Зов крови. Зов дракона

Глава 1 Проклятый дар

Лето в Альдарии стояло такое, что мостовые нагревались до белого свечения, а воздух над ними дрожал, как над раскалённой сковородой. Но в королевском саду у восточной стены было влажно и зелено — старые дубы смыкали кроны над фонтаном, и вода журчала так убаюкивающе, что даже стража у ворот клевала носом.

Здесь можно было спрятаться от всего: от этикета, от церемоний, от цепкого взгляда королевы Ровены, который Кассиан чувствовал затылком даже сквозь каменные стены.

Ему было двенадцать, и он ещё не знал, что такое настоящий страх. Знал только, что птицы слетаются к нему без опаски, что отец в последнее время смотрит куда-то сквозь него, а от новой жены пахнет не цветами, как от матери, а чем-то терпким и тревожным — то ли мускусом, то ли застарелой обидой.

Он сидел на каменном бортике фонтана, болтая ногами, и крошил в пальцах чёрствую булку. Воробьи — нахальные, горластые — пикировали прямо к его ладоням, не дожидаясь, пока крошки упадут в воду.

— Ты им не просто еду даёшь, — заметила Сиена. — Ты с ними болтаешь.

— Не болтаю.

— Болтаешь. У тебя лицо делается такое... — она нахмурила брови и выпятила нижнюю губу, изображая глубокую задумчивость, — как у философа. Или у сумасшедшего.

Кассиан фыркнул и запустил в неё крошкой. Хлебный шарик угодил ей прямо в нос.

— Эй!

— Прости, я целился в рот.

— Врун. Ты никогда не промахиваешься.

Она вытерла нос рукавом — леди Эйгис пришла бы в ужас, увидев дочь за этим занятием, — и снова уселась, подобрав под себя ноги. Ей было десять, но спорила она как пятнадцатилетняя. Светлые волосы, которые горничная заплела в аккуратную косу ещё утром, уже растрепались и торчали во все стороны, как пшеничное поле после бури. Маленький нос, чуть вздёрнутый кверху, придавал её лицу вечно озорное выражение — даже когда она пыталась быть серьёзной.

— Птицы тебя не боятся, потому что ты сам как птица, — заявила она. — Длинный, тощий, и вечно где-то витаешь.

— Я не тощий.

— Тощий. Но это ничего. Король тоже тощий. Зато у тебя волосы красивые.

Кассиан машинально пригладил тёмно-каштановую прядь, упавшую на лоб. От отца ему достались не только волосы цвета горького шоколада, но и рост, и разворот плеч, который обещал стать широким. А от матери — глаза. Голубые, чистого небесного оттенка, слишком яркие для его смугловатой кожи. Слуги шептались, что у покойной королевы Дианы были такие же — и что король до сих пор не может смотреть сыну в лицо дольше нескольких секунд.

— Отец говорит, это часть моего дара, — сказал он. — Птицы чувствуют, что я... ну, что я их не трону.

— Да знаю я, знаю. — Сиена закатила глаза. — У тебя будет чтение мыслей, как у короля, ты станешь великим правителем, все враги падут ниц, а благородные дамы будут рыдать от счастья при одном твоём взгляде. Скукота.

— Почему скукота?

— Потому что ты будешь знать всё, что я думаю. А я не хочу, чтобы ты знал всё, что я думаю. Иногда я думаю о всяком... — она замялась, — о лошадях.

— О лошадях?

— О лошадях. О том, какие они большие и страшные. Не хочу, чтобы ты это знал.

Кассиан прищурился. Сиена Эйгис боялась лошадей примерно так же, как дракон боится мышей. То есть никак. Она была лучшей наездницей среди всех девочек её возраста, и он это знал.

— Ты врёшь.

— Я никогда не вру! — возмутилась она, но щёки порозовели. — Просто... иногда я думаю о другом. О чём не хочу, чтобы кто-то знал. Это личное.

— Я не буду читать твои мысли без спроса, — сказал он серьёзно. — Обещаю.

— Правда?

— Правда.

Она посмотрела на него — долго, испытующе, как смотрят только очень доверчивые или очень рано повзрослевшие дети. Потом кивнула, удовлетворившись ответом.

— Ладно. Тогда я разрешаю тебе быть великим правителем. Но только если ты не зазнаешься.

— Договорились.

Они скрепили договор рукопожатием, мокрым от фонтанной воды, и Кассиан вдруг поймал себя на мысли, что у неё очень тёплые пальцы. Маленькие, цепкие, и пахнут травой — она опять лазала через кусты, вместо того чтобы идти по дорожке.

— У меня кое-что есть для тебя, — сказала она вдруг и, порывшись в складках платья, достала небольшой свёрток. — Это на удачу. Отец говорит, что Лихорадка — это как бой. А в бой нельзя без талисмана.

Кассиан развернул тряпицу. Внутри лежал браслет — кожаный, сплетённый из трёх тонких полосок, с маленькой серебряной застёжкой. А на нём, вцепившись когтями в кожу, сидел крошечный дракон. Не просто фигурка — настоящее произведение искусства. Каждая чешуйка была видна, каждое крыло изогнуто в полёте, и даже глаза — две крошечные точки из голубоватого камня — блестели на солнце.

— Это Штормокрыл, — сказала Сиена с гордостью. — Его сделал мастер Феррин, лучший кузнец в Альдарии. Я сама придумала, как он должен выглядеть, и заказала ему.

— Ты потратила на это свои карманные деньги? — спросил Кассиан, разглядывая браслет.

— Все до последней монеты. Три месяца копила. Но оно того стоило.

Кассиан молча надел браслет на запястье. Кожа была мягкой, приятной на ощупь, и дракон сидел точно над пульсом — как будто охранял его сердце.

— Я никогда его не сниму, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Третий ребёнок сидел на скамейке под старым дубом и в их разговоре не участвовал. Кейрану тоже было десять — они с Сиеной родились в один год, с разницей в несколько месяцев, — но он никогда не играл с ними на равных. Всегда чуть поодаль. Всегда наблюдал.

Сейчас он делал вид, что разглядывает жука на коре, но Кассиан знал: он слушает. Он всегда слушал. У него были пепельные волосы матери — светлые, но без золотинки, как выцветшая на солнце солома, — и бледное лицо, которое не брал загар даже в самый жаркий день. Глаза тёмные, почти чёрные, с поволокой, которую придворные дамы называли загадочной, а Кассиан — непроницаемой. Он никогда не мог понять, о чём думает младший брат. И это его тревожило.

Кассиан был наследным принцем. Тем, кому достанется всё, — так говорили вокруг, и так было записано в законах Эльдена. Трон, корона, магический дар Эшборнов. И, вероятно, Сиена. Их отцы давно обо всём договорились — лорд Магнус Эйгис и король Альрик ударили по рукам, когда Сиене было пять, а Кассиану семь. Формальной помолвки ещё не объявляли, но слуги уже шептались, а слуги в Альдарии знали всё.

Кейран знал тоже.

— Иди сюда, — позвал Кассиан. — Чего сидишь один? Жук от тебя не убежит.

Кейран натянуто улыбнулся, но подошёл. Сел на край фонтана, но не рядом с ними — на расстоянии вытянутой руки. Он всегда держал дистанцию, и Кассиан не мог понять: это от застенчивости или от чего-то другого.

— Боишься Лихорадки? — спросил он.

Кейран пожал плечами:

— Будет что будет.

И снова Кассиан почувствовал ложь. Он ещё не умел читать мысли, но ложь улавливал безошибочно — по тому, как человек отводит глаза, как напрягаются плечи, как меняется дыхание. Кейран боялся. Только не самой Лихорадки. Он боялся, что его дар окажется слабее. Что он навсегда останется вторым. Запасным наследником. Тенью.

— У тебя будет сильный дар, — сказал Кассиан, потому что не знал, что ещё сказать. — Ты же Эшборн.

— Да, — ответил Кейран и улыбнулся той самой улыбкой, которая никогда не касалась его глаз. — Я Эшборн.

Сиена вдруг поёжилась. Она не поняла почему — просто холодок пробежал между лопаток, как будто кто-то невидимый коснулся её ледяным пальцем. Она отогнала это чувство и списала на ветер из фонтана.

Но много лет спустя, в Рейвенхолде, она вспомнит этот момент. И поймёт, что её щит дрогнул впервые в жизни.

Задолго до того, как она узнала, что он у неё есть.

Год спустя Лихорадка пришла к Кассиану.

Это случилось в середине осени, когда над Альдарией зарядили дожди и даже каменные стены замка, казалось, пропитались сыростью. Кассиан проснулся от того, что ему было жарко — не так, как бывает в натопленной комнате или под слишком тёплым одеялом, а изнутри. Будто кто-то развёл костёр у него под рёбрами и теперь раздувал его, размеренно и безжалостно.

Он попытался встать — и не смог. Тело не слушалось. Мышцы сводило судорогой, пальцы скрючились, впиваясь в простыни, а из горла вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал: низкий, животный, почти звериный. Не крик — вой.

Дверь распахнулась. В комнату вбежал лекарь — старый Бернард, служивший ещё при деде Кассиана, с вечно поджатыми губами и желтоватыми от настоек пальцами. Он склонился над кроватью, пощупал лоб, отдёрнул руку — обжёгся — и побледнел так, что Кассиан даже сквозь боль это заметил.

— Лихорадка Дара, — выдохнул Бернард. — Ваше величество, это Лихорадка. Самая сильная, какую я видел.

Король Альрик стоял в дверях, вцепившись в косяк с такой силой, что побелели костяшки. Ему было сорок четыре, но сейчас он выглядел на все шестьдесят. Высокий, ссутулившийся, с тёмно-каштановыми волосами, в которых за последний год прибавилось седины. Глаза — такие же голубые, как у сына, но выцветшие, словно кто-то разбавил небесную синеву водой. Он смотрел на Кассиана и не мог пошевелиться.

Он уже терял жену. Диану. Свою единственную любовь, которая умерла шесть лет назад при странных обстоятельствах, так и не раскрытых до конца. Он помнил ту ночь: те же судороги, тот же жар, тот же запах — сладковатый, тошнотворный, какой бывает у перезрелых фруктов. Только тогда это была не Лихорадка. Это был яд. Он знал это нутром, но доказать не мог, и с каждым годом воспоминание тускнело, словно кто-то завешивал его плотной тканью.

Селдон.

Имя советника всплыло в голове и тут же исчезло, смытое волной новой мысли — о сыне, о наследнике, о том, что сейчас нужно действовать, а не вспоминать.

— Он справится, — сказал Альрик. — Он Эшборн.

Но рядом уже стояли те, кто ждал иного исхода.

Ровена вошла бесшумно. Она всегда двигалась так — крадучись, словно кошка, которая не хочет спугнуть добычу. Высокая, худая, с пепельными волосами, уложенными в сложную причёску, которая держалась на десятке шпилек. Ни одна прядь не выбивалась. Ни одна ресница не дрогнула. Лицо — маска, безупречная в своей бледности. Тёмные глаза смотрели на пасынка, и в их глубине читалось что-то, что Альрик, будь он чуть внимательнее, назвал бы удовлетворением.

Одной рукой она держала за плечо Кейрана. Слишком крепко — мальчик потом скажет, что у него остался синяк. Сейчас он просто стоял и смотрел на кровать, где его брат, его соперник, его невольный кумир корчился в огне.

Кейран был бледнее обычного. Его пепельные волосы, унаследованные от матери, слиплись на лбу от испарины — в комнате было жарко, несмотря на распахнутые окна. Тёмные глаза, которые придворные дамы называли загадочными, сейчас были широко распахнуты. Он смотрел на брата и не мог отвести взгляд. В этом взгляде было всё: страх, надежда, зависть и — глубоко, на самом дне — что-то похожее на стыд. Он ненавидел себя за то, что чувствовал. Но ничего не мог с собой поделать.

Если Кассиан умрёт, трон достанется ему.

Эта мысль жгла его изнутри, и он ненавидел её. И не мог от неё избавиться.

Рядом с Ровеной стоял человек, которого во дворце боялись больше, чем королевы. Селдон Меридан, лорд-канцлер, глава древнего рода Мериданов, что веками служили Эшборнам. Сухой, поджарый, с узким лицом и светлыми глазами, которые ничего не выражали — ни сочувствия, ни радости, ни скорби. Он был похож на бухгалтера, который подсчитывает чужие грехи. Или на змею, которая ждёт, когда жертва перестанет дышать.

Он носил тёмно-серый камзол без единого украшения, и это был его фирменный стиль: Мериданы никогда не выставляли богатство напоказ. Они выставляли напоказ власть, а власть — это информация, связи и умение ждать. Селдон ждал двадцать лет. Двадцать лет он плёл свою паутину, вплетая в неё короля, двор, совет. И теперь, глядя на мальчика, который корчился в Лихорадке, он знал: час настал.

— Ваше величество, — произнёс он, и голос его был мягким, как шёлк. — Позвольте мне остаться с принцем. Мой дар иллюзий может успокоить его разум. Лихорадка терзает не только тело, но и душу. Я облегчу его страдания.

Альрик колебался. Что-то в этом человеке всегда настораживало его — не внешне, нет. Селдон был безупречно вежлив, безупречно лоялен, безупречно полезен. Но именно эта безупречность и казалась подозрительной. Как будто он играл роль. Как будто за маской не было лица.

И всё же он был лучшим магом-иллюзионистом в королевстве. И он предлагал помощь сыну.

— Хорошо, — сказал Альрик. — Но я останусь здесь же.

— Разумеется, мой король. — Селдон склонил голову, и в этом поклоне было ровно столько почтения, сколько требовал этикет. Ни больше. Ни меньше.

Он приблизился к кровати. Длинные пальцы — пальцы пианиста или отравителя — замерли над висками мальчика. Губы шевельнулись, произнося что-то беззвучное. И он начал.

Никто не заметил, что его иллюзии не успокаивали.

Они направляли. Искажали. Внедрялись в сам процесс Лихорадки, как червь в яблоко, разрывая естественный ход инициации и вплетая в него новые нити. Селдон работал ювелирно. Каждое движение его сознания было выверенным, каждое прикосновение — рассчитанным. Он не хотел убивать мальчика. Убить наследника — слишком грубо, слишком заметно. Нет, он делал кое-что похуже.

Он создавал чудовище.

Знаки, которые должны были проявиться на теле принца, множились. Огонь — его дар должен был быть сильным, это ожидаемо. Сила — неплохо, полезно. Скорость — хорошо, быстрый наследник устроит всех. Разрушение — это уже лишнее, но пусть будет. А потом — два Знака, которые Селдон добавил сам.

Один лёг на виски, тонкий и извилистый, как змея. Чтение мыслей. Фамильный дар Эшборнов, который Селдон ненавидел больше всего на свете. Пусть мальчик слышит всё, что о нём думают, — каждую грязную мысль, каждое предательство, каждый страх. Пусть это сведёт его с ума.

Второй Знак Селдон вывел на левом запястье — тёмный, похожий на струйку дыма. Управление тенями. Проклятый дар. Запретный. Тот, за который в былые времена сжигали на кострах. Если о нём узнают — мальчику конец. Его будут бояться даже собственные солдаты.

Селдон закончил и отступил.

— Всё, — сказал он. — Теперь только ждать.

Кассиан лежал без сознания. Его тело было покрыто Знаками — они пульсировали, светились, переливались в такт биению сердца. Огонь, сила, скорость, разрушение. И два знака на висках и на левом запястье — тёмные, нечитаемые, чужие.

Лекарь склонился над мальчиком и отшатнулся:

— Что это? Я никогда не видел таких Знаков.

— Я тоже, — солгал Селдон.

Альрик молчал. Он смотрел на сына и видел чужого человека. Ребёнка, которого он знал с рождения, больше не было — на кровати лежало что-то иное, страшное, непонятное.

— Он опасен, — произнёс Селдон, и каждое слово упало как камень в воду. — Шесть Знаков, ваше величество. У одного человека. Такого не бывает. Его магия будет хаотичной, неконтролируемой. Он может разрушить замок, не желая того. Он может убить случайным выбросом. Его нужно отослать.

— Отослать? — Голос Альрика дрогнул.

— В Рейвенхолд. Пограничная крепость на Драконьем Хребте. Лучшая школа всадников в королевстве. Там лучшие наставники, там он научится контролировать свой дар. И там, если он не справится... — Селдон сделал паузу, достаточно долгую, чтобы король сам закончил мысль. — ...никто не пострадает, кроме горстки солдат.

— Вы предлагаете отослать моего сына умирать? — Альрик шагнул вперёд, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула искра. — Вы забываетесь, Меридан!

— Я предлагаю спасти корону. И вашего сына. — Селдон не отступил ни на шаг. Его голос оставался мягким, но в нём появилась сталь. — При дворе он станет либо посмешищем, либо чудовищем. Вы этого хотите для него? Сплетен, страха, ненависти? В Рейвенхолде он будет среди равных. Среди тех, кто поймёт его. Среди тех, кто не будет шарахаться от его Знаков.

Ровена коснулась плеча мужа. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — но Альрик вздрогнул, как от удара.

— Альрик, — сказала она, и её голос был тёплым, почти материнским. — Селдон прав. Мальчику будет лучше среди таких же, как он. Ты же не хочешь, чтобы он страдал здесь? Чтобы на него показывали пальцами? Чтобы каждая мать прятала от него детей?

Каждое слово било в цель. Ровена знала, на что давить. Альрик боялся за сына — она делала вид, что разделяет его страх. Альрик ненавидел дворцовые интриги — она предлагала избавить мальчика от них. Альрик сомневался в себе — она давала ему готовое решение, простое и якобы милосердное.

— И ещё, — добавил Селдон, — народу не стоит знать, что наследник стал таким. Мы объявим, что он не пережил Лихорадку. Это избавит династию от позора, а мальчика — от страха в глазах подданных.

— Вы хотите, чтобы я объявил своего сына мёртвым? — Альрик повернулся к нему, и в его голосе было что-то, чего Селдон раньше не слышал. Боль. Настоящая, неприкрытая.

— Я хочу спасти вас, и династию.

Альрик долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на кровать, где лежал Кассиан — бледный, неподвижный, с тёмными Знаками, оплетавшими руки как корни ядовитого растения. Потом — на жену. На её руку, лежавшую на его плече. На её глаза — тёмные, бездонные.

Что-то было неправильно во всём этом. Что-то кричало внутри него, билось, как птица в клетке, — но мысль ускользала, смазанная, размытая, словно кто-то накрыл её мутным стеклом. Он не знал, что иллюзии Селдона годами оплетали его разум — мягко, незаметно, как туман, который наползает с моря и скрывает берег.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет так.

Ровена сжала его плечо. Чуть сильнее, чем нужно.

Селдон поклонился — безупречно, как всегда.

Кейран смотрел на всё это и молчал. Он видел, как мать и советник обменялись быстрыми взглядами. Видел, как отец, всегда казавшийся ему несокрушимым, пошатнулся и схватился за косяк. Видел брата — неподвижного, беспомощного.

Позже, когда всё кончилось и взрослые разошлись, он долго стоял в дверях спальни Кассиана и смотрел на Знаки, оплетавшие его руки. Огонь. Сила. Скорость. Разрушение. И два тёмных — на висках и запястье.

Он не знал, что они означают. Но чувствовал: что-то случилось. Что-то неправильное. Что-то, чего не должно было быть.

И всё же, глядя на поверженного брата, он не мог избавиться от мысли, которая жгла его сильнее Лихорадки:

Теперь я первый.

Он ненавидел себя за эту мысль. Но она была правдой.

Кассиан очнулся через три дня. Тело ныло, Знаки горели. Он попытался пошевелить рукой — и почувствовал знакомую тяжесть на запястье. Браслет. Кожаный, с серебряной застёжкой и маленьким драконом. Сиена.

Он сжал пальцы вокруг браслета. Единственная вещь, которая осталась с ним из прошлой жизни. Единственное, что связывало его с тем мальчиком, который сидел у фонтана и бросал крошки воробьям.

— Я справлюсь, — прошептал он. — Обещаю.

Он ещё не знал, что его объявили мёртвым. Не знал, что никогда больше не увидит Сиену — по крайней мере, так ему скажут. Не знал, что впереди — долгая дорога на восток, в крепость на краю королевства, и новая жизнь под именем Кас Бранд.

Но одно он знал точно: что-то пошло не так. Его тело горело силой, и среди этой силы было нечто тёмное. Нечто, что пряталось в тенях по углам комнаты и ждало, когда он позовёт.

Сиена узнала об этом на следующее утро.

Тронный зал был забит до отказа. Придворные, советники, лорды провинций — все, кто обладал хоть каким-то весом в Альдарии, собрались здесь, привлечённые слухами. Слухи поползли ещё ночью: принцу плохо, Лихорадка затянулась, лекарь не выходит из покоев, король мрачен, королева улыбается — последнее передавали шёпотом, с оглядкой.

Глашатай вышел вперёд. В руках у него был свиток с королевской печатью — синий воск, герб Эшборнов, ворон с распростёртыми крыльями. Он развернул его и начал читать, и голос его эхом разносился под сводами:

«Наследный принц Кассиан Эшборн скончался минувшей ночью во время Лихорадки Дара. Тело уничтожено магическим выбросом. Королевство скорбит. Да примут его боги в свои чертоги».

Зал ахнул. Кто-то всхлипнул — леди Маргерит, старая сплетница, у которой вечно были наготове слёзы для любого случая. Кто-то начал перешёптываться. Кто-то уже подсчитывал, что значит смерть наследника для расстановки сил в совете.

Ровена прижала платок к глазам. Платок был белоснежным, шёлковым, с вышитыми инициалами, и Сиена заметила то, чего не заметили другие: он остался совершенно сухим.

Король Альрик стоял на возвышении, прямой как палка, и смотрел поверх голов. Его лицо было серым, словно из него выкачали всю кровь. Губы шевелились — он что-то шептал, но никто не слышал, что именно. Может быть, имя сына. Может быть, молитву.

Селдон Меридан стоял справа от трона — на своём обычном месте, которое занимал последние пятнадцать лет. Его лицо выражало скорбь. Ровно столько скорби, сколько требовал момент. Ни больше. Ни меньше.

Кейран стоял рядом с матерью, и вот на него Сиена смотрела дольше всего. Он не плакал. Он не скорбел. Он стоял, выпрямившись, и на его лице застыло странное выражение — не печальное, не злое, а... напряжённое. Как у человека, который ждёт, что его вот-вот разоблачат.

Их взгляды встретились. Всего на секунду. И Сиена увидела в его тёмных глазах что-то, от чего ей стало холодно.

— Это ложь, — сказала она тихо.

Лорд Магнус, стоявший позади неё, сжал её плечо.

— Молчи. Не здесь.

— Но отец...

— Не здесь, — повторил он. — Позже. Дома. А сейчас — молчи.

Она замолчала. Но внутри у неё что-то сжалось в тугой узел — холодный и твёрдый, как стальной шар. Она не знала, жив ли Кассиан. Она не знала, куда его дели и что с ним сделали. Но она знала одно: всё, что сейчас сказал глашатай, — неправда. От первого до последнего слова.

И она узнает правду. Чего бы это ни стоило.

Она сжала кулаки — маленькие, ещё детские, с обломанными ногтями (вечно она их грызла, когда волновалась). В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле. Она не заплакала. Слёзы придут позже, ночью, в подушку, когда никто не увидит.

А сейчас она стояла и смотрела на короля, на королеву с сухим платком, на Кейрана с его напряжённым лицом, на Селдона с его безупречной скорбью.

И запоминала.

Она запомнит этот день. Запомнит эти лица. И когда-нибудь — она поклялась себе в этом — правда выйдет наружу.

Повозка тряслась на ухабах, и каждый толчок отдавался болью.

Кассиан лежал на соломе, укрытый грубым одеялом, и смотрел в небо. Небо было чужим — не альдарийским, с башнями и шпилями, а огромным, пустым, непривычно низким.

— Далеко ещё? — спросил он. Голос прозвучал хрипло.

— День пути до Корвинии, — ответил всадник. — А там — ещё полдня в гору до крепости.

Корвиния. Рейвенхолд. Названия, которые мало о чем говорили.

Они ехали через королевство Эльден — семнадцать провинций, четыре великих города и сотни деревень, что жмутся к рекам. Но Кассиан видел только дорогу. Холмы сменялись скалами, скалы — горами. Горы были уже близко: он чувствовал их холодное дыхание, видел тени на горизонте.

Драконий Хребет — длинная иззубренная гряда, что простирается с севера на юг, отделяя Эльден от диких степей. Естественная стена королевства. Вдоль неё, как пять пальцев, сжимающих рукоять меча, стоят пять крепостей. Вейлгард на севере, Торнгард на перевале, Каргард в центре, Стормхолд у моря — и Рейвенхолд, юго-восточная твердыня на скале. Лучшая школа всадников в королевстве. Место, куда отправляют либо лучших, либо самых безнадёжных.

В эти горы люди приходят за драконами.

Магия в Эльдене не даётся от рождения. В двенадцать-четырнадцать лет ребёнка настигает Лихорадка Дара — внезапный жар, что длится от нескольких часов до трёх дней. Тело горит, сознание затуманено видениями. Если ребёнок выживает, на его коже проступают Знаки — татуировки, которые невозможно вывести или подделать, обозначающие определённые способности. Огонь, лёд, сила, скорость, щиты, чтение мыслей, иллюзии — и многое другое.

После Лихорадки одарённого отправляют в школу, где учат управлять даром и готовят к главному событию. В семнадцать-восемнадцать лет приходит Зов. Дракон выбирает всадника — ментальный импульс, который невозможно спутать ни с чем. Запах, чужая эмоция, вкус ветра и направление — как стрелка компаса, застрявшая в груди. Игнорировать его нельзя. Рано или поздно ты идёшь в Гнездовье.

Драконы не служат. Они заключают союз. Их много видов, и каждый — воплощение своей стихии. В Северных Пиках гнездятся Огненные Пеклорождённые — алые, с пламенем, что плавит камень. Там же, во льдах, живут Северные драконы — Ледяная смерть, серые, как металл, с голубым пламенем, что вымораживает до костей. На Драконьем Хребте — Скальные Жалохвосты, приземистые и мощные, с маслянистым пламенем. На побережье — Грозовые Штормокрылы, сине-фиолетовые, быстрые как молния. В Западных Лесах прячутся Зелёные Лесные тупорылы — с зеленоватым пламенем и ядовитым дымом. И есть Призрачные Ночные тени — чёрные, почти невидимые в сумерках, с багрово-чёрным огнём. Их почти не встречают. И никогда не забывают, если встретили.