Софья Ковалевская. Женщина – математик
- -
- 100%
- +
Вейерштрасс не только по своему математическому гению, но и по возвышенному характеру занимает одно из первых мест среди замечательных людей XIX века. Он прошел тяжелую школу нужды и долгое время был учителем в гимназии. В молодости своей он, вопреки немецкому обычаю, влюбился в девушку, стоявшую несравненно выше его по своему общественному положению, и потому остался на всю жизнь неженатым. В молодости же Вейерштрасс писал стихи. Вообще, ум его отличается большой разносторонностью. Он столько же глубокий философ, сколько математик; голова его вмещает бесчисленное множество идей, которые разрабатываются целой армией его учеников. Он меньше всего заботился о деньгах и славе, но вторая, то есть слава, явилась сама собой. Материальные же средства его долгое время были ограниченнее, чем у многих других заурядных профессоров, между тем он и ими всегда делился со своими сестрами, живущими вместе с ним.
Ковалевская в первый раз явилась к Вейерштрассу в сумерки; он принял посетительницу, не взглянув на нее хорошенько и, желая подвергнуть ее необходимому испытанию, предложил взять с собою несколько трудных задач. Когда через неделю она принесла ему решения данных задач, он поднял на нее свои удивленные глаза и увидел ее милое, умное лицо, имевшее некоторое сходство с предметом его любви. Он с радостью заявил о готовности с нею заниматься. Вейерштрасс не читал ей лекций, а прямо руководил ее работами по математике; она завоевала его сердце, и он сделался навсегда ее другом. Раз в неделю он приходил к ней, а по воскресеньям она бывала у него.
Жизнь Ковалевской и ее подруги в Берлине была еще более однообразной и уединенной, чем в Гейдельберге. Первая целые дни проводила за письменным столом, а вторая с утра до вечера занималась в лаборатории. Ковалевская всё время была в каком-то подавленном и грустном расположении духа, она не выходила из дома и забыла о существовании театра, к которому всегда имела влечение. На Рождество добродушный Вейерштрасс устраивал елку, на которой обе подруги непременно должны были присутствовать. Ковалевская чувствовала себя младшей сестрой в доме своего учителя, где только что не носили ее на руках; но дружба с Вейерштрассом не могла наполнить всей ее души: он был намного ее старше, к тому же как немец он не понимал многих особенностей нашей русской жизни. Например, он никак не мог понять отношений Ковалевской к мужу, и она не пыталась даже объяснять ему их; не надо быть гениальным, но необходимо быть русским, чтобы понять всё это. Она отдавалась самой усиленной умственной работе, на какую только была способна, очень мало спала по ночам, и сон ее всегда был неспокоен. Она отличалась чересчур нервным темпераментом и большой стремительностью. Ее подруга, занимавшаяся химией, вполне понимала эту сложную, тонкую природу и скоро привязалась к ней так, что жизнь без Ковалевской стала казаться ей неинтересной и скучной.
Из-за непрактичности обеих подруг им очень плохо жилось в Берлине: они всегда жили на дурной квартире, питались дурной пищей, дышали дурным воздухом и не пользовались никакими развлечениями. Всё это, вместе с утомительной работой, подточило здоровье Ковалевской. Она похудела до того, что лицо ее из круглого сделалось овальным, и глаза смотрели грустно и утомленно. Ко всему этому присоединялись нравственные страдания; неестественность отношений ее к мужу сказывалась всё яснее, недоразумение следовало за недоразумением. Они подружились тотчас же после свадьбы, и он очень нежно о ней заботился, когда бывал с нею. Вероятно, если бы он был и по имени посторонним ей лицом, то она была бы ему за все это благодарна. Но человек никогда не может отрешиться от власти, которую имеют над ним слова. Слова «муж» и «жена» путали и сбивали с толку их обоих. Ковалевская не чувствовала к мужу никакой страсти и в то же время приходила в ужас, что он может полюбить другую женщину. Теперь он ей все же принадлежал. Она боялась круглого одиночества; жизнь ее сложилась так, что она совершенно лишена была в то время мужского общества, и другого, более подходящего человека у нее тогда не было. Следствием всего этого было то, что их постоянно тянуло друг к другу: она была счастлива в первые минуты свидания, затем оба начинали чувствовать, что это все не то, и разъезжались с горьким чувством в разные стороны, каждый предаваясь со страстью своему делу. Из года в год повторялась та же история. И это уносило немало сил у них обоих. У Ковалевской, сверх того, были и другие печали. Она только что кончила одну математическую работу, но, как часто бывает, встретилась в решении вопроса с другим математиком, известным профессором Шварцем, который уже напечатал свою работу в то время, когда Ковалевская только приготовила свою к печати. Она очень уважала математика Клебша, профессора и ректора Геттингенского университета, и ей хотелось получить из его рук докторский диплом; к несчастью, он умер как раз в то время, когда она собиралась послать ему свое сочинение об Абелевских функциях. Это ее так огорчило, что она на некоторое время отложила представление работы в Геттингенский университет.
Занятия Ковалевской нарушались поездками в Париж к сестре, и там ей приходилось поневоле разделять бурную судьбу своей сестры, переживать много разного рода треволнений и даже подвергать свою жизнь опасности.
Анна Корвин-Круковская, не имея никакой склонности к занятиям наукой, как мы сказали, скоро оставила Гейделъберг и потихоньку от родителей уехала в Париж. Письма ее к своим в Россию пересылала сестра, которая вообще была всегда заодно со своей Анютой. В Париже Анна занялась политикой, влюбилась во француза, сделавшегося одним из видных членов Коммуны. Она разделяла и увлечения, и судьбу своего возлюбленного, который был приговорен к смертной казни. Ковалевская и ее муж провели с сестрой дни осады Парижа!.. Потом она взяла на себя открыть родителям обман сестры, объяснить ее положение, выпросить у них прощение, умолить их употребить все усилия спасти жениха дочери.
Виктор Жакляр.
Отец и мать не только простили, но сами отправились в Париж и выручили из беды дочь и будущего зятя, Жакляра. После свадьбы молодые поселились в Цюрихе; им нельзя было ни жить во Франции, ни ехать в Россию, куда так тянуло уставшую от всего пережитого г-жу Жакляр, когда-то так скучавшую в покое, тишине, на приволье деревенской жизни!
Устроив дела своей сестры, Ковалевская засела за письменный стол. Она отдыхала только во время каникул, которые проводила то в деревне у отца с матерью, то с сестрой в Швейцарии, то в путешествиях с мужем.
В деревне она занималась математикой с братом, который обнаруживал большие способности к этой науке, а в доме сестры предавалась чтению произведений русской и иностранной беллетристики и беседовала о них с сестрою с большим наслаждением. Она всегда принимала живейшее участие во всех событиях жизни своей сестры. Когда у Жакляров родился сын Юрий, то она приехала в Цюрих вместе с отцом и матерью и с большой любовью связала одеяльце своему племяннику. Материальное положение обеих сестер было не блестяще. Превосходные издания работ Ковалевского приносили очень мало дохода, а Жакляр лишен был в то время возможности зарабатывать деньги: он готовился к экзамену на доктора медицины; родители давали всем своим детям поровну, по тысяче рублей в год. Ковалевская в эту пору своей жизни держалась в стороне от большого света и говорила, что не желает знакомиться с ученым миром до тех пор, пока не напечатает докторской диссертации и не займет в ученом мире своего места. Разумеется, ей приходилось изменять иногда этому решению; нашею соотечественницей и тогда настолько интересовались, что ей не всегда удавалось избежать знакомств с учеными. Так, например, когда она гостила у сестры в Цюрихе, ей пришлось завязать знакомство с одним цюрихским профессором, любимым учеником Вейерштрасса, который очень настойчиво желал ее видеть и сам ее настолько очаровал, что ей пришла в голову мысль принять его предложение – остаться в Цюрихе и заняться вместе с ним решением одного вопроса из области математики. Но эта мысль тотчас была отброшена; она знала, что, оставшись на зиму в Цюрихе, глубоко огорчит своего старого учителя и друга – профессора Вейерштрасса. Он в ее отсутствие был сделан ректором Берлинского университета и тотчас написал ей, что, несмотря на новые обязанности, сопряженные с большой тратой времени, рассчитывает продолжать свои занятия с нею.
Карл Вейерштрасс.
Пришлось собираться в Берлин – на том же настаивала сестра: надо было кончить начатые работы, а не приниматься за новые.
Через год она представила в Геттингенский университет три работы, из которых каждая заслуживала степени доктора, – о кольце Сатурна, об Абелевских функциях и о дифференциальных уравнениях с частными производными; последняя тотчас была напечатана в известном математическом журнале Крелля, а первые две появились в печати несравненно позднее. Здесь мы наталкиваемся на интересный вопрос: почему же две первые работы не были напечатаны так долго? Ответ мы найдем в особенностях нравственной природы Ковалевской. Она всегда стремилась к чему-нибудь трудному, с глубокой страстью любила все сокровенное, недоступное, постоянно ставила себе сложные задачи в науке и в жизни, но пользоваться и наслаждаться плодами своего труда было не в ее характере. В этом проглядывала прежде всего черта, свойственная всем русским: не ценить своего труда; можно с достоверностью сказать, что менее важная работа не залежалась бы ни у одного немца. Но Ковалевская так настойчиво стремилась к достижению цели и, достигнув ее, настолько уставала, что не могла радоваться, но погружалась в меланхолию и чувствовала недовольство собою. Это особенно сказалось после получения степени доктора; нуждаясь в глубоком и продолжительном отдыхе, она отправилась в Палибино, где на лето собралась вся семья.
Глава V
Опять на родине. – В Палибине и в Петербурге. – Совместная жизнь Ковалевских. – Что привело их к коммерческим предприятиям. – Рождение дочери Софьи. – Участие в делах Высших женских курсов. – Разорение Ковалевских. – Различное отношение обоих супругов к ударам судьбы. – Начало несогласий между ними. – Реферат Ковалевской на съезде естествоиспытателей в 1880 г. – Ковалевская снова отдается математике.
Летом 1874 года все прежние обитатели и обитательницы Палибина собрались наконец опять вместе. И Жакляров, и Ковалевских радостно встретили отец, мать, брат, теперь совсем взрослый молодой человек, их прежний учитель Малевич и все домочадцы. Малвичу Корвин-Круковский предложил жить в Палибине на покое в благодарность за воспитание детей.
Обе сестры первое время чувствовали себя прекрасно в родном гнезде. Маленький Юрик Жакляр, только что выучившийся ходить, переходил с рук на руки; прислуга радовалась, что барчонок беленький – весь в мать, а не смуглый, в отца. Дедушка с бабушкой, разумеется, наглядеться не могли на первого внука, особенно бабушка, находившая в маленьком Юрике сходство со своим отцом.
Г-жа Жакляр смотрелась в знакомые ей зеркала и просто себя не узнавала. В последнее время в Париже и в Швейцарии ей некогда было обращать на себя внимание, и она считала себя все такой же тонкой, белокурой, с прозрачной кожей, какою была в Палибине. Теперь только она заметила, что изменилась не к лучшему, потолстела и погрубела. Меньшая сестра тоже сознавала, что она изменилась, но не могла не чувствовать, что к лучшему. И немудрено, ведь она была на семь лет моложе своей сестры.
Восемь лет тому назад она представляла из себя только бутон. Годы серьезных занятий и лишений задержали расцвет ее красоты, зато теперь в несколько недель она совершенно изменилась при благоприятных условиях; она замечала, что поправлялась, полнела, но ей далеко было до толщины; цвет лица ее улучшался с каждым днем. Все замечали это и говорили, что Софе здоров палибинский воздух. Она соглашалась, но лицо ее принимало грустное выражение, когда кто-нибудь напоминал о ее красоте. Однако здесь она все-таки больше занималась собой, чем в Берлине, и сшила себе несколько нарядных платьев. Ковалевский только заезжал в Палибино ненадолго, потому что, увы, отношения их все как-то оставались невыясненными. Жакляр тоже был в Петербурге и приехал в начале сентября; жена сильно тяготилась его отсутствием и поехала чуть не за сто верст к нему навстречу.
На другой день по приезде Жакляра жена взяла его под руку и водила по дому и саду, с восторгом показывая свои любимые места или же связанные для нее с какими-нибудь воспоминаниями. Он рассеянно, снисходительно слушал и смотрел как-то устало, пренебрежительно. С таким же лицом он принимал любезности своей тещи и возмущал всех, но все обращались с ним осторожно, как с «больным местом» так много выстрадавшей Анюты. Для того чтобы приехать в Россию, Жакляру пришлось натурализоваться в Швейцарии и несколько изменить свою фамилию: он присоединил часть фамилии жены – «Корвин». Ковалевская обходилась в то время с зятем так же, как и все другие члены семьи, он же был к ней гораздо благосклоннее, чем ко всем остальным. В глубине души она, конечно, была глубоко возмущена тем, что он только позволяет Анюте любить себя, а не выказывает к ней никакого «энтузиазма». Но блестящая Анюта, когда-то боявшаяся, что Достоевский заставит ее жить его собственными интересами, теперь жила исключительно жизнью своего мужа – это сделалось как-то вполне естественно. Сперва ей приходилось дрожать за его жизнь, потом думать о том, как устроить его и вместе свою судьбу. Так как у нее не было никакой определенной деятельности, то вся будущность ее ребенка находилась в руках мужа. Он был человек энергичный, работал усердно, но все как-то не мог ни на чем долго остановиться. В Швейцарии он получил степень доктора медицины, а приехав в Россию, решил сделаться учителем французского языка. Опять приходилось ему пробивать себе совершенно новую дорогу, а ей за него волноваться… Корвин-Круковским все это, конечно, было не по вкусу, однако они примирились с участью своих дочерей, хотя и заботились о них. Все надежды их теперь были устремлены на сына, которому минуло девятнадцать лет. Это был красивый юноша, до того напоминавший младшую сестру, что его называли Софой в мужском платье; он прекрасно учился, не обнаруживал никаких стремлений к необыкновенному и не причинял родителям вообще никаких огорчений. Он любил деревню не той поэтической любовью, которую питали к ней сестры, но вникал во все мелочи хозяйства, считая все безраздельно своим. У Корвин-Круковских было три имения: Палибино и еще две деревни, – и когда и дочери и сын были детьми, каждому из них обещали по имению. Теперь в планах родителей произошли перемены: все имения должны были по смерти обоих родителей перейти к сыну; сверх того ему принадлежала третья часть капитала. Меньше всех приходилось на долю Ковалевской – всего 30 тысяч, так как 20 тысяч были взяты ее мужем раньше. Итак, той и другой сестре надо было подумать об обеспечении своего будущего. Несмотря на ласки и заботу родителей обе дочери вскоре почувствовали себя отрезанными ломтями. Госпожа Жакляр с грустью думала, что ее Юрику ничего не будет принадлежать в Палибине.
Обе сестры прожили несколько лет кое-как, особенно старшая, и теперь снова очутились окруженные удобствами, к которым привыкли с детства. У старшей Круковской проснулось сильное желание создать себе уютный уголок и завести собственность; она то и дело давала советы Юрику: попроси у бабушки жеребенка и пусть он будет твой, попроси у бабушки телку – у тебя будет своя корова. Ковалевская с грустной улыбкой слушала сестру и думала: «Боже, как непохоже все это на то, о чем они мечтали в юности!» Пока Жакляр был в Петербурге, они были ближе с сестрой и, гуляя вместе по палибинскому парку, молодели душой. Тогда младшая сестра спрашивала старшую: «Отчего ты так рвалась отсюда, искала свободы?» Та отвечала: «Я хотела жить, мне нужны были сильные ощущения». В юности Анна сама создавала себе причины для волнений, теперь она, достаточно их испытав, устала, к тому же у нее был живой источник радостей и страданий: страстно любимый и довольно равнодушный к ней муж. Горячая любовь ее к нему возбуждала чувство зависти в сестре, не испытавшей ничего подобного. Первая молодость Ковалевской исключительно отдана была науке; утомленная этими занятиями, она искала отдыха и хотела, чтобы возле нее был человек, исключительно ей преданный. Отношения с Ковалевским она называла своей «ношей». Теперь ей предстояло решить вопрос: сделаться ли ей настоящей женой его или разойтись с ним совсем, – дальше тянуть канитель было невозможно. Пока они оба со страстью предавались науке, можно было откладывать это решение за неимением времени. А теперь? Ни у того, ни у другого не было более сильной привязанности; она сознавала, как трудно найти другого такого талантливого, мягкого человека, понимавшего ее цели и стремления. И он думал: «Ну разве может быть женщина лучше, интереснее Софы; она очень требовательна, но разве она не имеет на это права?» Неопределенность их отношений страшно его тяготила.
Ковалевская желала и не желала его приезда в Палибино, между тем ей больше чем когда-нибудь хотелось сильной привязанности. Она ревновала сестру к мужу, мать – к брату и племяннику и остановилась на отце: горе и старость сделали его более мягким и терпимым, он был человек умный, имел понятие о математике, и Софья была его любимою дочерью. Ковалевская думала, что сердце отца безраздельно принадлежало ей; предпочтение же брату она объясняла влиянием матери, у которой Федя был всегда любимчиком.
Ревнуя таким образом своих, она питала к ним ко всем нежные чувства, и жизнь в Палибине текла себе мирно и весело; очень часто вся семья собиралась в бывшей большой классной, где висели карты, начерченные младшей Корвин-Круковской, и все с удовольствием вспоминали прошедшее. Когда по временам приезжал Ковалевский, он принимал участие в общей жизни и даже, несмотря на всю свою неспособность к сцене, играл в домашних спектаклях, участвуя в празднествах, устраиваемых Малевичем в честь своей бывшей ученицы.
Госпожа Жакляр была превосходной актрисой, сцена была ее настоящим призванием; но теперь она, разумеется, оставила мечты своей юности и вела оживленные разговоры с мужем о том, как они поедут в Петербург и устроятся на зиму. Ковалевские тоже занимались подобными разговорами, но здесь они имели другой характер: надо было еще определить взаимные отношения. Не договорившись ни до чего окончательно, Ковалевские решили попробовать жить в Петербурге вместе.
В отдыхе и в устройстве семейных дел прошло все лето, на зиму Ковалевские отправились в Петербург, где у них восстановились прежние знакомства и завязались новые; они попали в круг людей разбогатевших, живших припеваючи; на них самих сразу стали смотреть как на богатых людей, а между тем средства их были тогда очень ограниченными и ждать многого в будущем было нельзя. Ковалевская уже знала, что по смерти отца получит тридцать тысяч; она до того времени никогда не думала о средствах и теперь, чувствуя себя в этом отношении совершенно беспомощной, возлагала все надежды на мужа. Ковалевский, истративший на издания своих трудов половину состояния жены, чувствовал себя обязанным позаботиться о ее материальном положении.
Сперва он надеялся получить профессуру: работа его по геологии была настолько замечательной, что он смело мог рассчитывать на это. Но с ним произошло то, что нередко случается с талантливыми людьми: ему предпочли менее даровитых, но более «своих» людей. Он скоро понял, что кормиться наукой будет трудно.
Ковалевская тоже, несмотря на свои обширные познания по математике, могла зарабатывать деньги, только сказав «навек прости» научной деятельности. К тому же русские математики встретили ее недружелюбно и одно время не хотели ее признавать. Это обусловливалось до некоторой степени антипатией к немецкому направлению в математике. Ласковый прием и оценку своего таланта Ковалевская сперва нашла только в нашем знаменитом математике Пафнутии Львовиче Чебышеве. Из других профессоров Ковалевские были на дружеской ноге с Сеченовыми и вели знакомство с Бутлеровым и Менделеевым; но главным образом они, как мы сказали, вращались в среде интеллигентных людей, преданных душой житейским интересам. Ковалевские на каждом шагу встречали людей, легко и скоро обогатившихся, и им очень естественно пришла в голову мысль употребить деньги на какое-нибудь выгодное предприятие, чтобы потом, нажив состояние, спокойно заниматься наукой. Ковалевский был страстным геологом и для самого себя не нуждался ни в каком комфорте. Жена говорила о нем: ему был бы стакан чаю да книга. Потребности ее были сложнее и разнообразнее: она любила театр, наряды, блеск и шум. Обо всем этом она совершенно забывала, когда ею овладевала какая-нибудь мысль, но в те минуты, когда «святая лира молчала», ей страстно хотелось всего этого, и муж ей вполне сочувствовал; не признавая для себя нужными никакие земные блага, он считал их необходимыми для Софы. Итак, они были заодно, – это их сблизило. Они вместе строили планы грандиозных предприятий, но у них не было денег, – приходилось пока Ковалевскому искать места и жить кое-как. К несчастью, старик Круковский скончался, и Ковалевская получила свои деньги. Смерть отца поразила дочь и как-то еще больше отдалила ее от матери, которая приехала жить в Петербург и поселилась с Жаклярами и с сыном. Круковские наняли большую квартиру на Васильевском острове и жили привольно, часто устраивая музыкальные вечера. Корвин-Круковская, внимательная ко всем и приветливая, пользовалась общей любовью. Она сохранила свой веселый и ровный характер и к тому же все еще была превосходной музыкантшей. Ковалевская посещала довольно аккуратно вечера своей матери, на которых большую роль играл Жакляр: он как француз очень нравился русским. Ковалевский, наоборот, почти не присутствовал на этих собраниях. Чувствуя себя все более чуждой в своей семье, Ковалевская все сильнее привязывалась к мужу. Семья не одобряла их «предприятий», – она же видела в них единственное спасение. Никто из родных не мог войти в ее положение, все были богаче ее в данный момент. Жакляры обладали капиталом в пятьдесят тысяч, сверх того он зарабатывал порядочно уроками французского языка; мать и брата Ковалевские считали богачами сравнительно с собою. Кроме того, те жили все вместе, им было хорошо, какое им дело до нее? Конечно, у нее нет никого, кроме мужа, и только его следует ей любить. Под влиянием одиночества и таких мыслей в ней появлялась большая нежность к мужу, которую можно было принять за любовь. У Ковалевской не было недостатка в поклонниках, но одни считали ее существом слишком возвышенным, не от мира сего; другие – просто интересной, хорошенькой женщиной. И то, и другое ее не удовлетворяло, а главное, она чувствовала, что самый преданный ей человек – все-таки Ковалевский. В этих думах о жизни и среди петербургской сутолоки время летело незаметно. Ковалевская успела пополнеть, похорошеть, отдохнуть, но «не успела» приняться за математику.
Вейерштрасс писал ей письма, посылал новые работы по математике, которые могли интересовать ее; на письма она не отвечала, а работы лежали непрочитанными. И муж, и мать, и сестра говорили ей: напиши Вейерштрассу; она же отвечала: «Напишу, когда устроюсь и опять начну заниматься математикой». Она признавалась, как ей самой становилось страшно думать, что целый год прошел бесплодно для науки. В ее портфеле лежали две совершенно готовые работы, а она медлила их печатать, рассчитывая присоединить к ним новые исследования или просто откладывая все заботы о математике в дальний ящик. Сначала «предприятия» Ковалевских пошли как нельзя более удачно: они строили дома. Ковалевский, расставшись со своими любимыми занятиями, с лихорадочным жаром принялся за новую деятельность. Он вставал рано, ел очень торопливо, как-то перехватывая всё не лету, не читал ничего, кроме газет, решительно пренебрегал своим костюмом и вообще имел вид человека, которого тянут во все стороны. Его деловые расходы были так несоразмерно велики в сравнении с личным капиталом, что приходилось всячески изворачиваться, занимать у одного, чтобы отдать другому. В потертом сюртуке, в измятой шляпе лазил он по лестницам и вел неприятные разговоры с кредиторами и с подрядчиками. В редкие свободные минуты они мечтали с женой о том колоссальном богатстве, которое создадут своими собственными руками. Деньги – сила, а силу можно употребить на процветание науки, на благо человечеству и т. д. И во всем этом была большая доля искренности. Имея деньги в руках, Ковалевские охотно помогали нуждающимся. Многие были уверены, что они страшно богаты. Он же, часто отдавая деньги, приготовленные для уплаты процентов, ставил себя в затруднительное положение и тер себе лоб, придумывая, как бы вывернуться. Часто деньги, занятые на дело, шли также на наряды жене: у него была страсть видеть Софью хорошо одетой, и он систематически развивал в ней вкус к нарядам, разжигал ее тщеславие; он настаивал, чтобы она «выезжала» и вообще заняла бы в обществе место звезды первой величины. Оторванная от науки, она то грустила и жаловалась на серую жизнь, то искала удовлетворения в тщеславии. «У меня на каждой улице будет по дому, – говорила она полусерьезно-полушутя, – ведь вот Чебышев – великий математик, а нажил себе состояние; у него в каждой губернии по имению, одно не мешает другому». Очевидно, муж раздувал эти искры, и они обращались в пожар… Вообще, Ковалевский с восторгом развивал в жене все слабости, которым был совершенно чужд сам. Она любила сласти, и он готов был засыпать ее конфетами и с умилением смотрел, как она ела их одну за другой, забывая даже предложить их кому-нибудь из присутствующих. Он также очень хлопотал об удобстве и украшении своей квартиры, а сам проводил весь день вне дома. Одно время Ковалевские жили в отдельном доме с садом. В квартире у них было множество растений и птиц, у них была своя корова и парники в саду, где росли не только огурцы, но даже дыни и арбузы. В квартире то и дело появлялись новые вещи, между тем никто не мог сказать: вот люди, живущие с комфортом, потому что всё вместе производило такое впечатление, как будто здесь только собираются хорошо жить, и это славное житье еще впереди. Одни хорошие знакомые в шутку говорили Ковалевским: «Что вы там себе ни заводите, не будет у вас уютного уголка, потому что сами-то вы – цыгане». У многих, знавших в то время Ковалевских, являлась мысль, что Ковалевский развивает в жене разные потребности и удовлетворяет их с энтузиазмом для того, чтобы тем самым привязать ее к себе. Но вряд ли делал это сознательно. Во всяком случае, он достигал цели, она не могла себе представить, как это прежде была в состоянии обходиться без мужа. С ужасом вспоминала она жизнь в Берлине в меблированных комнатах, когда принуждена была считать каждую копейку. Теперь все было к ее услугам: театры, комфорт, разнообразное общество. Первыми она увлекалась до того, что писала даже рецензии в только что возникавшем тогда «Новом времени». Для той же газеты было написано ею несколько блестящих научных фельетонов.