Край воронов, или Троянский цикл

– Как будто не бывает в мире красот нерукотворных, – проворчал Немеркнущий и нагнулся к ногам. В следующую минуту он уже погрузился по колено в Настину пену, слегка замочив отвороты подвернутых светлых брюк. Детские глаза восторженно наблюдали за ним, суживаясь будто от усилия что-то сделать или наоборот удержаться. Она всплыла на поверхность и толкала пену в его сторону, словно делилась.

– Ты только руками не двигай, – сказала она, – а то живо мне на нос мыло намажешь.

Тогда он шевелит под водой пальцами ног, находит ее пятки и ощупывает их с разных сторон.

– Это уже красивым не назовешь, – констатирует Настя, – потому что не видно. Зато приятно.

– Приятно, – соглашается вздыхающий Восторк.

После смены девчачьих маек они следуют в супермаркет; ей понадобилась еда, демократичная и не имеющая ничего общего с маслинно – сырными вкусами матери.

– Она какое-то кислое ест, – жалуется девочка.

– Интересно, ее квашеное лицо – причина этому или следствие этого? – не стесняется выражаться вслух Восторк. Ей нравится такое равноправие, и она не будет передавать, кто что говорит.

– Чего хочет человек Настя? – вопрошает он, таская ее между полками.

– Компоту, – она тянется, но не успевает схватиться за банку, рука ее висит у нее над головой, и она теряет равновесие, валится на него всем телом и увлекается в проход между мясом свежим и фаршем консервированным.

– Еще чего? Не желаешь ли жирных котлет?

– Да!

– С такой-то быстротой только по худой дорожке вперед батьки в пекло! Нет, Настя, как ни странно и как ни крути, тебе нужен творог. А мясное уже пора включать в рацион мне…

– А это от травы рождается… телячий восторг?

– Ты меня, однако, больным считаешь? Хотя знаешь, круговорот травы и мяса в природе – почти философская карусель… И при чем здесь я, не имею понятия. Но вот когда я учился в классе седьмом, две подружки Аня Семенова и Лена Ржева пошли гулять и попросили папу сварить им сорок пельменей на двоих. А отец не понял и сварил восемьдесят. Вот и поели! Осилили они все или нет, не знаю, а вот я до сих пор не съедал больше пяти штук за раз…

На выходе оказались с тремя упаковками фигурного печенья и мороженым тортом.

– А где у него кружева? – спросила Настя.

– Кружева пусть будут на твоем платье. А у мороженого внутри кусочки вишневого пирога. Ты еще жить без него не сможешь!

От кассы Настя убежала, и пришлось возвращаться, чтобы забрать ее от стеллажей с винной продукцией.

– Мама не покупает красивых бутылок…

– Продают не бутылки, а содержимое. Пойдем, Настя, оплатим твое чаепитие…

– А ты купи себе внутренности, а мне посуду, – попросила она почему-то шепотом.

– Я не пью этого, – он изо всех сил старался пропустить мимо ушей патологоанатомическую просьбу, чтобы не расхохотаться, как дома. – Смотри, от компота банка тебе достанется, она и красивая, и вместительная. Понесли ее домой, а то уронишь и разобьешь.

Настя все-таки стащила с нужной полки стеклянку с расплывшимися ананасовыми кольцами и теперь держала ее перед собой на уровне лица, не то пытаясь усмотреть нечто внутри, не то целясь ею в кого-то снаружи. Она сердито отвернулась и от вин, и от Восторка, сверкнула молнией на кармашке, застегивая его, и зашагала по ряду, сокрушенно качая головой.

Весь день Настя продержала Восторка на сладком – и вовсе не наоборот, как казалось бы. После того, как закончилось комбинированное мороженое, она в буквальном смысле не существовала без продолжения и готовила его сама, заливая раскрошенное печенье стуженым йогуртом. Это блюдо в разных вариантах дегустировали они и на обед, и на ужин, и перед телевизором, который часами издавал звуки поражения кота Тома.

– Я еще могу и не такое, – обещал Восторк, поглощая очередную миску. К вечеру он нажил предельную концентрацию гормонов радости и свалился под дурманом призрачного веселящего газа в области дыхательных путей. В седьмом часу звонил Оддин с учебными вопросами, но быстро понял, что преподаватель расслаблен по-пьяному. Настя появилась внезапно, хоть далеко и не уходила, с заявлением, что она захватила из маркета миниатюрную тару с вином, которая находится сейчас в кармане лаковой курточки, распробовала из горлышка, и теперь ее тошнит. Из всей пламенной речи Восторк выхватил последнее ключевое слово.

– Две таблетки активированного угля, – сказал он мгновенно, сразу переходя к перспективному развитию проблемы; смотреть на пресловутую не купленную им бутылочку ему вовсе не хотелось, а детские кражи его не впечатляли – сам он в шестилетнем возрасте тащил что-то у частных лиц. По поводу распития крепких напитков во младенчестве напрашивалось единственное резюме:

– Ты вся в своего отца!

Настя вела себя довольно мужественно, кротко улеглась в постель, не лезла на стенку и не распространялась больше о былом и думах. Он напоил ее лекарствами, вернулся на свою половину дивана, и они молча пролежали до темноты. Мигал индикатор соты – один раз в две секунды, и время, измеряемое этими вспышками, замедлялось вполовину, поэтому и шевелиться было лень, и звонить кому-то не одолевала спешка. Антония не проявляла беспокойства в ответ, и вдруг он сказал:

– А я не повезу тебя домой! Утром нам по пути – так зачем делать лишний бессонный крюк по городу?

– Будем спать? – Настя крепче прижалась к нему.

– Ты можешь наверх подняться, – ответил он ей. – Какая красота спать здесь со мной по-солдатски? И темно, и глаза закрыты, и я брежу – вдруг отбиваться начну, как от кошмара??

– Но я не трогаю тебя руками.

– Все равно. Я тебя чувствую.

– А ты приятно чувствуешь или неприятно?

Он ответил, что скорее так, чем эдак… Прежний разговор пошел в обратное русло.

– А тебе становится лучше, когда к тебе прикасаются?

– Не знаю. По возрасту судя – должно!

Но она была слишком мала, чтобы провоцировать ее и себя. Несмотря на всю кажимость равноправия, они находились в различных плоскостях восприятия – ей легко давались некоторые поступки, соединить которые с ее мотивами Немеркнущему было уже трудно. Первый поцелуй по-детски пришелся ему в профиль, второй скользнул по губам – и тут независимо от себя самого он вставился в центр калейдоскопической красоты и в ответ на ее трагическое, как ему показалось, «Ты меня любишь?» ответил нечто свое, случайно оставшись в том же вербальном поле:

– Люблю!

– А ты любишь меня, потому что я дочка Троя?

– Но он мне как брат, а в родственников не влюбляются, поэтому не думай, что я могу любить тебя через третьи отношения…

– Родственников не любят? – прервала она его удивленно.

Он упал с небес на землю.

– Э-э-э… Я, конечно, люблю тебя, как племянницу…

– Следовательно, ты на мне не женишься! – воскликнула Настя.

– О, опять! – обрадовался Восторк и вслух горячо заспорил. – Конечно, женюсь! Это чудная идея. Мне просто необходимо это сделать. Я бы не придумал лучше! Ты истинная дочь своих родителей!! Спи, Настя, говорят, в эту ночь суженые снятся…

Он вполне доверял себе и верил в любовь к Насте и к Наташе Антоновой из 2У, и к Наталье Дегтяревой из группы ГМУ радиотехнического колледжа, в связи с чем осознавал себя педофилом, а иногда удивлялся, как это может быть…

14.

Первого апреля 1993 года в крытом бассейне отеля Labriz на Сейшелах столкнулись под водой два отлично сложенных парня примерно 23 лет. Всплыли над поверхностью две пары отливающих блеском очей, и серебристо-серые глаза утопились повторно в акварельно – зеленых. Оказавшись в одном замкнутом водоеме, люди норовят поздороваться, словно личностные границы уже нарушены и молчание неуместно, как с гостями и посетителями.

– What is your name? – проговорил один, по-прежнему болтаясь перед носом у другого.

– Dogmar. And your?

– I`m Vorkony. Where are you from?

– Айм фром Украния…

Ворконий вдруг расхохотался, запрыгал по вертикали на собственной волне и заговорил далее чистейшей русской речью:

– Что же мы по-английски баем? Я тоже с Украины!

– Земляк, – заметил сероглазый. – С какого города будешь?

– Житомир.

– Я из Харькова.

– И все же можем еще раз встретиться. Я сейчас на два города живу и поеду в Харьков, возможно, сразу после этого путешествия.

Догмар не улыбнулся очередному совпадению. Он был занят – оценивающе приглядывался и наконец одобрительно сказал:

– Если договоримся, встретимся непременно. Ты с женой приехал?

Ворконий смущенно взглянул на обручальное кольцо и отрицательно покачал головой:

– Нет, она ни самолетов не переносит, ни жару, ни гастрономические изыски… Я тут с младшим братом, с мальчишкой.

– Похвально! А я… с двумя амбалами. Еще с пареньком одним познакомился. Тоже из Харькова. Прошу всех вечером за мой столик…

– Он уже согласился?

Догмар пожал плечами:

– Посмотрим…

– Ребенок не помешает?

– Отставить расизм! – он внезапно заговорил остротами, составленными из лозунгов, чем выдавал в себе личность демонстративную, но подавленную; слова были на его языке неживыми, неосознанными, и он повторял их, как мрачную скороговорку. – И у меня не акционерное собрание, поэтому обойдемся без имущественного ценза: какая разница, кто сколько насчитал лет этой бесполезной жизни?

– Должно быть, пессимист, – решил Ворконий.

Догмар явно устраивал смотрины, где все заинтригованные и замотивированные неизвестностью боролись за главный приз симпатий ведущего, вследствие чего зверели и задевали соседа; сам Догмар пребывал в нескромности и выспрашивал подробности особо шумящих дурными интерпретациями признаний и намеков. Часу в девятом младший Данаев, сдавленный в плечах братниными ладонями, был представлен обществу.

– Это что за ведьмак? – удивился Догмар, приглядываясь к разноцветным Троевым глазам. Братки его размеренно пили пиво.

– Не надо делать сенсацию, – пробормотал Ворконий, отодвигая зрелище в сторону стула, – это генетическое заболевание.

– Мелочь пузатая! – отчетливо выразился один из стриженных под машинку – тот, что без ирокеза, отрываясь от кружки и обнажая румяное плотное лицо с не слишком умными глазами, но занимательным прищуром.

– В каком смысле? И в каком это месте? – возмутился оскорбленный в родственных чувствах Ворконий.

– Наболевшее с любой стороны видно, – изрек ирокез.

Вероятно, Ворконий сказал бы еще что-нибудь или Догмар украсил бы спор своими замечаниями, но в следующий момент прямо над гребешком ирокеза явилось новое лицо, и Догмар воспылал симпатией, которая лилась из глаз его и не скрывалась от глаз чужих…

Денису Азаренко минуло 18. Он был одним из многих, которые в разгар отпуска вдруг понимают, что ехали и дружили не с теми – в результате откалываются от прежних компаний и прибиваются к каким-то другим, оказываясь там при этом желанными и ожидаемыми! Денис был по-южному темен, задорен, в остальном имел внешность ординарную и выигрывал молодостью там, где проигрывал особой красотой. Он ловко вписался между Догмаром и Ворконием, не связанный с ними ничем, кроме внезапно вспыхнувшего интереса, подогреваемого жарой и замкнутым пространством.

– И как ты управляешься с ним? – тараторил он Данаеву – старшему, указывая на младшего. – Ты молодец!

– А чем тут особо управлять? – возражал слабо Ворконий.

– Ну не скажи! Я бы своего точно не повез никуда!

– А он у тебя с лихвой парень?

– Да вовсе нет! Он у меня за 12 лет столько книжек прочел и столько раз меня поучать брался, что я уже не могу уму запросто скомандовать: «Встал. Пошел».

– Да мой тоже читает. И пусть себе. Нас чем это унижает? А брата ты, кажется, унизил: бросил дома пацана, а сам на Сейшелах?

– А Ворконий как примерился к родительскому тону с первой брачной ночи, так и ходит молодцом. Слушай, старший брат ровесника твоего младшего брата тебе не сын! – сказал Догмар.

Все улыбнулись. А Денис вздохнул:

– «Чего не видел я на Сейшелах твоих?» – сказал мне он. И чего ради родители завели после нас каких-то отличников?..

– А я бы своему так сказал, – горячился Ворконий, – я мужчина, а ты, Трой, мальчик, и такую жену, как моя, тебе не видать, пока три раза вокруг женской планеты не обернешься до начала нового тысячелетия.

– Да она меня на свадьбе обнимала! – вставил брат.

– Это она на родительские чувства нацеливается, – опять глубокомысленно заметил Догмар. Иногда и на семь бед один ответ.

– А ты почему слушаешь взрослые разговоры? – ерзал Ворконий, словно уличенный в чем-то нехорошем.

– Да потому что у вас не акционерное общество! – ответил ему Трой Догмаровыми словами.

И тут братки раскрыли рты. Гоготали со стонами, наваливаясь друг на друга.

– Сейчас от смеха провалятся в Нирвану, – шепнул Догмар. – Отъехали в сторону лужи!

Они отсели из ресторана к бассейну – технично и с фруктами, пустили детей по кромке и вновь остались вдвоем.

– Хочешь прекратить знакомство? – спросил Ворконий про «амбалов».

– А чем они не цельная компания? – уклончиво ответил Догмар. – Знакомство я как раз хочу продолжить, а из былого иногда вырастаешь, – даже всегда! Логично вырастаешь. И былое станет былью. Никто не виноват.

– Ты был таким, как они? – осторожно спросил Данаев.

– Ведь это уже быль, – ответил Догмар твердо. – Никто не проверит, не поверит, не вспомнит. И они не вспомнят, я тебя уверяю. Случайно или специально забудут – нет пути назад. А только вперед.

И оба посмотрели перед собой, на Дениса с Троем, которые, скрестив руки, скользили по влажным синим плиткам…

– И как он тебе? – спросил Догмар.

– Ты с ним раньше встретился, тебе и спрашивать бы у него про меня, – удивился Ворконий.

– Но, как видишь, произошло иначе…

– Боишься, что он не дорос?

– Не боюсь. Хочу, чтоб дорос…

Грянула приятная музыка. Ворконий зажмурился на солнце. Ему еще была незнакома мода брать друзей на вырост. Чувствовалось в Догмаре нечто титаническое, величественное, торжественное, что вселяло уважение и требовало оставить себя в покое. «Знаем мы таких нежных ребят в громоподобном обличии, – запускал Ворконий струю цинизма в свое уважение, – все это веяние классического рока…»

«И что он нашел в нем?» – спрашивал Данаев себя, совершенно не раздумывая, а что собственно Догмар нашел в нем самом. Ответ, тем не менее, нашелся на второй, незаданный вопрос: «А меня он выбрал, потому что я вожусь с мальчишкой, умею обращаться с младшими…»

Три дня бродили они по-сентименталистски около воды из одного края курорта в другой. Песок разъезжался под ногами и принимал в себя их следы. На пляже царила вакханалия, люди нестройно, не в шахматном порядке рассиживались, разминались, раздевали детей – обычная нефотогеничная суетливая картина, на заднем плане которой мятые потные полотенца, шуршащие обертки и средства от переохлаждений и перегревов россыпью… Никакой выставочности, никакой красоты и попытки демонстрации оной, а с другой стороны – и ни стыда, ни задней мысли.

– Да и что красивого может быть в массе оголенных тел! – плескался Ворконий в фонтане своего фанатизма. – Говорят, естественное не безобразно, но вот это совсем не естественно, это нечто площадное… Разумеется, в своих постелях, рядом со своими супругами они смотрятся гораздо симпатичнее…

– Вах! – восклицал Догмар. – А я совсем не наблюдаю площадного секса!

– Конечно, эта девица с нагой грудью, кажется, крепко убедила себя, что она раздета не для секса, но я-то, я-то вовсе не убежден…

– Правильно, ты человек женатый, не смотри!

– Тут и не на что! У меня другие вкусы. А мысли все те же! И здесь я словно укладываюсь в чужие объятия, в которые не хочу, здесь я словно смотрю на то, чего не заказывал… Отчего они все такие толстые?

– Не все. Худые незаметны просто. А у тебя комплексы развиваются вдали от жены. Не пойму только: ты ей патологически верен или наоборот. Но это в сторону. Как же незамутненному ребенку прикажешь на это смотреть?

– Кстати, – оживился претенциозный муж, – ты объясни, почему с детей снимают трусы? С какой радости? Слышишь, Трой, может и с тебя штаны спустить, коли такое дело?

– Себе спускай, – предсказуемо огрызнулся брат, болтающийся сзади, к разговору не прислушивающийся, но на свое имя среагировавший.

– Не подогревай, – бросил Догмар через плечо. – Он, кажется, вовсе на твоей стороне.

– А мужчины… – стенал Ворконий. – Что распрекрасного в их животах?

– А я вот думаю, – перебил его Догмар, по всей видимости, начинающий класть конец этому брюзжанию. – Я вот думаю, не думают ли они все, что у тебя под рубашкой лишай водится.

Он резко остановился и поворотился к остальным. Они стояли перед ним на подбор в белых брюках и черных футболках с изображением огненного дракона на спине.

– Какие-то вымуштрованные вы у меня, ребята! А раздеться – ка всем быстро! По наблюдениям друга нашего Воркония, мы единственные красавцы на этом курорте – кому же раздеваться, как не нам? Или вы обездоленное меньшинство – еще этого не хватало! Прочь драконов, как вам не жарко! Ура!

Все дружно стащили наряды через голову.

– Батюшки, они еще и загорелые. Когда успеваете? Или вы краской для одежды выкрашенные?

– Не сотрешь, – улыбнулся Ворконий. – А что до красоты, мы же еще ничего не сделали, чтобы было реально красиво…

В следующий момент он, действительно, очень круто проносился по волнам.

– Как будто не бывает красоты нерукотворной, – пробормотал Догмар, с ног до головы оглядывающий выброшенного с размаху на песок Дениса…

… Отчего-то не померещились ему тогда кровавые пятна, сползающие по векам – наверное, он был уже слеп? Но даже и другими чувствами не смог он ощутить всю тяжесть земли, что мягко толкается в спину при отливах. Зато вспомнился потом ловкий скользящий по берегу юноша – воздушный, невесомый! – и напомнило странным резким свистом о его природной телесности, и навалилась вдруг вся его боль, словно переданная на расстоянии. Целы были ноги – и вроде не его переламывало пополам бортом катера, но не подняться отчего-то, и ломит в коленях больше, чем на лбу, за который так отчаянно хочется хвататься. Никогда раньше не приходилось выныривать из морской волны, а глаза протирать от крови. И уже давно кануло в пропасть то время, когда несчастный маленький нищий пацан с подходящей по случаю фамилией Вечный вот так же стоял, скрючиваясь и зажимая руками разбитое лицо. Тогда он решил, что на этом мясорубка и кончится. И она прекратилась! Но почему-то началась теперь снова, когда он признанно стал круче всех… Сознание немного меркнет на некоторые мгновения, представляются каскадом мучительные ужасы; он хлопает ладонями по воде и вновь подставляет их к лицу, пытаясь рассмотреть, не разъедает ли кожу – не вляпался ли он в реальную кислоту. Потом судорожно ищет волосы выше лба – лишь бы они оказались на месте.

На секунды он приходит в себя, потом стремительным приступом вновь сходит с ума: Ворконий совсем рядом, куда-то валится, будто еще не успел как следует завалиться; широкой горизонтальной рекой через горло течет свежая артериальная смесь влажного и мокрого. Догмар выпускает себя из цепких объятий своей воли, рушится наземь, уверенно хватает Данаева за шею и запускает руки в его кровь, но она лишь размазывается, и пальцы скользят по гладкой, ничем не рассеченной коже. Теперь становится понятно, что струей бьет из разорванного уха. Сам Ворконий немного оживляется полубредом:

– Догмар, Догмар, что ты делаешь? Ты перестань кусаться!

– Ухо, – шепчет тот, – всего лишь ухо. Я же думал – глотка… Я же думал – навсегда… ВорКон, ВорКон, я же тут совсем про тебя забыл. Нас сколько вообще, а?

Ворконий же дергается во все стороны, суетливо нащупывая руки и ноги; плечо одно, подтянутое к уху, никак не разгибается, деревенеет и нервно вздрагивает.

– Вспоминай давай, – твердит Догмар. – Это авария, так? Больше нечему.

– Не-а, не помню, не догоняю, быстро все, слишком быстро…

Он отдирает, наконец, плечо от уха и встряхивает головой, рассыпая вокруг капли крови, которыми обильно пропитаны отдельные пряди слипшихся волос…

В себя приходят уже на твердых сидушках лицом к лицу; оба, не отрываясь, созерцают друг у друга трепещущие, еще более изуродованные присборенной кожей порезы.

– Неужели я выгляжу, как ты? – говорит Догмар окрепшим голосом. – Черт-те что! Мне плохо вообще. Что я делаю в этой игрушечной клинике, положите меня в суровый госпиталь. Там хотя бы привяжут к кровати, а тут выкинули из операционной практически с открытыми ранами. Эта медсестра – просто вышибала…

Означенная девушка появляется из-за угла и подходит на административный пункт к компьютерам.

– Где тут влетевшие в мангровые заросли? Подойдите заполнять страховку…

Они выстраиваются перед ней беспомощными экспонатами, созданными на поглядение всему персоналу.

– А где ваш туроператор?

Хорошая девушка, только нерусская. Губы слишком толстые.

– Где мой туроператор? – передразнивает Догмар. – Да вы спросите, где мои мозги!

Глаза у нее тоже огромные, ни к чему; неприятно в них отражаться. Он уже готов требовать, чтоб перед ним, как перед мертвецом, закрыли все зеркала.

– Я не понимаю вашего скверного русского, девушка, – говорит он, хотя на самом деле попросту пропустил ее слова мимо ушей.

– Хотите, чтоб я заставила вас мучить тут ваш скверный английский?

– Она со мной еще и заигрывает! Да посмотрите, в каком я виде! Хотя… Какая такая во мне перемена, – перешел он наконец на примирительный тон, поворачиваясь тем не менее к ней спиной и обращаясь к Ворконию. – Я и в жизни чуть глаже обезьяны. А тебя действительно жалко. Твоя жена не из таких, которые бегут из брака со страху?

– Вы как близнецы смотритесь сейчас, – отзывается она из-за его спины. По ее тону, это должно кого-то из них утешить. – А вот на вашем третьем нет ни царапины. Ноги, конечно, будут напрягать больше и дольше.

– Что?! Обе?! Я умру сейчас, – и его кулаки едва не разносят ей кафедру.

– Больной, вы, кажется, ранены или только прикидываетесь?

– Точно, точно, – сбивчиво и почти равнодушно, самому себе удивляясь, пробормотал Ворконий. – Он же под низ ушел, а нас поверху. Я как взлетел, так уже и не вспомню больше ничего… от счастья.

Внезапно переломившись в туловище, он возвращается в исходное сидячее положение и утягивает Догмара за собой. Продолжают разговаривать, глядя в одну точку.

– Вот вроде и произошло все, а как подумаю о Денисе, так и маюсь: что же теперь будет?..

– Домой поедем… Что обычно бывает после таких случаев…

– Кончено, это ноги, это финиш. Так я и думал, так я и знал. К чему устраивать эти театры… А ты сиди и молись, что Трояна мы с собой не взяли… Ты бы гроб сейчас отвез, понимаешь ты?

– Да отсядь ты от меня со своими мистическими гробами, ты опасен. Говорят, иногда от удара головного мозга случаются у человека сюрпризы гипнотического искусства. И я нестабильный – поверю еще…

– Раз так, можешь не верить, – усмехнулся Догмар, – но я вижу, как брат твой идет по коридору…

– Уходит вслед за ангельским свечением? – разводит Ворконий риторическую демагогию, близкую к стебу.

– Наоборот, приходит. И правда – очароваться успел кладбищенскими мотивами, – заключил он с досадливой улыбкой. – А я пока в этом мире и сквозь стены не вижу.

Когда воскрешенный в сознании Воркония Трой встал рядом, жизнь приобрела характер суетливой, слезной демонстрации. Что-то надо было говорить или оправдываться – и почему-то младший столбом стоит… (Хотя что тут принято делать, что бы я сделал на его месте?) он ставит брата перед собой, мужественно берет его за плечи и деловито соображает вслух, что надо звонить отцу, который вдругорядь пропашет его домашним веником на сей раз.

– Не кричи, – говорит Трой.

– Гляди-ка, встречает тебя, как врага народа после 15-летней каторги, – вставляет Догмар.

– Как тошно с вами! Почему вы такие неадекватные, нет в вас ни капли добра, ничего святого…

Он все более слабел и пылал – и, по сути, расписывался в своей боли, но все-таки старался говорить о чем-то другом, чтобы откровенно не жаловаться. Еще один равнодушный человек, – искомый администрацией представитель фирмы – с которым и пришел Трой, выписывал их из больницы. Потешно звучали их фамилии из иностранных уст. Когда вывезли Дениса на инвалидном кресле, все смотрели в разные стороны, а Догмар с уже философским спокойствием осилил по случаю пару афористических фраз:

– Кто же я: старик грешный или дьявол? Стоило мне найти радость, как я тут же погубил того, кому обрадовался <…>

15.

– Здравствуйте, прошу садиться!

Точно в школе. А с другой стороны, как же иначе университетскому преподу поздороваться? Даже забавно, что Немеркнущий то ученик, то сам учитель – и с какой стати нужно обязательно вбивать себе в голову, что это напрягает?