- -
- 100%
- +
– Мальчика у меня от них трясет, – пожаловался дед.
– От них всех трясет! Стольких девок ночью перемяли! Если бы не лейтенант Штеллер со своими солдатами, то не знаю, чем бы все кончилось.
– Мальчика у меня трясет, – повторил дед. – После их концерта и затрясло. Не знаю, что и делать… Думал, они помогут.
Он указал на пьяных и избитых музыкантов и, расстроившись от этой картины окончательно, просто махнул рукой, поднял сына на плечи и хотел было идти обратно в свой Менцель.
– Эй! – позвала Гретхен. – Подожди!.. Есть тут один… Живой и не пьяный.
Из-за спины кассирши, потупив глаза, выскользнул маленький лысый венгр и, виновато улыбаясь, спросил деда на русском языке, что тому надо.
– Ты вот что!.. – начал дед, опять опуская Фридриха на землю. – После вашей музыки сын у меня заболел. Не вылечишь – застрелю!
Лысый венгр побледнел после таких неожиданных слов, сам затрясся всем телом и залепетал отчаянно, что вовсе не лекарь он, что предназначения он другого – руководитель он оркестра, а лечить не умеет, и в доказательство тому вытащил из-под пиджака малюсенькую гитару и ловко перебрал ее струны пальцами, отчего получилась музыка.
– А верхнюю деку сломали! – пояснил он жалобно и показал на трещину возле грифа.
– Ты мне зубы не заговаривай! – сказал дед властно и снял с плеча ружье. – Будешь лечить мальчика? Последний раз спрашиваю! После вашего концерта заболел он!
– Лечить не умею! – возопил музыкант. – Поговорить попробую!
– Делай что хочешь, но чтобы мальчишку не трясло! – решил дед и поводил для острастки ружейными стволами. – Полчаса даю!
Сопроводив венгра и сына в балаган, в котором проходил накануне концерт, он оставил их наедине в еще наполненном терпким запахом пота помещении.
Музыкант усадил трясущегося Фридриха на лавку и некоторое время смотрел, как стучатся локти о ее спинку, вторя барабанной дроби клацающих зубов.
– Что же с тобой такое приключилось? – с недоумением спросил венгр. – Музыка на тебя так подействовала?
– М-м-му-зыка, – подтвердил мальчик.
– И что, не можешь остановиться?
– Не м-м-могу.
– Тебя как зовут?
– Фрид-д-дрих.
– А меня Геза. – Венгр протянул руку и крепко сжал ею трясущуюся ладонь мальчика. – Будем знакомы. Тебе сколько лет?
– Дев-вять.
– А мне пятьдесят, – грустно сказал венгр и покачал лысой головой. – Все проходит… И оркестра у меня больше нет! – Он протяжно вздохнул. – Ты что же, хочешь музыкантом стать?
– Не-а, – ответил Фридрих.
– Как нет?! – удивился Геза. – А что же тогда?
– Х-х-хочу эти штуки делать, – сказал Фридрих.
– Какие штуки? – не понял Геза.
– Из к-к-которых м-м-музыка происх-х-ходит.
– Гитары, что ли?
– Ага.
– Вот невидаль! – удивился музыкант. – Какое странное желание! – Он почесал в затылке, и неожиданно в глазах у него просветлело. – Если хочешь делать, так делай! – Венгр состроил серьезное лицо, перекрестил мальчика трижды и торжественно произнес:
– Сегодня, третьего числа восьмого месяца, Фридрих… э-э-э… как фамилия твоя?..
– В-в-веллер, – ответил мальчик, разглядывая со вниманием музыканта.
– Итак, третьего числа, восьмого месяца, – продолжил Геза, – Фридрих Веллер, рожденный в…
– В Мен-нцеле.
– Рожденный в Менцеле, производится в гитарных дел мастера! И коим быть ему суждено до гроба!
В тот самый миг, когда лысый венгр закончил произносить свою торжественную речь, произошло великолепное психологическое чудо. Поняв свое предназначение, уверившись в нем, как будто желание зрело долгие годы, а музыкант его лишь озвучил, Фридрих неожиданно перестал трястись и клацать зубами. Он сдержанно поблагодарил своего крестного и предложил отремонтировать его поврежденную гитару.
Геза чуть было не поперхнулся от неожиданности, но удержал себя, счастливый тем, что произошло чудесное исцеление и ему не грозит сегодня пасть от картечного заряда.
Пусть мальчишка чинит гитару, решил он. Все равно инструмент испорчен и придется покупать новый.
– Держи! – опять торжественно произнес лысый венгр и протянул инструмент. – Очень дорогой работы, редкого таланта мастер делал! – соврал он и, подыгрывая себе, поинтересовался: долго ли продлится ремонт?
– Да дня два продлится, – ответил Фридрих. – А может, и все три. Как готово будет, сам принесу.
– Ну-ну, – ответствовал Геза, почувствовав, как от предыдущих переживаний немного ослабели все его члены, как размякли ляжки и холодные ягодицы, и, дабы взять себя в руки и взбодриться, он запредставлял себе, как вернется в билетную будку к Гретхен и помнет ее худосочные телеса, начиная с откляченного зада и кончая впалым передом. – Ну-ну, – повторил он мечтательно. – Так до пятницы, значит…
Последующие два дня Фридрих не выбирался из мастерской. Он укрепил поврежденную гитару в столярные тиски, предварительно обвязав их губы пуховыми подушками, дабы не царапали лакировку, снял металлические струны и осторожно, с помощью острейшей стамески, срезал верхнюю деку. Затем зачистил шкуркой музыкальную фанеру, продвигаясь по конфигурации трещины, отполировал специальной щеточкой края и, совместив дерево в месте поломки, отправился в кухню варить клей.
Откуда он знал, как это делать, – одному Богу известно. Какое-то могучее влечение руководило им! Как будто губы самого Всевышнего нашептывали ему на ухо рецепты, но Фридрих добавлял в обычный столярный клей какие-то травы, найденные им по запаху тут же, на сеновале, плавил пчелиный воск, кроша в него куриный помет, а затем все смешивал, доводя до кипения на медленном огне, и пробовал с помощью маленькой ложечки на вкус…
Когда подошел к концу второй день, когда сваренный лак остыл до температуры осеннего дня, Фридрих смазал янтарной жидкостью края, а также трещину верхней деки и, уложив ее на прежнее место, стал поджидать, пока отремонтированная гитара просохнет.
К концу третьего дня мальчик в сопровождении своего отца появился в Морковине и протянул ошеломленному венгру починенный инструмент.
– Только вот струны я не умею натягивать, – пожаловался он.
– Так это ничего! Это я сам! – затараторил Геза, бросая на Фридриха испуганные взгляды и натягивая на костяные колки извивающиеся струны. – Что ж я, помочь не могу!.. Совсем без рук, что ли!
Через некоторое время, когда все было отлажено по строгим музыкальным законам, когда установилась тишина, лысый венгр откашлялся, зачем-то посмотрел в небо, вдарил затем отчаянно по струнам и превратился в музыканта-виртуоза.
Фридрих восторженно слушал испанские переливы, роняя слезы на черную землю, а Геза, закатив в экстазе глаза, улыбался во весь рот, выделывая тонкими пальцами немыслимые пассажи и отправляя чистейшие созвучия жаркого танго напрямик к своему венгерскому Богу.
Когда он напоследок хлопнул по струнам, прижимая их в окончание, худая Гретхен захлопала восторженно в ладоши, а отец Фридриха, застеснявшись, хмыкнул в кулак.
– Этот мальчик – гений! – прошептал Геза. – Он обладает великим талантом! Моя гитара никогда не звучала так, даже когда ее новенькую, двадцать лет назад, вложили в мои руки! Это поистине чудо! Сейчас мы стали свидетелями рождения великого мастера!
Геза встал во весь рост, поднял над головой гитару и закричал громогласное "ура".
– Ура-а-а! – подхватили остальные.
Таким образом, дорогой Евгений, и произошел из моего отца гитарных дел мастер.
К двадцати пяти годам Фридрих произвел на свет тридцать шесть чудесных инструментов, и два из них даже приобрел наследный принц Иордании, известный в мире гитарист. У меня сохранилось письмо Его Королевского Высочества, в котором тот по-детски восторженно хвалит отца и Бога за то, что они совместно потрудились, создав столь великолепные инструменты.
Благодаря своей трудной работе отец сумел скопить несколько денег, перевезти семью в Петербург и выдать четырех сестер замуж, дав за ними приличное приданое. Сам Фридрих женился намного позже, когда ему было почти тридцать. Его женой и моей матерью стала великолепная красавица Кэтрин, герцогиня Мравская, к которой сватались первые мужчины Европы, а она, ко всеобщему разочарованию, пожертвовала свое сердце простому, хоть и гениальному, гитарных дел мастеру. Через девять месяцев после скромной свадьбы Кэтрин скончалась при родах, оставив в воспоминание отцу лишь новорожденную меня, которая обещала через полтора десятка лет своею красотою возродить облик безвременно ушедшей жены.
Как-то, в один из летних дней, когда мне уже исполнилось семнадцать и я закончила первый курс медицинского института, в наш дом постучался огромного роста незнакомец с черной как смоль шевелюрой, с мускулистыми руками робота и попросил моего отца сконструировать ему гитару.
– Кто вы такой? – поинтересовался отец.
– Я – музыкант, – ответил незнакомец, косясь своими черными глазами на меня.
– Как ваше имя?
– Бутиеро Аполлосис.
– Редкое для наших мест имя. Откуда вы родом?
– Я – грек. Но мать моя испанка.
– Что вы делаете в Петербурге?
– Учусь в консерватории.
– Понятно, – кивнул головой отец. – А вы знаете, что мои инструменты чрезвычайно дороги?
– Мой отец – апельсиновый король Греции, Димас Аполлосис, – с гордостью произнес гость, блеснув с пальца бриллиантовым перстнем, и опять с любопытством посмотрел на меня. – Я его единственный наследник!
– Понятно.
Отец на несколько минут вышел и вернулся в гостиную, неся в руках гитару, исполненную в манере испанских мастеров – со слегка удлиненным грифом.
– Покажите, что умеете! – предложил он, протягивая инструмент Бутиеро.
– Что, прямо сейчас?
– Вы стесняетесь? Вам должны были рассказывать, что я конструирую инструменты только для виртуозов. Причем меня мало интересует чистая техника. Нужна душа! Виртуозность в сочетании с чувством. Это редкость.
– Я вовсе не стесняюсь!
Бутиеро взял из рук отца гитару, на несколько секунд закрыл глаза, настраиваясь, а потом заиграл что-то очень нежное и бережное, так что сладкая волна накатила на мое сердце и я ласково посмотрела на грека.
У него были очень сильные пальцы с крупными костяшками, поросшими черными волосами, и я была крайне удивлена, как такие сильные, вовсе не музыкальные руки, созданные скорее для борьбы, управляются с деликатным инструментом отца, заставляя нейлоновые струны плакать и страдать.
В игре Аполлосиса было все – и солнечная Греция с лазурным морем, в синеве которого плывут оранжевые апельсины, и полуденное спокойствие испанской сиесты с ее жарким любовным шепотом; бесчисленное множество оттенков страсти, неги и спокойствия – в общем, все то, что отличает истинный талант от механического виртуоза.
Когда Бутиеро закончил играть, я увидела, как по щекам отца текут слезы. Я и сама была растрогана, а оттого смотрела на Бутиеро, широко раскрыв глаза, в которых совсем не трудно было прочитать зарождающееся чувство. И Аполлосис его разглядел.
– Я построю вам гитару! – пообещал отец.
Они договорились о сроках и вознаграждении, и грек ушел, подарив мне на прощание апельсиновую улыбку.
Нетрудно догадаться, что я влюбилась в Бутиеро. В свою очередь, он так же страстно ответил на мое чувство.
Мы стали встречаться, используя для свиданий каждую свободную минуту. Но наши отношения были на редкость невинны, какими не бывают уже в сегодняшние раскрепощенные времена. Ни одним движением, ни одним словом Бутиеро не пугал моей девичьей души, не торопил главного события, а терпеливо ждал, пока все произойдет естественно, когда Бог даст на это свое согласие.
Мы на целые дни уезжали за город, благо стояло превосходное лето с бурным цветением, с птичьими песнями, с парным молоком прямо из-под коровы, с купаниями в быстрых речках и взаимными шептаниями на ухо всяких нежных словечек.
В середине июля Бутиеро предложил мне стать его женой. Мы лежали на крыше нашего десятиэтажного дома, загорали, пили квас, разглядывая в небесах пролетающие самолеты, а потом мой возлюбленный грек, щекоча мои губы своими, тихо сказал:
– Я хочу, чтобы ты стала моей женой! Я хочу, чтобы ты родила мне дочь и чтобы она была похожа на тебя!
– А если она будет похожа на тебя? – спросила я.
– Это будет трагедия, – ответил Бутиеро. – Ее никто не возьмет замуж.
– Тогда я рожу мальчика. Он вырастет до шести с половиной футов и будет такой же сильный, как ты.
– Я люблю тебя! – произнес Бутиеро так страстно и нежно, как был на это способен грек, половина крови которого была замешена на жарком испанском вине.
– Я тебя тоже люблю! – ответила я и поняла, что именно сейчас произойдет то, чего так боятся или так ждут невинные девушки.
Он целовал мои плечи и грудь и все время повторял:
– Какая ты белая!.. Мой Бог, какая белая кожа!..
Он расстегивал пуговки на моей юбке, тыкаясь носом в живот и жадно втягивая ноздрями воздух.
– Какая ты сладкая! – шептал Бутиеро и, слегка пугая меня, негромко рычал. – Какая ты…
Он не закончил фразы, так как ласки подошли к самому ответственному моменту. Мой белый живот открылся солнцу, и на него властно и нежно легла огромная рука, поглаживая и одновременно скользя к бедрам. Бутиеро навалился на меня, и волосы его груди щекотали мою грудь.
– Не бойся! – шептал грек, хотя я и не думала бояться. – Не бойся!..
Он целовал мою шею, слегка покусывая кожу, надавливая своими бедрами на мои.
– Не бойся…
Инстинктивно я пыталась сжимать колени, но под тяжестью тела Бутиеро ноги разошлись, и тут я испугалась. Что-то вспыхнуло у меня в глазах, чем-то обожгло в животе, и я закричала…
Таким образом Бутиеро стал моим первым мужчиной, и все шло к тому, чтобы я вышла за него замуж. Отец с упоением трудился над новой гитарой, впрочем не оставаясь при этом слепым. Он отлично видел, что между мною и греком происходят недвусмысленные отношения, и боялся того мгновения, когда выросшая дочь покинет дом отца, следуя за мужем по неизвестным дорогам жизни.
– Ты поедешь в Грецию? – спрашивал меня отец.
– Поеду, если он захочет.
– А как же я? И как твой институт?
– У тебя куча племянников и сестры. Они не оставят тебя одного. И даст Бог, я рожу тебе внука. Тебе будет кому передать свое мастерство. И потом, в Греции тоже есть медицинский институт!
В такие минуты отец смотрел на меня пристально и, должно быть, вспоминал мою мать, красавицу Кэтрин, так рано ушедшую и оставившую его без женского тепла.
Вероятно, отец подсознательно боялся, что меня может постигнуть судьба матери, а потому призывал не торопиться обзаводиться детьми, а просто пожить в свое удовольствие. Но как бывает, мы рассчитываем на одно, а происходит совершенно другое.
Уже через месяц после того памятного июльского дня я поняла, что беременна и что непременно рожу своему возлюбленному мальчика, в жилах которого будут течь четыре европейские крови – немецкая от отца и меня, английская от герцогини Мравской, моей матери, а греческая и испанская от Бутиеро.
К концу августа отец доделал гитару и вручил ее своему будущему зятю. Инструмент оказался одним из лучших произведений Фридриха, и Бутиеро каждый вечер садился возле моего намечающегося живота и наигрывал на гитаре сентиментальные и печальные мелодии, объясняя, что теперь играет не только для меня, но и для нашего будущего ребенка, дабы тот родился уже понимающим и любящим музыку.
А восемнадцатого сентября по радио объявили о начале Метрической войны. Японцы высадили на Сахалине свой десант и постреляли в утренние часы тысячи ни о чем не подозревающих русских.
Самое страшное заключалось в том, что маньчжуры находились в союзническом договоре с Грецией, и по условиям его страна лазурного моря на второй день должна была вступить в войну.
– Сограждане! – обратился к своему народу Президент в тот же вечер. – Сегодня России объявлена война! Части японской регулярной армии высадились на Сахалине и под прикрытием боевой авиации продвигаются в глубь острова. По условиям японо-греческого договора завтра в войну вступит Греция, и Россия вынуждена будет воевать на два фронта. Я призываю свой народ сохранять спокойствие, бдительность, а также быть верными "Русской системе измерений"! Уже завтра министр обороны выступит с телевизионным обращением и разъяснит условия частичной мобилизации. Я уверен, что мы способны защитить рубежи нашей Родины, обходясь лишь регулярными частями, но хорошо обученные солдаты и офицеры запаса должны быть готовы прийти на помощь регулярной армии.
Дорогие сограждане! В эти тяжелые для всех нас дни призываю вас сохранять мужество и верность "Русской системе измерений"!
Вечером восемнадцатого сентября из Афин позвонил Димас Аполлосис, апельсиновый король и отец Бутиеро, и приказал сыну немедля возвращаться на родину.
– Я не могу этого сделать! – возражал Бутиеро. – У меня здесь беременная жена!
– Она тебе вовсе не жена! – кричал в трубку апельсиновый король. – И вообще, тебя посадят в тюрьму в России как врага!
К сожалению, Димас Аполлосис был прав. Наши власти дали всем японцам и грекам сорок восемь часов на то, чтобы выехать из России, и предупредили, что все оставшиеся после обусловленного срока могут рассматриваться как лица, сотрудничающие с врагом.
За день до окончания ультиматума мы с Бутиеро сидели на крыше нашего дома, тесно прижавшись друг к другу, как будто нам было холодно, а вовсе не стоял теплый осенний вечер.
– Они посадят тебя! – говорила я и целовала своего грека в подбородок. – Уезжай!
– Если я уеду, то они будут говорить, что ты родила ребенка от врага! Я не смогу тебе помочь! – отвечал Бутиеро. – Наш ребенок будет здесь отверженным! Поедем со мною!
– В Греции будет то же самое, – возразила я. – И потом, тебя призовут в армию и ты будешь стрелять в моих соотечественников!
– Я не смогу этого делать!
– Тогда тебя самого расстреляют за дезертирство!
– Что же делать? – спросил Бутиеро растерянно.
– Не знаю, – ответила я.
Мы сидели на крыше дома и смотрели на уходящее за высотные дома солнце. Его огромный огненно-красный диск казался мне столь печальным, столь символичной была его огненность, что я вдруг почувствовала всю обреченность, всю чудовищность нашей ситуации. Казалось, и Бутиеро думал о том же. Он еще крепче обнял меня, затем что-то хотел спросить, но прервался уже на вдохе, и я увидела в его глазах безмерную тоску, какой еще никогда не замечала в человеческих глазах.
– Ты меня любишь? – спросил Бутиеро очень тихо.
– Ага, – кивнула я.
– Закрой глаза, – попросил он.
Дело в том, что я очень его любила и очень доверяла. Но вместе с тем я до конца не знала, что таит в себе темперамент гитариста Бутиеро Аполлосиса, грека и испанца, сына Димаса Аполлосиса. В конце концов, мы были знакомы всего два с половиной месяца… Я закрыла глаза, как он просил, и вжалась в его огромное плечо. Плечо вибрировало, как будто Бутиеро напряг мышцы, чтобы я ощутила его силу, чтобы могла спрятаться за нее и ничего не бояться.
Так мы просидели некоторое время, ощущая своими душами тот великолепный объединяющий порыв, который иногда охватывает очень близких людей. Слезы катились из моих закрытых глаз, а Бутиеро все гладил меня по голове своей большой ладонью, и на миг мне показалось, что он тоже плачет, поддавшись трагичности нашей ситуации.
– Не открывай глаза, – прошептал он.
– Я не смотрю, – подтвердила я, ловя губами горькие капли своих слез, а оттого жалость еще более охватывала все мое существо, и я чуть было не разрыдалась окончательно.
Бутиеро поднял меня на руки и, прижимая к своей груди, сделал шаг с крыши.
– Прощай! – услышала я или мне только показалось…
Я открыла глаза только тогда, когда почувствовала, что мы летим. Почему-то я совсем не испугалась. По-прежнему находясь в объятиях Бутиеро, я смотрела на приближающуюся землю. Казалось, что она приближается странно медленно, словно растянулось время. Я видела стоящих внизу людей, которые задрали к небу головы и с ужасом смотрели на наш полет; увидела регулировщика движения, остановившего автомобильный поток и дающего возможность пожилому инвалиду перейти дорогу.
Зачем мы летим? – вертелось у меня в мозгу. – Ведь мы разобьемся!..
Я попыталась оттолкнуться от Бутиеро, упершись ему в живот руками, но он так крепко меня обнимал, будто прирос ко мне. Вероятно, это меня и спасло от неминуемой смерти.
Прежде чем потерять сознание, я услышала звук от нашего падения. Более страшного звука я не слышала в жизни. Такой шлепок получается только от падения живого тела с большой высоты, когда кости разрывают ткани, когда плоть прессуется в биомассу. Никогда ничего похожего не бывает с предметами…
Потом я провалилась во что-то черное и очень бесконечное и оттуда услышала:
– Сегодня в городе уже третий такой случай! Обнимаются и сигают с крыши!
Другой голос подтвердил:
– В полуденных новостях сообщали! Я сам видел по телевизору репортаж!
– Вероятно, что-то в природе происходит! – сказал третий.
– Война! – констатировала женщина.
Когда, оповестив о трагедии все окрестности, завывая сиреной, "скорая помощь" остановилась поперек улицы, я открыла глаза и увидела перед собой форменные полицейские ботинки – начищенные до блеска, с туго затянутыми шнурками. Затем мою голову небрежно прикрыла белая простыня, оставляя часть лица открытой, и я поняла, что меня окончательно принимают за мертвую. Кому придет в голову мысль, что можно спастись, спрыгнув с десятого этажа. А я совсем не хотела быть мертвой и, разглядывая форменные ботинки, попыталась закричать. Но в горле у меня что-то заклокотало, забулькало и резануло в груди кинжальной болью. Ощутив во рту привкус крови, я испугалась, что мне вовремя не окажут помощь и я сейчас умру.
Мне совсем не хотелось умирать, а потому я собралась с силами, вытянула шею и что есть мочи укусила за полицейский ботинок.
– Ой! – вскрикнул полицейский.
Инстинктивно дернув ногой, он чуть было не выбил мне зубы, но затем, что-то сообразив, сдернул простыню и заглянул мне в лицо.
– Ой! – повторил полицейский, и я поняла, что он ненамного старше меня. Может быть, ему лет двадцать. – Кажется, она жива!
И тут все бросились ко мне, засуетились. Тут же надели кислородную маску, пришпилили к руке капельницу и только после этого переложили мое тело на носилки.
– Вы слышите меня? – спросил врач, наклонившись ухом к самым моим губам.
Я его слышала, но отвечать не могла, да и не хотела.
– Она в шоке, – пояснил кому-то врач и втянул шприцем какую-то жидкость из ампулы.
– Надо же, как повезло! – отозвался чей-то голос. – Это он своим телом смягчил падение! Она прямо на него упала, а потому осталась живой! Глядите, как парня распластало! Не голова, а просто лепешка!
Под завывание сирены "скорая" помчалась в больницу. Врач то и дело нащупывал на моем запястье пульс и, глядя на медсестру, объяснял ей:
– Вы не обращайте внимания, Таточка, что глаза у нее открыты. Она без сознания. Вероятно, у нее сломан позвоночник.
– А она выживет? – с участием спросила медсестра. – Такая молодая!..
– Думаю, что выживет, – успокоил врач. – Только ходить, наверное, не сможет.
– Я бы покончила с собой, если бы со мною такое произошло! Всю жизнь просидеть в инвалидной коляске!.. – Девушка что-то представила себе и, уверившись окончательно, решительно сказала:
– Полпачки титломазолина, и все! Уж лучше в печь крематория, только не стать инвалидом!
Удивительно, но я не чувствовала боли. Я лежала на носилках и как-то отстраненно думала о том, что в моей жизни произошло нечто ужасное! Мой мозг равнодушно переваривал информацию о том, что у меня сломан позвоночник, что Бутиеро Аполлосис, мой возлюбленный, гитарист-виртуоз с руками борца, превратился в лепешку и теперь его уже не касаются проблемы интернациональных браков в условиях войны.
– У вас есть титломазолин? – спросила я шепотом и потеряла сознание.
Уже в больнице на следующий день я узнала, что у меня случился выкидыш и что мой ребенок не вырастет врагом. Жизнь Бутиеро Аполлосиса и его семени осталась в прошлом, растворившись сладким сиропом в горьких воспоминаниях.
Когда Димас Аполлосис узнал о смерти сына, он в патриотическом порыве выписал чек на пять миллионов долларов и передал его лично министру обороны Греции, дабы тот умело распорядился этими деньгами для борьбы с русскими.
– Они будут все измерять на метры и взвешивать на килограммы! – пообещал в своей речи апельсиновый король. – Если для этого понадобится еще пять миллионов, то вы знаете, у кого их попросить!
Узнав о происшедшем со мною несчастии, Фридрих Веллер, гитарных дел мастер, внезапно ослабел сердцем, вскинул к небу гениальные руки и отправился в небеса к своей прекрасной Кэтрин.
Таким образом, дорогой Евгений, со мною произошло несчастие, о котором я вам обещала рассказать. С тех пор минуло достаточно лет, и я не тоскую более об утерянном счастье.