Измена. Простить нельзя

Моего сына.

Она специально написала так.

Не “ребёнка”. Не “Александра”. Не “несовершеннолетнего”.

Моего сына.

Саша вышел из комнаты с динозавром.

— Ты пишешь плохим людям?

— Сложным.

— А можно я тоже скажу?

— Что?

Он подошёл и серьёзно посмотрел на экран.

— Напиши, что я согласен помочь девочке, но если они обидят маму, я заберу анализ обратно.

Марта всхлипнула.

— Я не плачу, это аллергия на героизм.

Лера обняла сына одной рукой.

— Анализ обратно забрать нельзя.

— Тогда напиши, что я буду злиться.

— Обязательно учтём в примечании.

Павел отвернулся, но Лера успела увидеть его лицо. Больное, тёплое, почти отцовское. И снова почувствовала вину — другую, не связанную с Матвеем. Пять лет рядом с ней был человек, который не требовал прав, потому что понимал, что права не выдают за преданность.

А теперь возвращался тот, у кого прав не было, но была кровь.

И кровь уже начала говорить громче молчания.

Она отправила письмо Матвею напрямую, не в фонд. Адрес нашла на его визитке. К Резникову поставила только копию, после долгого колебания.

Ответ пришёл через семь минут.

Слишком быстро.

“Принимаю ваши условия. Лабораторию и время согласуем через доктора Исаева. Никаких прямых контактов с ребёнком без вашего разрешения. Матвей”.

Лера перечитала дважды.

— Он согласился, — сказала она.

Марта подозрительно прищурилась.

— Вот так просто?

Павел взял телефон, прочитал.

— Не просто. Быстро.

— Разница?

— Большая.

Лера смотрела на короткие фразы. Матвей никогда не любил лишних слов. Но раньше его краткость была властью. Сейчас в ней слышалось что-то другое.

Сдерживание?

Или новая форма контроля?

Она не знала.

И ненавидела, что вообще пытается услышать.

— Значит, едем в Калининград, — сказал Павел. — Сегодня нет. Завтра утром. Я всё организую.

— Я с вами, — сказала Марта.

— Нет, — ответил Павел.

— Это было не предложение.

— Марта, лаборатория — не кофейня.

— Зато я отлично умею смотреть на людей так, что они забывают подделывать документы.

Саша поднял руку.

— А я после анализа получу мороженое?

Лера посмотрела на него и впервые за утро почувствовала что-то похожее на воздух.

— Два.

— Три.

— Одно и какао.

— Два и какао.

— Договорились.

Он удовлетворённо кивнул, будто заключил самый важный контракт дня.

Телефон снова завибрировал.

На этот раз сообщение было не от Матвея.

Неизвестный номер.

“Валерия Андреевна, мудрое решение. Надеюсь, вы понимаете, что сотрудничество всегда выгоднее сопротивления”.

Без подписи.

Но подпись была не нужна.

Лера показала экран Павлу.

Он побледнел от злости.

Марта сказала очень тихо:

— Ну вот. А я говорила — топор.

Лера медленно заблокировала номер.

Потом взяла Сашу за плечи и повернула к себе.

— Слушай меня внимательно. Завтра мы поедем в лабораторию. Там возьмут кровь. Я буду рядом. Дядя Паша будет рядом. Марта будет ругаться в коридоре.

— Я не буду ругаться при ребёнке, — сказала Марта.

— Будешь шипеть.

— Это другое.

Саша улыбнулся.

Лера продолжила:

— Если тебе станет страшно, ты сразу говоришь. Ничего не надо терпеть молча. Понял?

— Понял.

— И ещё. Если кто-то незнакомый будет спрашивать тебя про меня, про папу, про нашу жизнь, ты не отвечаешь. Сразу зовёшь меня.

Саша нахмурился.

— Про папу?

Слово упало в кухню тяжело.

Лера не отвела глаз.

— Да.

— А он у меня есть?

Павел закрыл папку.

Марта перестала дышать.

Лера почувствовала, что этот вопрос был не первым. Просто теперь Саша произнёс его прямо, потому что вчера увидел мужчину с такой же фамилией, как у плохих людей. Потому что взрослые шептались. Потому что дети всё равно видят.

Она не могла сказать правду.

Ещё нет.

Но прежняя ложь вдруг стала невозможной.

— У тебя есть человек, из-за которого ты родился, — сказала она медленно. — И есть люди, которые тебя любят каждый день.

Саша подумал.

— Это разные?

— Иногда.

— А тот дядя Матвей — первый или второй?

Лера не успела ответить.

Потому что в этот момент зазвонил телефон Павла.

Он посмотрел на экран, нахмурился и вышел в коридор. Говорил недолго. Почти ничего не говорил: “Да… кто разрешил?.. нет, без полного доступа… я понял”.

Когда вернулся, лицо у него было другим.

— Что? — спросила Лера.

Павел посмотрел на Сашу.

— Командир, можешь проверить, не сбежали ли динозавры?

Саша понял, что его снова отправляют из комнаты, но на этот раз не стал спорить. Просто взял игрушку и ушёл, бросив через плечо:

— Они не сбегают. Они эвакуируются.

Дверь за ним осталась приоткрытой.

Павел понизил голос.

— Это был мой коллега. Кто-то уже пытался получить расширенный доступ к профилю Саши.

— Кто?

— Через юридический отдел фонда.

Марта медленно сказала:

— Резников?

— Скорее всего.

Лера посмотрела на конверт.

— Матвей же написал, что принимает условия.

— Значит, не Матвей, — сказал Павел.

Марта хмыкнула:

— Или Матвей руками другого.

Лера не ответила.

Потому что не знала, чему верить.

И ненавидела это сильнее всего.

В Петербурге в это же утро дождь бил по окнам кабинета Тамары Орловой так ровно, будто кто-то за стеклом считал секунды.

Олег Резников стоял у стола с планшетом в руках. Он не садился без приглашения. За двадцать лет работы на Орловых он усвоил: в этом доме даже кресло могло быть формой допуска.

Тамара Григорьевна читала распечатку письма Леры.

Медленно.

Без очков.

Она всегда гордилась зрением, хотя возраст уже начал брать своё. Слабости надо было прятать заранее, пока другие не сделали из них оружие.

— Условия, — сказала она наконец.

Резников молчал.

— Она ставит условия.

— Формально — да.

— Формально, Олег, это слово для тех, кто боится называть вещи своими именами.

Она положила лист на стол.

— Что с мальчиком?

— Предварительные данные подтверждают высокую вероятность родственной линии с Орловыми. Полного профиля пока нет.

— Матвей закрыл доступ?

— После вчерашней поездки — да. Все запросы через него.

Тамара улыбнулась.

Нехорошо.

— Значит, увидел.

— Вероятно.

— И мальчика?

— Полагаю, да.

Тамара подошла к окну. Внизу, за оградой особняка, мокли чёрные ели. Этот дом пережил кризисы, проверки, смерть одного сына, болезнь мужа, истерики младшего, глупые романы дочери, журналистов, налоговые войны и десятки людей, которые думали, что смогут бросить вызов Орловым.

Дом стоял.

И будет стоять.

— Валерия всегда была опаснее, чем выглядела, — сказала Тамара.

— Она согласилась на анализ.

— Не потому что испугалась. Потому что решила остаться хорошей.

Резников чуть поднял брови.

— Это проблема?

— Это ресурс. Хорошими людьми легче управлять. Они всё время оглядываются на совесть.

Она повернулась.

— Но если мальчик действительно Матвея, это меняет порядок наследования, баланс в семье и позицию Ирины.

— Да.

— И позицию самой Валерии.

— Особенно если она решит заявить права.

Тамара усмехнулась.

— Лерочка не заявляет права. Она делает больные глаза и ждёт, пока мужчины сами принесут ей корону на блюдце.

Резников промолчал.

Он знал: возражать Тамаре, когда она говорит с прошлым, бессмысленно.

— Подготовьте всё, — сказала она. — Не через Матвея. Через фонд. Через медицинскую необходимость. Через органы, если понадобится.

— Матвей будет против.

— Матвей сейчас чувствует вину. Вина делает мужчин глупыми, но ненадолго. Надо действовать, пока он играет в раскаяние.

— Цель?

Тамара посмотрела на письмо Леры.

— Полный профиль мальчика. Подтверждение родства. И все слабые места Валерии Соколовой за последние пять лет.

Резников кивнул.

— Если мальчик Орлов?

Тамара взяла со стола жемчужную серьгу, которую сняла утром, и долго крутила между пальцами.

— Тогда он не должен расти над кофейней.

— А Валерия?

Улыбка Тамары стала почти нежной.

— Валерия уже однажды ушла. Значит, умеет.

За дверью кабинета раздались шаги.

Резников обернулся.

Без стука вошёл Матвей.

В мокром пальто, с тёмными кругами под глазами и лицом человека, который не спал всю ночь, но стал от этого не слабее, а опаснее.

— О чём речь? — спросил он.

Тамара не дрогнула.

— О больном ребёнке.

Матвей посмотрел на лист на столе. Узнал письмо Леры.

Потом перевёл взгляд на Резникова.

— Я запретил любые действия без моего разрешения.

— Ты запретил своим сотрудникам, — мягко сказала Тамара. — Не мне.

Матвей медленно подошёл к столу.

— Мальчика не трогать.

Тамара подняла брови.

— Мальчика? Как быстро.

— Я повторять не буду.

— Конечно, не будешь. Ты ведь теперь отец.

Слово прозвучало почти ласково.

И почти убило.

Матвей сжал край стола.

— Я сказал: не трогать.

Тамара посмотрела на сына так, будто видела перед собой не взрослого мужчину, управляющего холдингом, а мальчика, который снова принёс домой раненую птицу и требовал не выбрасывать её из гостиной.

— Хорошо, — сказала она.

Матвей не поверил.

И правильно сделал.

Когда он вышел, Резников тихо спросил:

— Приостановить?

Тамара вернулась к окну.

— Нет.

— Но Матвей…

— Матвей слишком поздно вспомнил, что у него есть сердце. Посмотрим, что он будет делать, когда поймёт, что сердце может стоить ему сына.

Она посмотрела на город за стеклом.

— Работайте, Олег.

Резников закрыл папку.

А на столе между ними лежало письмо Леры, в котором одна испуганная мать пыталась помочь чужому ребёнку и защитить своего.

Тамара провела пальцем по имени Александра Соколова.

— Добро пожаловать в семью, мальчик, — сказала она тихо. — Если ты действительно наш.