячую любовь к родине, и я, конечно, не искореняю ее, но сужу и постановляю, что она должна быть умеренной и сдержанной. Ибо, по правде говоря, это порок, несдержанность, падение и соскальзывание души с твердой позиции. Но это также и серьезная болезнь в другом смысле. Потому что в ней не одна боль, а твоя и чужая, смешанные вместе. И в то же время она чужая в двух смыслах – и по отношению к людям, и по отношению к своей стране. Чтобы вы поняли то, что, казалось бы, довольно тонко сказано и выделено мной на примере, посмотрите, ваша Бельгия сейчас терпит не одну катастрофу, и пламя этой гражданской войны окружает ее со всех сторон. Вы видите опустошенные и растерзанные поля, города, подожженные и разрушенные, захваченных и убитых мужчин, оскверненных матерей, девиц и прочие вещи, которые так любят сопровождать войну. Это боль для вас, верно? Да, но разнообразная и отчетливая, если присмотреться, потому что в одно и то же время вы оплакиваете себя, своих сограждан и свою страну. Для себя – это потеря; для своих сограждан – различные потери и разрушения; для своей страны – свержение и революция. В одном месте есть повод воскликнуть: «Несчастный я!», в другом: «…вы, мои многочисленные сограждане, встретились с этим бичом, нанесенным враждебной рукой», а в третьем: «О отец, о родина!» В итоге получается, что тот, кого не трогают и на кого не действуют эти нахлынувшие многочисленные беды, должен быть либо очень тверд и мудр, либо очень жесток.

Глава 8.

Противодействие общественным порокам. Но прежде всего – сдерживание эмоций. И среди них в этой главе – некое показное притворство, с помощью которого люди оплакивают свои собственные беды, как если бы они были бедами общественными.

Не кажется ли вам, что я притворно защищал постоянство, а теперь оправдываюсь за вашу боль? И все же я поступаю так, как поступают смелые и мужественные генералы. Я выманил на поле и в боевую линию все ваши войска, с которыми я теперь буду энергично сражаться. Сначала в стычках, а затем в открытой войне и в ближнем бою, так сказать. В стычках, однако, мне нужно растоптать под ногами в первой же атаке (если использовать архаичный термин) три эмоции, которые решительно противостоят Постоянству, а именно: притворство, набожность и жалость. Сначала первое. «Отрицаете ли вы, что страдаете от общественных бед, что они мучительны для вас, нет, даже смертельны. Утверждаете ли вы это достаточно серьезно? Или это своего рода обман и маскировка?» Я, весьма взволнованный, ответил: «Вы можете серьезно спрашивать об этом? Или вы шутите и издеваетесь?»

«Я говорю серьезно, – сказал он, – ибо мало кто из этого вашего полевого госпиталя обманывает врачей и выдает за общественную ту боль, которая на самом деле является личной. Поэтому я спрашиваю, достаточно ли вы понимаете, что та тревога, «которая сейчас терзает вас и крутит в груди», была принята ради самой родины или ради вас?» «Вы все еще сомневаетесь?» Я сказал. «Это горе только ради отечества, Лангиус, ради отечества». Он, покачав головой, сказал: «Продолжай искать, юноша. Ибо если в тебе есть исключительное и чистое благочестие, я буду поражен: конечно, оно есть в немногих. Мы, люди, часто жалуемся на общественные беды, я думаю, и нет боли более универсальной и, так сказать, более склонной отражаться на лице», но если присмотреться, то часто можно обнаружить разницу между языком и сердцем. Слова «несчастье отечества отражается на мне» – это выклянчивание благосклонности, а не истины: они рождаются на устах, а не в сердце. Ибо то, что рассказывают о благородном актере Полюсе, когда он разыгрывал историю, в которой нужно было изобразить боль, что он тайно принес урну и кости своего умершего сына, и весь театр наполнился истинным плачем и скорбью, – то же самое я говорю о большинстве из вас. О добрые люди, вы играете комедию и, переодевшись в лицо отечества, оплакиваете свои личные потери с истинными слезами. Весь мир разыгрывает спектакль», – говорит судья: конечно, в данном случае. «Эта гражданская война мучает нас, – говорят они, – как и пролитая кровь невинных, как и гибель свободы и закона». Так ли это? Я понимаю вашу боль: Я ищу и сомневаюсь в причине. Это потому, что государственные дела идут плохо? За этой ролью стоит актер, скорее потому, что ваши дела идут плохо. Мы видим, как деревенские жители часто волнуются, бегут и дают клятвы, когда приходит внезапное бедствие или буря, но стоит им отступить и осмотреть тех же людей, и вы увидите, что каждый из них боялся только за урожай и свое крошечное поле. В этом городе кричат о пожаре: хромые, почти скажу, и слепые побегут его тушить. Как вы думаете, почему? Из любви к отечеству? Нет, спросите их: потому что потеря затрагивает каждого в отдельности или, конечно, их страх. У вас ситуация аналогичная: общественные беды будоражат и беспокоят людей повсюду, но не потому, что утрата касается многих, а потому, что они сами принадлежат к числу многих.

Глава 9

Притворство раскрывается все яснее, в том числе и на примерах. В сторону о нашем истинном отечестве. А также о злобе людей, радующихся чужим бедам, когда сами они им не подвержены.

Пусть этот вопрос будет рассмотрен с твоим участием в качестве судьи и в твоем суде, но со снятой завесой, QUOD OLIM. Несомненно, вы боитесь этой войны? Боитесь ли вы ее? Почему? Потому что война сопровождается чумой и бедствиями. Чума для кого? В данный момент для других, но она может настигнуть и вас. lxi Вот источник вашей боли (если вы готовы без всяких пыток объявить правду), вот ее происхождение! Как при ударе молнии в отдельного человека вздрагивают те, кто стоял поблизости, так и при больших и всеобщих бедствиях потеря затрагивает немногих, страх – всех. Устранив это, вы устраните и боль. Подумайте, если бы война разразилась среди эфиопов или индийцев, вы бы не встревожились (ведь вы знаете, что находитесь вне ее пределов): если же она разразится среди бельгийцев, вы будете плакать, кричать и бить себя по лбу и бедрам. Но если вы скорбите об общественных бедствиях, какая разница? «Это не мое отечество», – скажете вы. Глупец. Разве эти люди не из той же расы и рода, что и ты, не под тем же сводом неба, не на том же шаре Земли? Этот клочок, который сковывают горы, опоясывают реки, ты считаешь родиной? Вы ошибаетесь. Весь мир, где бы ни возникли люди из этого небесного семени. Сократ однажды прекрасно ответил человеку, спросившему, откуда он родом, что он «из мира». Великая и праведная душа не ограничивает себя теми границами, которые вытекают из чужих мыслей, но своей мыслью и чувством охватывает весь этот мир как свой собственный. Мы видим и смеемся над глупцами, которых стражник или хозяин связал узлом из соломы или тонкой нити, и они стояли, словно скованные железом или настоящими путами. Подобное безумие свойственно и нам, привязанным узами мнения к определенной части земли. Но чтобы оставить их достаточно сильными (ибо я боюсь, чтобы вы не смогли их хорошо обдумать), я добавляю еще. Если бы какой-нибудь бог поручился за вас в этой войне, что ваши маленькие поля будут нетронуты, что ваш дом и богатство будут в безопасности, и сам возвел бы вас на какую-нибудь гору, окутанную гомеровским облаком: будете ли вы по-прежнему чувствовать боль? Я не рискну утверждать это о вас, но многие все равно будут радоваться и с жадностью смотреть на эту беспорядочную резню умирающих. Почему вы качаете головой или удивляетесь этому? В человеческом характере заложена некая злоба, «радоваться чужой беде», как сказал старый поэт. И как некоторые фрукты имеют сладковатый недозрелый вкус, так и чужие заботы, в то время как мы свободны от забот. Представьте себе человека на берегу океана, который видит кораблекрушение. Он, несомненно, переживает, но с некоторой неприятной болью, потому что видит чужую опасность без своей собственной. А теперь представьте того же человека на том же корабле. Очевидно, что он будет страдать от другой боли. Точно так же мы поступаем и говорим: о своих бедах мы скорбим искренне и от души, о государственных – ради формы и обычая. Поэтому отбрось театральные декорации, Липсий, откинь занавес и, отбросив всякое притворство, покажись нам с истинным лицом своей боли.

Глава 10

Я жалуюсь на Лангиуса за столь безудержное укорение. Но кроме того, что это долг философа. Также попытка опровергнуть вышесказанное, а также обязательное отношение и любовь к отечеству.

Эта первая перепалка показалась мне горькой. Прервав ее, я сказал: «Что это за недостаток сдержанности, нет, свирепости в вашей речи? Вы так набрасываетесь на меня? Я бы справедливо свел тебя с Еврипидом:

не заражай и без того больного.

Ибо я и так отягощен несчастьями».

Лангий, смеясь, сказал: «Ты ждешь печенья или чего-нибудь сладкого? А ведь совсем недавно ты просил нож и огонь. И правильно. Ведь ты слушаешь философию, Липсий, а не флейтистку. Идея состоит в том, чтобы научить, а не заманить: принести пользу, а не угодить. Чтобы ты стыдился и краснел от бед, а не смеялся: чтобы ты испытывал угрызения совести, а не радовался. «Дело философа – медицина», – как однажды провозгласил Руфус, в которой люди собираются вместе ради здоровья, а не ради удовольствия. Врач не уговаривает, не льстит, а пронзает, прокалывает, скребет и смывает душевную грязь раздражающей солью рассуждений. Поэтому, Липсий, не жди от грядущего роз, кунжута и маков, а жди шипов и кинжалов, полыни и уксуса». В ответ я сказал: «Но Лангий, если можно так выразиться, ты поступаешь со мной неправильно и недоброжелательно, и ты не бросаешь меня, как хороший боец, допустимым приемом, а ставишь мне подножку хитростью. Вы утверждаете, что я скорблю об отчизне неискренне, не ради нее самой. Так ли это? Нет. Ибо даже если я соглашусь с тобой (ведь я поступаю честно), что в этом есть какая-то доля уважения к себе, то все же не только к себе. Ибо я скорблю, Лангиус, и скорблю, в частности, о своем отечестве. И я буду скорбеть, даже если его гибель не повлечет за собой моей гибели. С полным правом. Ведь мое отечество – это то, что приютило меня, согрело и накормило. По общему согласию, это мой самый неприкосновенный и древний родитель. Но вы предоставляете мне весь мир в качестве отечества. Кто же это отрицает? Но ведь и вы признаете, что, помимо этого великого общего отечества, есть и другое, более определенное и особое, мое отечество, с которым я теснее связан неясными узами природы. Если вы не думаете, что не существует силы притяжения и тяги к родной земле. Сначала мы лежали на ней телом, стояли на ней ногами; мы дышали ее воздухом; на ней плакало наше младенчество, на ней играло наше детство, на ней воспитывалась наша юность. Здесь небо, реки, поля, знакомые нашему взору, здесь длинная вереница родных, друзей, товарищей, здесь столько притягательных радостей, которых я тщетно искал бы в другом месте земли. И это не тонкая нить мнения, как вам хочется казаться, а крепкие оковы природы. Обратитесь к животным: посмотрите, как звери любят и признают свои норы, птицы – свои гнезда. Самой рыбе в великом бесконечном океане приятно наслаждаться своей частью его. Чего уж говорить о людях, которые, даже будучи воспитанными варварами, так привязаны к родному клочку земли. Поэтому, каков бы ни был человек, он без колебаний готов умереть за него и в нем. Итак, Лангиус, я не следую и не соглашаюсь с твоей непреклонной и новаторской мудростью, а следую за Еврипидом, который истинно утверждает Все любят свое отечество по принуждению.