- -
- 100%
- +
– Думаю, что не его ребеночек будет, – прошептал он, глядя мне в самые глаза.
– А чей? – поперхнулась я от неожиданности.
– Вполне мой.
– Чушь!
– Мальчишечка будет!
– Бред какой-то! Вы пролились мимо меня!
– Достанет лишь капли одной!
– И одной капли не попало!
– Уверена?
Его глаза заблестели, а руки непрерывно поглаживали ручки кресла, как будто он хотел отполировать их своими ладонями.
– Уверена, – твердо сказала я. – Убирайтесь отсюда!
В ответ он протянул мне свои ладони и прошептал:
– Отдай мне то, что не принадлежит тебе.
– Да что же это такое, в самом деле! Вон отсюда!
– Прошу тебя! – молил Владимир Викторович, вытягивая ко мне руки все длиннее, словно они были раздвижные. – Мне так это нужно!
– Да что вы имеете в виду? – прикидывалась я непонимающей.
– Ящичек у тебя есть такой, черненький!..
– Никакого ящичка у меня нет!
– Футлярчик!..
– И футлярчика тоже!
Неожиданно в глазах сапера потемнело, руки его задвинулись восвояси, а рот искривился в злобной гримасе.
– Нету, говоришь? – прошипел он.
– Нету, – подтвердила я, бледнея от страха.
– А колечко у тебя со змейкой откуда?
– Колечко?..
– Где ящик, сука? – заревел медведем Владимир Викторович и вдруг стал подниматься с инвалидной коляски.
Он сорвал со своей шеи каркас и подвигал ею для разминки. Ноги его прекрасно держали туловище, и тут я поняла, что насторожило меня, когда сапер перекладывал затекшее тело с одной его половины на другую. Парализованные не чувствуют, когда их тело затекает. На то они и парализованные!.. Он обманул меня! Он вовсе не парализованный!
– Теперь тебя никто не спасет! – улыбался Владимир Викторович, роняя на пол капельки слюны – желтые и густые, почти сбившиеся в пену.
Он подступал ко мне маленькими шажочками, как будто оттягивал сладкий момент расправы, и щерился мелкими зубами, как дикая тварь.
Ужас сводил меня с ума! Я механически крутила колесами, отъезжая от сапера подальше, а он продвигался за мною следом и шевелил пальчиком с длинным ногтем.
– Умрешь сейчас! – приговаривал Владимир Викторович. – Сейчас!
Похоже, на этот раз он был прав, и ничего меня уже не спасет! На кой черт я спрятала Лучшего Друга в шкаф! Человек из благотворительного общества не разглядел бы его под полотенцем, а теперь я из-за этого пропадаю!
– Что рыщешь глазенками по сторонам! Нет твоего защитничка?!. Ах, незадача какая вышла!
– Так вы и Соню убили! – догадалась я внезапно. – Никуда она от вас не уходила, просто вы ее на куски разрезали, как и меня хотите!
– Замолчи, шлюха!
Я докатилась до письменного стола. Дальше отступать было некуда.
Владимир Викторович тоже остановился и сказал:
– Сначала я откушу тебе ухо. А следом выдавлю правый глаз.
И вновь стал придвигаться, наклонившись головой вперед и высунув изо рта красный язык.
В смертельном страхе я оперлась руками о стол и вдруг почувствовала под пальцами ножичек для вскрывания писем, некогда пилку для ногтей, которым пытался перерезать себе вены Лучший Друг и который хранится у меня очень давно.
Сапер потянулся к моему лицу пальцем с длинным ногтем и почти уже достал до глаза, когда я схватила свой ножичек и со всем отчаянием, на какое была способна, размахнулась и воткнула пилку саперу в висок.
Железка вошла с треском, как будто пробила корку арбуза. В голове Владимира Викторовича хлюпнуло, он в изумлении захлопал глазами, потрогал голову с торчащим из нее ножичком и заудивлялся багровой крови, текущей по щеке.
– Ишь ты! – проговорил он и рухнул на пол, словно ему в одно мгновение перерубили сухожилия на ногах.
Под затылком сапера быстро растекалась темная лужа, а я часто дышала, еще не совсем веря в свое спасение.
Через пятнадцать минут, потрогав пульс на запястье Владимира Викторовича и не нащупав толчков, я догадалась, что он скончался от нанесенной раны.
А еще через десять минут, в сгущающихся сумерках, я поняла, что убила его и что просто так это для меня не кончится.
В чем была я выкатилась на улицу и поехала по тающему снегу к телефонной будке, находящейся в версте от моего дома.
– Я убила человека, – сказала я в трубку спокойным голосом.
– Адрес? – спросила женщина с другой стороны.
– Поселок Шавыринский, дом сто тридцать три.
– Ваше имя?
– Анна Веллер.
– Как?! – не расслышала женщина.
– Анна Веллер.
– Давно это случилось?
– Сорок минут назад..
– Ваш телефон.
– У меня его нет. Я говорю из будки на улице.
– Через пять минут у вас будет бригада, – обещала женщина. – Никуда не уходите! Ждите дома!
Я повесила трубку и покатила обратно. Конечно же, я приехала позже, чем полицейская машина, и, въехав в дом, застала троих полицейских, пьющих на кухне чай, и медэксперта Ангелину Войцеховну, глядящую по телевизору передачу "Лототрон".
– А вот и моя милая! – обрадовалась врачиха. – А мы вас ждем!
– Вы меня заберете с собой?
– Зачем? – удивилась Ангелина Войцеховна.
– Я же убила человека.
– Какого человека?
И тут я увидела, что тело Владимира Викторовича исчезло из комнаты, а на месте лужи крови было тщательно затертое пятно.
– Вы забрали труп? – поинтересовалась я.
– Какой труп?
– Здесь, на этом месте, лежал труп отставного сапера, – ответила я. – Видите след от крови?
Ангелина Войцеховна наклонилась над пятном, повозюкала по нему пальцем, затем понюхала и лизнула.
– Это подсолнечное масло, – прокомментировала она. – Рафинированное. Вероятно, вы его, милочка, пролили!
Руководитель экстренной бригады, маленький человек с волосатой головой, отставил чашку с чаем и вышел из кухни в комнату.
– Где, вы говорите, труп лежал? – спросил он, уставившись на меня черными глазами.
Я показала место, но Ангелина Войцеховна что-то зашептала руководителю, указывая наманикюренным пальцем в след от кровавой лужи. Волосатый полицейский закивал головой, бросая взгляды то на меня, то на пол.
– Кого вы убили и как это произошло? – спросил он, отстраняясь от медэксперта.
– Сапера, – повторила я. – Отставного сапера, своего соседа.
– Адрес?
– Шавыринский, сто тридцать три.
– Адрес сапера, пожалуйста!
– По-моему, сто девятый дом.
– Как его фамилия?
Я пожала плечами.
– Владимир Викторович его зовут. У него жена, э-э, сестра – почтальонша. Он мне еще сказал, что она пропала.
– Сто девятый дом, вы говорите?
– Ага.
– Росселини! – позвал руководитель. – Ну-ка, пойди сюда!
Звякнула о блюдце чашка, и из кухни вышел здоровый парень лет тридцати в тесном пиджаке, натянутом на широкой спине до риска.
– Давай-ка, Росселини, в сто девятый дом! Посмотри там хозяина! Одна нога здесь, другая там!
– Хозяина сюда привести? – спросил парень.
– Просто документы проверь, если он дома.
– Понял.
Росселини убежал, а руководитель, усевшись на стул, спросил:
– А как вы его убили?
– Ножом в висок.
– Э, как! – присвистнул волосатый. – За что же, позвольте поинтересоваться?
– Я защищалась.
– От чего?
– Он неоднократно пытался меня убить.
– За что?
– Мне это неизвестно.
Все время нашего диалога Ангелина Войцеховна сидела, уставившись в телевизор, досматривая передачу "Лототрон", в которой сегодня разыгрывался главный приз квартала – двенадцать тысяч рублей.
– Почему вы раньше не сообщили, что вас пытаются убить?
– Вы же видите мое положение.
Руководитель оглядел мою коляску и в знак согласия кивнул.
– Нож был кухонный?.
– Нет. Это пилочка для ногтей.
– И что же, вы его пилкой для ногтей в висок? И убили?
Я кивнула и почти было заплакала, но тут ведущий с экрана заорал, что главный приз достался коту Бенджамину Франклину, чья фотография оказалась в барабане "Лототрона"! И что это первый случай за всю историю игры, когда выигрыш достался животному!
– Сделайте тише! – рыкнул руководитель и, когда испуганная врачиха вовсе выключила телевизор, продолжал:
– Это надо иметь большую силу, чтобы убить пилкой для ногтей!
– Я была в стрессе! В аффекте!
Мне все-таки не удалось удержать слезы, и они потекли густо по моим бледным щекам, капая на пол.
– Успокойтесь, – мягко попросил руководитель, а от его невольной ласки я еще больше расклеилась и заплакала в голос, так что Ангелине Войцеховне пришлось открывать свой следственный саквояж и искать в нем банку с нашатырем.
– Не волнуйтесь так, милая! Вам крайне вредно это делать!
Врачиха держала вонючую ватку возле моего носа и приговаривала:
– Вы сейчас уже не одна, вы ребеночка носите! Нервничать не надо, а то мальчишечка слабеньким родится!
– Почему мальчик! – взвизгнула я. – Девочка! Я жду девочку!
Ангелина Войцеховна развела перед руководителем руками, мол, я вам говорила, что особа нервная!
Но тут вернулся Росселини и что-то заговорил волосатому скороговоркой, отведя его в сторону и бурно жестикулируя.
Я видела, что руководитель разозлился; он посмотрел на меня исподлобья, а потом, не дослушав Росселини, ринулся ко мне.
– И чего вам, собственно говоря, понадобилось морочить нам голову?!
– В каком смысле? – удивилась я, утирая слезы.
– Сапер, которого вы убили в висок, на данный момент сидит у себя дома и вместе с сестрой пьет чай!
– Не может быть!
– Росселини, ты проверил документы?
– Все точно, – отозвался парень.
– Сто девятый дом?
– Ага. И сестра у него почтальонша.
– Вот видите!.. Спрашивается, какого черта!
– Ничего не понимаю! – ответила я, точно не зная, радоваться мне такому исходу или отчаиваться совершенно.
Руководитель механически перекладывал на моем столе бумаги.
– Мы могли бы вас привлечь за ложь, – пригрозил он. – Знаете вы это?
– Знаю.
– Я же вам говорила. – Ангелина Войцеховна захлопнула свой саквояж. – Она беременна! У нее токсикоз! А когда у женщины токсикоз, то ей всегда видится всякая чертовщина! Это вовсе не сознательная ложь, а лишь галлюцинации! Чего пристали к женщине!
– А-а! – махнул рукой волосатый. – Поехали отсюда!
Он сделал неловкое движение, и бумаги с моего стола слетели белыми птицами на пол. Под ними, испуская тусклый отблеск, лежал ножичек для вскрывания писем.
– А вот и пилка для ногтей! – почему-то обрадовался находке руководитель. – Определенно галлюцинации!
Он держал маникюрную принадлежность в руке, приподняв ее к свету, и говорил всем, что даже ему не удалось бы причинить этой штуковиной серьезного вреда. Разве что глаз выколоть, да и то, если повезет!..
Следственная бригада отправилась к месту своей дислокации, оставив мои сердце и голову в полном недоумении. Я никоим образом не понимала, что произошло, а оттого мне было очень маятно и абсолютно не было возможности найти себе место в пространстве.
Ах, может быть, это и в самом деле галлюцинации? Может, и впрямь токсикоз повинен в наваждении?..
Накинув на плечи пальто, я во второй раз за сегодняшний вечер выехала со двора. Была почти ночь, и звезды обтыкали серебром сумрачный небосвод. Шелестел под колесами тающий снег, и кое-где наружу выпячивалась жирная земля.
Я ощущала себя разведчиком, отправившимся на трудное задание в тыл врага. Самое интересное, что это так и было на самом деле. Меня тянуло, меня стремило к логову моего преследователя, которого я сегодня убила точным ударом в висок!
Я подъехала к его дому со двора, с трудом проделывая колею в прессованном снеге своей коляской. Из его окна падал желтый свет, высвечивающий стволы яблонь и вишен.
Подкатившись вплотную, я уставилась через мутноватое стекло и тотчас увидела его. Сапер стоял по пояс голый; он оказался чрезвычайно мускулистым, с треугольной, как у боксера, спиной. Его голова, посаженная на крепкую шею, склонилась над полом, на дубовых досках которого лежала обнаженная Соня с круглыми от ужаса глазами. Правой рукой Владимир Викторович сжимал черную палочку с острым концом, сверкающую в свете лампы эбеновым деревом. В углу комнаты стояла огромная пустая бутыль с тонким горлом. В таких емкостях обычно готовят домашнее вино.
Владимир Викторович взмахнул палочкой, словно фокусник, я услышала, как завыла в ужасе Соня, в комнате погас свет, что-то сверкнуло в темноте падающей звездой, и все в природе затихло затем, оставляя ночь покойной.
Заинтригованная происходящим, нашпигованная массой вопросов, я было собралась уже путешествовать обратно к дому, как свет в доме вспыхнул вновь, открывая моему взору картину совершенно иную.
Сапер сидел за столом, одетый в толстый свитер, и пил чай, прихлебывая его, горячий, из расписного блюдца. Сони в комнате не было, не было и бутыли из-под домашнего вина.
Галлюцинации, – уверилась я абсолютно. – Меня преследуют галлюцинации!
Успокоившись своей уверенностью, я отправилась к родному двору и, нуждающаяся в расслаблении, вытащила из шкафа Лучшего Друга. Я щелкнула костяшкой его пальца, и он сразу же заласкался ко мне сладкой кошечкой, добрым щенком.
Ах, мой славный Евгений! Как я счастлива, что все произошедшее со мною сегодня – лишь плод моего отравленного беременностью воображения. Только в нездоровую голову могут войти фантазии такого странного рода. Как я могла вообразить и на секунду поверить, что мое чрево может понести от Владимира Викторовича! Его гадкое семя достойно только печи, но никак не моей муши, тем более развиться в голубоглазую девочку!
Знаете, что мне пришло в голову?.. А не поехать ли мне в санаторий, в котором мы когда-то с вами познакомились? Вероятно, там мне будет легче носить наше детище, охраняя его от посягательств на незаконное отцовство. А может, и вы потянетесь в санаторий следом за мною, и я наконец поцелую ваши глаза, осушив на них слезы долгожданной встречи!
На досуге я очень часто думаю о вашем товарище Бычкове и о его неземной любви к толстой Асе. Почему-то я уверена, что он обязательно ее сыщет и они нарожают множество толстых детишек, которые непременно станут друзьями нашей дочечки.
Вы рассказывали, что поиски Бычкова ведут в Санкт-Петербургскую область?.. Дайте ему мой адрес, чтобы он при оказии навестил меня, уж очень хочется посмотреть на него и познакомиться с товарищем отца моего ребенка…
Почему-то интимные ласки Лучшего Друга более не воодушевляют моего тела, как ранее. Вероятно, сказывается беременность, защищающая себя понижением чувствительности к петтингу.
Вы знаете, Женечка, меня безусловно затягивают передачи про пространственные и временные измерения! Никак из головы нейдут столкнувшиеся в бесконечности пули! Уж я бы хотела иметь такой талисман и носить его на шее, как символ другой жизни и другого измерения, в котором моя душа присвоится каким-нибудь жучком наподобие вашего Hiprotomus'a. Тогда я влюблюсь в пожилого паука и буду жить с ним в качающейся на ветру паутине!
Ах, моими бы молитвами заполучить следующую жизнь, пусть с шестнадцатью ножками и длинными усами, но лишь бы перебраться в нее!..
Женечка, любимый мой! Как я тоскую без вас, кто бы знал! Придите ко мне в сегодняшнем сне, и мое тело даст пристанище вашему, и мы взлетим под самый купол мироздания и споем песню чистой и светлой любви!
Ваша навсегда
Анна Веллер
P.S. Ах!..
ПИСЬМО ВОСЕМНАДЦАТОЕ
Отправлено 4-го марта
по адресу: Санкт-Петербургская область, поселок Шавыринский, д. 133.
Анне Веллер.
Я чернею от злости! Не знаю, но мне трудно удерживать себя в руках, когда я перечитываю строки вашего письма, в которых говорится о существовании возможности того, что не я отец нашей девочки, а какой-то подонок Владимир Викторович!..
Я схожу с ума и готов поднять на ноги все спецподразделения Санкт-Петербурга, чтобы они добрались до этого сапера и засунули бы ему в штаны секретную мину "Кузьку". Пусть он ее разминирует!..
Если бы вы в конце своего послания не выразили уверенность в том, что все это плод ваших галлюцинаций, не знаю, какую бы я мог учинить над собою гадость!.. Мог бы наподобие вашего Бутиеро прижать к груди Лучшую Подругу и выброситься с ней в окно ненужным мусором!.. Смотрите же, Анна Фридриховна, берегите нашего ребенка, как свои фантазии о пространственных измерениях! Пусть наша любовь будет помещена в сосуд Готлиба и распространится во все параллельные миры, заполняя их просторы своим мускатным запахом!..
– Какая разница? – спросил Hiprotomus.
– О чем вы?
– Не понимаю, какая разница, вы отец ребенка или кто-то там еще!
– Иногда меня ваша тупость просто поражает! – рассердился я. – Какая-то косность в ваших жучьих мозгах!
– Это в ваших мозгах слишком много темных мест! – заспорил жук. – Ну посудите сами, если вы воспитываете ребенка, холите и нежите его, любите, как самый праведный отец, всю жизнь, а потом, на его восемнадцатилетии узнаете от своей верной жены, что не вы вовсе отец, а какой-нибудь инженер-путеец, хорошо певший в молодости под гитару, с которым ваша супружница в романтическом опьянении согрешила всего лишь раз!.. Я вас спрашиваю, будете ли вы любить выращенную вами красавицу дочь меньше, чем ранее, оттого, что не вы посадили свое семечко во влажную земельку жены?
– Да, – ответил я уверенно.
– Что – да?
От этого его повторного вопроса я вдруг задумался и лежал долго лицом вниз, чувствуя, как Лучшая Подруга массирует тело своими крепкими пальцами.
После того, как я полежал таким образом и подумал, я уже не был так категоричен. Мне вдруг показалось, что при таком теоретическом раскладе моя любовь к дочери окажется более сильной, так как к ней прибавится мучительности и одновременно мужского отношения к женщине, возможности любить ее несколько по-другому, как дочь и одновременно падчерицу!
– Вот-вот! – порадовался Hiprotomus. – Что и требовалось доказать!
– У вас сколько детей? – поинтересовался я.
Жук пошевелился в шишке и легонько ткнул своей иголкой кожу изнутри.
– А Бог его знает. Тысяч двадцать, тридцать, может быть…
– Ого! – присвистнул я, привставая, но Лучшая Подруга хлопнула меня по спине, заставляя опуститься на подушки.
– А вы как думаете, – с некоторой гордостью подтвердил Hiprotomus. – У нас женщины за раз тысяч по пятьдесят личинок откладывают. Другое дело, что из всех родившихся выживают сотни. А что делать?!
– Поэтому вам все равно, ваши дети или чужие!
– Абсолютно плевать! Я их никогда не видел!
– А у нас, у людей, родятся единицы, поэтому мы и любим своих чад безумно, готовые жертвовать ради них даже жизнями!
– Ой! – вздрогнул жук. – Что там такое на окне?
– Где?
– Да вон же, в форточке?
Я внимательно посмотрел через плечо, но ничего такого, привлекающего внимание, не заметил.
– Наверное, показалось! – облегченно вздохнул Hiprotomus. – Все та мерзкая птица мерещится! Слава Богу, что вы ее тогда прибили!
Я не стал говорить ему, что цветная птичка выжила, что у нее лишь крыло поломалось и какая-то добрая школьница подобрала ее со снега и, наверное, выхаживает в своей уютной квартирке, кормя свежими червячками из зоомагазина.
– А у меня для вас сюрприз!
– Какой же? – заинтересовался жук.
Я приподнял подушку и вытащил из-под нее баночку, в которой по наложенной травке, перебирая множеством лапок, бегало насекомое коричневого цвета с длинными, загнутыми на концах усами.
– Вот, – потряс я баночкой. – Мой вам подарок!
– Ах какая прелесть! – умилился Hiprotomus. – Какое прекрасное создание!.. Когда же вы ее приобрели?
– Когда вы под перекисью находились.
– Ай, да какая разница! – воскликнул он. – Редкостная красавица! А молоденькая какая, прямо не тронутая еще! Ну, удружили! Ну, вам спасибище огромное!
Hiprotornus зашевелился нервно под кожей, словно ему не терпелось поскорее забраться в баночку и познакомиться с жучихой.
– А кстати, – поинтересовался я. – Откуда вам известно, что это она, а не он?
– Экий вы все-таки странный! Ну неужели вы думаете, что я не в состоянии отличить Ее от Него! Вы же находите разницу между мужчиной и женщиной!
– Ну, это просто! Слишком много даже внешних различий!
– Ну и у нас много отличий!
– Каких? – не унимался я.
– Господи, вот пристал! – разозлился жук. – Все как у вас! Видите, у нее брюшко на конце чуть раздвоено?.. Вот оттуда она яйца кладет. А головка какая у нее милая! А запах!.. Все совершенно женское! Неужели не видно?!
– Конечно-конечно! – успокоил я Hiprotomus'a. – Простите меня за мое невежество! Уж в следующей жизни я научусь отличать жуков от жучих!
– Так-то, – сказало насекомое, и я различил в его голосе некоторое сомнение. – Э-хе-хе-хе…
– В чем дело?
– Да ни в чем.
– А все-таки?
– Отнесите ее обратно в магазин!
– Зачем же?! – удивился я несказанно.
– Вы ее специально приобрели, чтобы меня выманить из руки, а затем раздавить каблуком!
– Чушь какая! У вас нездоровое воображение! Да и будь у меня каблуки, ноги все равно не двигаются!
– Ну гадостью какой-нибудь обольете! Дихлофосом или чем еще!
– Перестаньте молоть ерунду! – прикрикнул я. – Зачем мне вас давить или травить? Я просто могу вас выкинуть в окно и скормить голубям!..
– Это правда.
Я вздохнул и признался:
– Привык я к вам, честно говоря… Да и потом, вы мне вернули то, на что я уже никогда не надеялся!..
– Не врете?
– Совершенно нет.
– Значит, я могу выбраться из-под вашей кожи, а потом вернуться обратно?
– Когда хотите.
– Спасибо. Могу я сделать это сейчас?
– Она вас ждет.
– Я иду! Положите руку горизонтально!
Я вытянул руку, уложив ее рядом с баночкой, в которой копошилась жучиха, ожидая появления Hiprotomus'a. Он не заставил себя долго ждать. В шишке произошло сильное волнение, мощный укол иглы прорвал кожу, и под мой крик сквозь образовавшееся отверстие жук появился на свет.
Он оказался совсем не таким, как я его представлял. Я вообще не думал, что так может выглядеть насекомое!
Hiprotomus был цвета молочной сыворотки. Его тело было совершенно прозрачным, и сквозь отвисшее брюшко просвечивали свернувшиеся внутренности. Рогами оказались два розовых отростка, панцирь отсутствовал вовсе, а спину венчали два недоразвитых слюдянистых крыла, смятых от долгого пребывания под кожей. Он зашевелил всеми своими многочисленными ножками, как будто разминал ослабевшие суставы, и посмотрел на меня огромными, выпуклыми, розовыми глазами. А говорил, что без глаз и с панцирем…
Честно говоря, меня чуть не стошнило от созерцания своего соседа, я чудом подавил мощный спазм и поднес руку к банке.
– Вперед! – сказал я громко, сглатывая соленую слюну.
Hiprotomus на удивление ловко спрыгнул на проложенное травой дно банки и зашевелил розовыми глазами, рассматривая подергивающую усами самку. Затем он подполз к ней ближе, расправил склизкое крылышко и дотронулся им до жучихиного панциря. Самочка от этого движения опустила свое брюшко и затыкала им в стеклянную стенку, оставляя на ней мокрые следы.
Действительно, все как у людей, – подумал я и вдруг поймал себя на мысли: а не раздавить ли мне Hiprotomus'a в самом деле, избавиться от надоевшей твари в одно мгновение?
Пока я искал ответ на этот непростой вопрос, жук взобрался на самочку, и из его нутра появилась иголочка-сабелька, которой он обычно тыкал меня в кожу, когда чем-нибудь был недоволен. Сабелька изогнулась и пронзила жучихино раздвоенное брюшко.
Если я его раздавлю, то не смогу более любить! – подумал я. – Пусть живет…
Тело Hiprotomus'a сокращалось подобно человеческому, розовые глаза застыли льдышками, а передние лапки дрожали в экстазе.
Самочка внешне никак не реагировала на дерганье жука, лишь усы ее шевелились, определяя влажность воздуха.
Их любовное соитие продолжалось около десяти минут. Затем тело Hiprotomus'a задергалось в конвульсиях, огромные глаза завертелись по кругу, он разрядился в два мгновения и убрал свою укоротившуюся сабельку обратно в прозрачное тельце.
– Домой? – спросил я, и мне показалось, что жук в ответ кивнул головкой. – Тогда вот вам моя рука.
Я протянул ее к банке, он выбрался на кожу и побрел к отверстию, слегка сочащемуся кровью.
Спружинив всеми лапками, заработав крылышками, Hiprotomus взметнулся под самый потолок, завис под ним на мгновение, а затем, рухнув пикирующим бомбардировщиком на мою руку, забрался под кожу, проделав в ней новое отверстие.
– А-а-а! – закричал я.
Жук заворочался, устраиваясь поудобнее в шишке, а определившись, сказал:
– Вы баночку под кровать поставьте. Там ей будет приятно и не жарко.