- -
- 100%
- +
К восьми вечера осенняя темнота плотно укутала парк Пепиньер (Parc de la Pépinière). Старинные фонари вдоль главной аллеи отбрасывали золотистые круги на мокрый гравий и багряную листву каштанов.
Я надела черное приталенное шерстяное пальто с высоким воротником, узкие брюки и ботильоны на уверенном каблуке, распустив по плечам темные пряди.
Терраса брассери у входа в парк со стороны площади Альянс была почти пуста из-за прохладного вечера, но над столиками мягко грели уличные инфракрасные лампы.
Люциан уже был там.
Он сидел в глубоком плетеном кресле за дальним столиком. На нем было безупречное темное пальто из тончайшего сукна поверх расстегнутой черной рубашки, подчеркивающей мощную шею. Заметив мои шаги, он не стал лениво ждать — он поднялся во весь свой внушительный рост, затушил тонкую сигарету и сделал широкий шаг мне навстречу.
В полумраке его угольно-черные глаза блеснули откровенным, хищным восхищением.
— Добрый вечер, Анна, — его низкий, густой голос с бархатной хрипотцой прозвучал так близко, что по коже пробежала волна мурашек.
Он плавно, с абсолютной мужской уверенностью шагнул вперед, сокращая расстояние, и протянул руки. Но не для дежурного рукопожатия.
Люциан мягко взял меня за плечи, помогая расстегнуть верхние пуговицы пальто, чтобы мне не было жарко под тепловой лампой. Его сильные пальцы на долю секунды задержались у основания моей шеи, едва касаясь обнаженной кожи. Они были сухими, обжигающе-горячими. От него веяло горьким эспрессо, дорогим табаком и терпким черным кедром — пьянящий, чисто мужской аромат, от которого перехватило дыхание.
— Вы сегодня чертовски эффектны, — негромко произнес он, глядя мне прямо в глаза сверху вниз и не убирая рук с моих плеч чуть дольше, чем требовали приличия. — И держитесь так, будто весь этот город принадлежит вам.
— Добрый вечер, Люциан, — я заставила себя не опускать взгляд, сдерживая бешеный ритм сердца. — Не знала, что вы умеете встречать без язвительных насмешек.
— Только тогда, когда передо мной женщина, ради которой хочется отложить сарказм, — парировал он с ленивой, обезоруживающей полуулыбкой.
Он галантно отодвинул для меня глубокое кресло, устланное мягким шерстяным пледом, убедился, что тепловая лампа направлена прямо на меня, и сел напротив.
На столике уже стоял подогретый медный кофейник с пряным восточным кофе, сваренным на песке с кардамоном и горьким шоколадом, и тонкие фарфоровые чашки.
Люциан сам, с удивительной для его крупных ладоней грацией, наполнил мою чашку: — Попробуйте. Здесь нет приторного сахара, но он согревает изнутри лучше любого травяного настоя нашего светловолосого друга.
Я сделала глоток. Вкус был терпким, глубоким, обжигающе-пряным — идеальный контраст с сырым ночным воздухом парка.
— Вы опять шлете шпильки в адрес Габриэля, — заметила я, согревая пальцы о чашку. — Вы оба тратите слишком много сил, пытаясь перечеркнуть слова друг друга.
Люциан оперся локтями о стол, подавшись вперед. Расстояние между нашими лицами сократилось до полуметра. В отблесках ламп его черные глаза казались бездонными, а ухоженная борода очерчивала хищную, волевую линию подбородка.
— Я не перечеркиваю его слова, Анна, — произнес он с приглушенной, вибрирующей интонацией, от которой внутри все натянулось, как тетива. — Я просто не хочу, чтобы вы прятались в его иллюзиях. Габриэль окружает вас мягкими подушками, потому что боится вашей силы. Он хочет, чтобы вы уснули под его колыбельную.
Люциан протянул руку через стол и накрыл своей горячей ладонью мои пальцы. Его хватка не была робкой — она была собственнической, властной, но удивительно чуткой.
— А я хочу, чтобы вы проснулись, — его темный взгляд скользнул по моим губам и снова впился в глаза. — Рядом со мной вам не придется притворяться слабой или бояться собственных желаний. Я вижу, как в вас горит этот огонь. И мне безумно хочется быть тем, кто разделит с вами эту стихию.
Я не отдёрнула руку.
Вместо этого я медленно перевернула ладонь под его горячими пальцами, отвечая на его властное пожатие лёгким, дразнящим нажимом подушечек.
Люциан замер. В его чёрных зрачках мгновенно вспыхнул тот самый хищный, жадный огонь мужчины, который привык, что женщины перед ним либо теряются, либо обороняются, но никак не идут в контратаку.
Я чуть подалась вперёд через стол, сокращая дистанцию так, что между нашими лицами осталось не больше тридцати сантиметров. В воздухе завис терпкий шлейф его парфюма с нотами черного кедра, горького кардамона и табака. Мой взгляд скользнул по его волевому подбородку, коснулся губ и снова вернулся к его глазам:
— Разделить стихию, Люциан? — мой голос прозвучал тихо, с той бархатной, уверенной интонацией, от которой у мужчин перехватывает дыхание. — Звучит куда честнее, чем вечный покой в белых шелках. Мне нравится ваш напор. И этот огонь... я действительно не собираюсь его гасить. Вы чертовски привлекательный мужчина, и было бы глупо врать себе, что я этого не замечаю.
Уголки его губ тронула победная, предвкушающая усмешка. Он уже готов был перехватить инициативу, но я мягко, едва заметно прищурилась, и на моих губах заиграла тонкая, насмешливая полуулыбка:
— Но если вы хотите разжигать во мне страсть, а не держать за дуру... давайте начистоту.
Люциан не отстранился, продолжая сжимать мои пальцы своей обжигающей ладонью: — Слушаю вас, Анна. Без всяких фильтров.
Я посмотрела на него в упор с дразнящим, въедливым прищуром, беря его на чистый понт:
— Вчера ночью мы с Наташей стояли у северо-западного бастиона Порт-де-ла-Крафф. На улице От-Буржуа. Свинцовая заглушка в нише апсиды на месте... но вот срез на ней — свежий. Ровный пропил толщиной меньше миллиметра, сделанный тонким алмазным гравером совсем недавно.
Я сделала короткую паузу, слегка надавив ногтем на его запястье:
— А утром того же дня вы так любезно открыли нам мастерскую на Сен-Мишель, встали у входа в полумраке и терпеливо ждали, пока Наташа «совершенно случайно» нащупает в темном шве кладки кованый ключ Маргариты. Вы ведь сами подсунули его туда перед нашим приходом, Люциан. Слишком уж театрально всё сошлось.
Я наклонила голову ближе, заглядывая в самую глубину его черных глаз:
— Вы срезали свинец у бастиона, не смогли вскрыть то, что внутри, без кода Маргариты, и красиво разыграли этот спектакль с «находкой» в подвале, чтобы моими руками открыть тайник. Скажете, я не угадала?
Люциан замер. На секунду в воздухе повисла плотная, звенящая тишина. А затем его грудь сотряс тихий, глубокий, искренний смех — звук был низким, вибрирующим от чистейшего мужского восторга.
Люциан не отстранился. Его тихий, низкий смех растекся в прохладном воздухе террасы, вибрируя тем самым неприкрытым восторгом, который испытывает хищник, встретивший равного себе противника.
Он медленно поднялся из кресла.
Его внушительная фигура закрыла свет уличного фонаря. Он не стал отвечать через стол — неторопливым, кошачьим шагом Люциан обошел наш столик и остановился вплотную к моему креслу.
Я не шелохнулась, запрокинув голову и глядя на него снизу вверх.
Люциан наклонился. Его широкая, горячая ладонь уверенно легла на спинку моего кресла прямо за моей головой, а вторая рука легко, властно коснулась моего подбородка, приподнимая мое лицо.
Дистанция рухнула окончательно.
Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала обжигающий жар его дыхания на своих губах, пьянящий аромат. Черные, бездонные глаза смотрели в упор, не оставляя ни малейшего шанса на отступление.
— Браво, Анна, — прошептал он с легкой, манящей хрипотцой прямо мне в губы. Его пальцы скользнули от подбородка к шее, задерживаясь на пульсирующей жилке под челюстью. — Черт возьми, я знал, что вы чертовски умны, но не думал, что вы свяжете всё так быстро и беспощадно.
Он чуть заметно усмехнулся, и его большой палец медленно, дразняще очертил контур моей нижней губы:
— Да. Свинец на улице От-Буржуа срезал я. Четыре месяца назад. Тонким алмазным диском, чтобы городские смотрители ничего не заметили. За заглушкой стоит не железный засов, Анна. Там лежит латунный футляр, закрытый замком с трехзначным циклическим кодом и тонкой стеклянной капсулой внутри. Если попытаться сорвать замок силой или прожечь металл — капсула с кислотой лопается, и записи Маргариты превращаются в серый пепел.
Люциан наклонился еще ближе, так что его губы почти коснулись моей щеки у самого уха:
— Ключ хранился у меня все эти триста лет. Но я не мог просто прийти к вам и положить его на ладонь — вы бы выбросили его в реку или отнесли Габриэлю из чувства протеста. Поэтому я положил его в ту самую нишу на Сен-Мишель за полчаса до того, как привел вас с Натали. Мне нужно было, чтобы вы нашли его сами. Чтобы этот ключ стал вашим выбором, а не моим подарком.
Его дыхание обожгло мою кожу, вызвав по всему телу резкую, электрическую дрожь. Сердце колотилось с бешеной скоростью.
— Вы получили правду, Анна, — Люциан повернул голову, заглядывая мне прямо в глаза, и в его взгляде вспыхнула дикая, неприкрытая страсть. — Я вел свою партию. Но теперь, когда все карты на столе... скажите мне, что вы не хотите открыть этот тайник вместе со мной.
Я не отвела взгляда и не попыталась отстраниться от обжигающего жара его дыхания.
Напротив, я медленно подняла правую руку. Мои пальцы коснулись его жесткого, идеально выбритого подбородка, скользнули по ухоженной темной бороде к воротнику расстегнутой рубашки и мягко, но уверенно легли на его шею — ровно туда, где под тонкой кожей гулко и часто бился его собственный пульс.
Люциан замер, его зрачки расширились почти на всю радужку.
— Вы потрясающий тактик, Люциан, — прошептала я с той самой лукавой, дразнящей интонацией, от которой у мужчин кружится голова. — Срезать свинец, подбросить ключ на верстак, красиво подвести меня к мысли о собственной догадливости... Мужской расчет высшей пробы.
Мои пальцы на его шее чуть сжались, удерживая его на месте:
— Но если вы думаете, что я сейчас брошусь к бастиону только ради того, чтобы удовлетворить ваше трехвековое нетерпение — вы ошибаетесь.
Люциан тихо, сдавленно выдохнул. Его губы тронула шальная, опасная усмешка: — Чего же вы хотите, Анна?
— Я открою этот тайник, — твердо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Но я сделаю это тогда, когда буду готова сама. По своим правилам. Без спешки и без чужих сценариев за моей спиной.
Я медленно убрала руку с его шеи, плавно выскользнула из-под нависающей над креслом фигуры и встала, застегивая пуговицы пальто:
— А до тех пор, Люциан... держите себя в руках. Вам очень идет быть галантным, но не стоит забывать, что я всё еще не сказала «да» ни вам, ни вашему вечному сопернику.
Люциан медленно выпрямился во весь свой двухметровый рост. В его черных глазах не было досады от отказа — в них полыхал дикий, нескрываемый восторг хищника, перед которым захлопнули капкан и выставили встречные условия.
— Как прикажете, Анна, — негромко произнес он, и в его низком голосе прозвучало неподдельное признание. — Я умею ждать. Триста лет ждал — подожду еще немного.
Он галантно подал мне руку, помогая сойти со ступеней террасы, и лично проводил до освещенного перекрестка у площади Альянс, не пытаясь больше нарушить установленную границу.
Я вернулась домой около половины десятого. В квартире пахло сухой мятой и крепким кофе — Наташа уже сидела на кухне с ноутбуком и раскрытым блокнотом, нетерпеливо поглядывая на часы.
Едва я сняла пальто, она впилась в меня своим рентгеновским взглядом: — Ну? Ты целая? Губы не искусаны, пальто на месте... Выкладывай! Что этот черт тебе устроил?
Я села напротив, обхватив остывающими ладонями горячую чашку, и выложила всё: и его обжигающую близость на террасе, и признание про срезанный четыре месяца назад свинец, и капсулу с кислотой внутри латунного футляра, и то, как он лично подбросил ключ в мастерскую на Сен-Мишель.
Наташа слушала с приоткрытым ртом, нервно постукивая карандашом по столу. Когда я закончила, она протяжно выдохнула:
— Ни хрена себе рокировочка... То есть свинец он спилил, а до содержимого дотронуться не может — всё сгорит к чертям, если полезет Свет или Тьма. Им обоим позарез нужен нейтрал. Живой человек, который прошел через грань и не продал душу.
— Именно, — тихо отозвалась я, глядя в темное окно.
— Но самое веселое даже не это, Ань, — Наташа прищурилась, и на ее лице появилась та самая проницательная женская улыбка. — Они оба горят не только по тайнику. Они с ума по тебе сходят. Габриэль готов пылинки сдувать и мир к твоим ногам положить, лишь бы ты добровольно уткнулась ему в плечо. А Люциан от твоего упрямства просто звереет от восторга. И скажи мне честно, только без эзотерического пафоса... тебя ведь к обоим тянет?
Я прикрыла глаза, чувствуя, как щеки обдает предательским жаром. Врать Наташе было бесполезно, а самой себе — глупо.
— Тянет, Наташ, — выдохнула я, пряча лицо в ладонях. — К обоим. До дрожи. С Габриэлем накатывает такое щемящее, сумасшедшее чувство покоя, что хочется бросить всю эту борьбу и просто быть слабой рядом с ним. А от Люциана внутри всё закипает... этот его взгляд, терпкий запах, хриплый шепот... он будит во мне то, о чем я годами боялась думать.
— Классика жанра, — с сочувственной усмешкой кивнула Наташа. — Свет манит безопасностью, Тьма — страстью. Только помни, подруга: пока футляр закрыт, они оба твои. Они будут лезть из кожи вон, ухаживать, доказывать, конкурировать. Не торопись поворачивать ключ. Дай себе время пережить это. А когда придет час открыть тайник... ты выберешь не их.
Следующее утро выдалось на редкость солнечным и по-осеннему свежим.
Мы с Наташей не спеша завтракали свежими круассанами, когда ровно в одиннадцать часов в прихожей раздался короткий, настойчивый звонок в дверь.
— Кого там принесло? — Наташа удивленно вскинула брови. — Мы вроде никого не ждали.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Габриэль — в светло-сером пальто, высокий, монументальный, с роскошным букетом кремовых кустовых роз и изящной плетеной корзиной с фруктами. На его лице играла мягкая, уверенная улыбка мужчины, пришедшего навестить ту, о ком он непрестанно заботится.
Я уже потянулась к замку, как на площадке послышались тяжелые, гулкие шаги.
Снизу, перешагивая через ступеньку, поднялся Люциан.
В расстегнутом черном пальто, с растрепанными от ветра волосами, он держал в руке крафтовый пакет из элитной кондитерской на площади Сен-Эвр и плоский деревянный футляр со старинной гравюрой.
Они поравнялись прямо перед моим порогом.
Улыбка мгновенно сползла с лица Габриэля. Его плечи расправились, кристально-голубые глаза стали ледяными, как декабрьский наст.
Люциан замер в полуметре от него. Его челюсти сжались, черные глаза сузились, а на губах появилась хищная, ядовитая усмешка.
Два двухметровых гиганта заполнили собой всё пространство лестничной площадки. Воздух за дверью натянулся с таким чудовищным напряжением, что стекло в двери тихо, еле слышно завибрировало, а в подъезде отчетливо запахло одновременно горным морозным озоном и жженым кедром.
Я щелкнула замком и распахнула дверь настежь, оперевшись плечом о косяк.
Наташа выглянула из кухни с кружкой в руке и с искренним восторгом прошептала: — Ой, мамочки... Вот это я понимаю — доброе утро.
Оба мужчины синхронно повернулись ко мне. В их взглядах — яростном черном и непреклонном голубом — вспыхнула бешеная, неприкрытая ревность, мгновенно сменившаяся жадным вниманием к моему заспанному, но абсолютно спокойному лицу.
— Анна, доброе утро, — первым с безупречной, но натянутой как струна галантностью заговорил Габриэль, делая шаг вперед и слегка оттирая соперника плечом. — Я привез свежие фрукты и хотел узнать, как ваше самочувствие после вчерашней клиники.
— Какая трогательная опека, — с ленивым сарказмом перебил Люциан, наступая ему на пятки и впиваясь в меня своими гипнотическими глазами. — Наш праведник боится, что без его витаминов вы забудете, как дышать. Доброе утро, Анна. Я привез то, что вам действительно интересно.
Они замерли на моем пороге, тяжело дыша и сжигая друг друга взглядами, ожидая, кого из них я впущу первым.
Я лишь насмешливо приподняла бровь, отступила на шаг назад и распахнула дверь шире:
— Ну раз уж вы оба нашли дорогу к моему порогу в одно и то же время... проходите, господа. Не устраивать же вам дуэль на лестничной клетке на потеху соседям.
Габриэль сдержанно кивнул, первым переступая порог и намеренно задев Люциана плечом в узком коридоре. Люциан криво усмехнулся, бросив на соперника испепеляющий взгляд, и бесшумно зашел следом, заполнив прихожую своим тяжелым, терпким ароматом черного кедра и табака.
Два двухметровых гиганта скинули пальто и прошли на мою небольшую кухню.
Пространство мгновенно сжалось. Габриэль в своем светло-сером джемпере и Люциан в расстегнутой темной рубашке казались слишком огромными, слишком монументальными для скромного обеденного стола. Воздух в комнате звенел от бешеного статического напряжения: с одной стороны веяло морозной свежестью озона, с другой — тяжелым, обжигающим жаром.
Наташа сидела во главе стола с кружкой в руках, прищурив свои выразительные глаза и наслаждаясь зрелищем с неприкрытым восторгом.
— Добро пожаловать в наш скромный салон, мальчики, — промурлыкала она, пододвигая к себе сахарницу. — Садитесь, в ногах правды нет.
Габриэль галантно вручил мне букет кустовых роз, коснувшись моих пальцев чуть дольше положенного: — Они без шипов, Анна. Специально выбирал для вас.
— Зато без запаха, как всё стерильное, — с ядовитой полуулыбкой вставил Люциан, ставя перед моим местом пакет из старинной кондитерской. — А вот это — настоящий горький трюфель с флердоранжем. Как раз к кофе.
Люциан выдвинул для меня стул, но Габриэль мгновенно перехватил инициативу, мягко отодвинув кресло с другой стороны и с заботливым вниманием заглянув мне в лицо: — Вам лучше сесть подальше от окна, Анна. Сквозняки после операции ни к чему.
— Я сама решу, куда мне сесть, — ровно отозвалась я, устраиваясь между ними во главе стола напротив Наташи.
Началось самое напряженное чаепитие в истории этого города.
Они сидели друг напротив друга, прожигая пространство тяжелыми мужскими взглядами, но стоило мне пошевелиться — всё их внимание мгновенно переключалось на меня.
Габриэль бережно пододвигал пиалу с ягодами, следя, чтобы мой чай не остывал, и смотрел с той глубокой, согревающей нежностью, от которой по телу разливалось сладкое тепло. Люциан в ответ нарочито медленно наливал себе крепкий черный кофе, бросал на мои губы жадные, откровенные взгляды и при каждом удобном случае касался моей руки — то передавая салфетку, то придвигая фарфоровое блюдце.
Их ревность можно было резать ножом. Когда Габриэль мягко поправил сползший с моих плеч палантин, пальцы Люциана с такой силой сжали чашку, что тонкий фарфор жалобно хрустнул. А когда Люциан наклонился ко мне, с хрипотцой шепнув комментарий о свежей выпечке, в глазах Габриэля вспыхнул такой ледяной, убийственный холод, что занавеска у окна шелохнулась сама собой.
Меня разрывало изнутри. Рядом с Габриэлем до боли хотелось закрыть глаза, уткнуться в его надежное плечо и забыть обо всей этой борьбе. Рядом с Люцианом кровь закипала, тело отзывалось на его гипнотическую темноту опасным, пьянящим желанием спорить и поддаваться этой стихии.
Но я видела главное: за их ухаживаниями, за цветами и трюфелями стояла всё та же вечная схватка за контроль. Каждый из них хотел быть тем единственным, кто приведет меня к тайнику у Porte de la Craffe и получит мое добровольное «да».
Чаепитие длилось около сорока минут. Наташа лишь беззвучно хихикала в чашку, наблюдая, как двое древних противников из кожи вон лезут, пытаясь перещеголять друг друга в галантности.
Наконец я аккуратно опустила чашку на блюдце. Звон фарфора в звенящей тишине кухни прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Оба мужчины синхронно замолчали и посмотрели на меня.
Я медленно выпрямила спину, положила руки на край стола и смерила обоих прямым, холодным и абсолютно трезвым взглядом:
— Чай был превосходным, господа. Розы великолепны, трюфели восхитительны.
Я сделала короткую паузу, глядя сначала в голубые глаза Габриэля, затем в черные зрачки Люциана:
— А теперь — оба на выход.
В комнате повисла оглушительная тишина. Наташа аж поперхнулась глотком чая.
Габриэль замер с приоткрытыми губами, в его взгляде мелькнуло искреннее изумление. Люциан вскинул брови, его насмешливая улыбка застыла: — Анна? Мы вроде бы только начали...
— Я сказала: встали и вышли, — мой голос прозвучал спокойно, властно и без тени сомнения. — Вы оба пришли сюда без приглашения, устроили на моей кухне соревнование по перетягиванию каната и пытаетесь давить на меня своим присутствием. Я оценила ваши подарки и ваше внимание. Но моя квартира — это не ринг для ваших вековых разборок.
Я поднялась из-за стола и жестом указала в сторону прихожей:
— В коридор. Оба. Живо.
Несколько секунд они не двигались, переваривая услышанное. Никто и никогда — ни триста лет назад, ни сейчас — не выставлял их за дверь, как провинившихся мальчишек.
Первым тихо, сдавленно усмехнулся Люциан. Он медленно поднялся, поправил рубашку и посмотрел на меня с нескрываемым, бешеным восторгом в глазах. Габриэль тяжело вздохнул, поднялся следом, но на его благородном лице проступило то же самое глубокое, обезоруживающее уважение.
Они молча вышли в прихожую, надели пальто.
У самого порога Габриэль мягко склонил голову: — Простите за излишний напор, Анна. Отдыхайте.
Люциан, застегивая воротник черного пальто, наклонился ко мне и прошептал на ухо с неподдельной страстью: — Вы бесподобны, когда выставляете нас вон...
— До свидания, Люциан, — отрезала я и решительно захлопнула перед их носами тяжелую дверь.
Щелкнул замок.
Я прислонилась спиной к деревянному полотну, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а колени мелко подрагивают от схлынувшего адреналина.
Из кухни на цыпочках вышла Наташа. Она окинула взглядом закрытую дверь, затем посмотрела на меня, подняла обе руки к потолку и с благоговением выдохнула:
— Господи... Анька, ты богиня. Выставить двух таких мужиков на лестницу...
Мы вернулись на кухню. В воздухе ещё держался шлейф их духов: морозный, тонкий озон Габриэля спорил с терпким черным кедром и табаком Люциана.
Наташа плюхнулась на стул, придвинула к себе корзину с фруктами и с хрустом откусила спелую грушу: — Ну всё, цирк уехал, клоуны в пальто от кутюр пошли остывать на набережную. Давай смотреть, что они тебе оставили под видом «чистой заботы».
Первым делом я взяла букет кремовых роз от Габриэля. Цветы стояли в прозрачной вазе, плотные, идеально свежие. Среди светлых бутонов виднелась плотная карточка из тисненой бумаги. Я развернула ее.
Всего одна строка, выведенная безупречным каллиграфическим почерком:
«Стены Porte de la Craffe выдержат любой штурм, пока камень сух. Но когда солнце встает над базиликой Сен-Эвр, первый луч падает ровно под угол карниза апсиды. 07:15».
— Ничего себе «просто розы», — Наташа прищурилась, заглядывая через мое плечо. — Он дает тебе точное время, когда тень от бастиона смещается и открывает нишу при естественном свете.
Я отложила карточку и пододвинула к себе деревянный плоский футляр, оставленный Люцианом рядом с коробкой трюфелей.
Темный полированный дуб с латунной защелкой. Внутри, на бархатной подложке, лежала не просто старинная гравюра, а фрагмент медной пластины с оттиском строительного среза стены лепрозория святого Лазаря конца XVII века.
На обратной стороне пластины тонким алмазным резцом было выбито дополнение — три пары цифр, нанесенные совсем недавно:
48 — 12 — 03
— Код от того самого циклического замка на латунном футляре внутри ниши, — тихо произнесла я, касаясь пальцами холодного металла. — Люциан отдал мне шифр.
— Смотри, что получается, — Наташа постучала пальцем по столу, сводя факты воедино. — Один дал тебе точный тайминг и безопасность от грунтовых вод. Второй выложил на стол код от внутреннего замка. Они оба поняли, что взять тебя штурмом не вышло. Теперь они пытаются стать незаменимыми инструментами в твоем расследовании. Каждый хочет, чтобы ты воспользовалась именно его подсказкой.
— Но пойду я туда не с ними, — твердо сказала я, закрывая дубовый футляр. — И не по их расписанию.
— Куда ты сейчас? — Наташа внимательно посмотрела на меня, заметив, как я беру с вешалки пальто.
— На воздух. В город. Одна, — я завязала пояс, поправила кашемировый шарф и убрала пластину с кодом и ключ Маргариты во внутренний карман. — Мне нужно пройтись по площади без сопровождающих, без защитников и без искусителей. Нужно почувствовать этот город своими ногами, а не сквозь их мужское соперничество.