Тропа в детство. Босиком в Никуда

Бесконечность в обе стороны

Ещё задолго до того, как в школе звенит звонок, можно узнать, что скоро закончится урок. Редкие ученики, которым посчастливилось закончить урок пораньше, сначала тихонечко семенят по коридору, а потом, как только страх быть отчитанными за топот притупляется, скачут вниз по лестницам, перепрыгивая через ступени, рискуя разбиться, но оттого ещё неудержимее радуясь.

И к тому моменту, когда они долетают до первого этажа, на котором в большинстве школ находится столовая, скорость они развивают если не сверхзвуковую, то сравнимую с ралли «Формулы-1».

Поэтому, идя по коридору первого этажа перед окончанием урока, худенькая первоклассница предусмотрительно прижалась к стеночке, услышав на лестнице топот и гиканье. Лестничная дверь распахнулась, выбросив в коридор парочку довольных взлохмаченных подростков. Соня проскользнула по лестнице и быстро взбежала на второй этаж.

И сразу же в ушах взорвался звонок с урока, и из знакомого кабинета то поодиночке, то стайками стали вылетать счастливые старшеклассники. Урок был последним в первой смене, а значит, у Сони была целая вечность, чтобы поговорить.

— А, барышня, какими судьбами? — Лев Яковлевич тоже был явно в приподнятом настроении. Соня уже знала, что в хорошем расположении духа он не мог устоять на одном месте, а смешно переступал с ноги на ногу и мягко улыбался. — Ну что, давайте, задавайте ваши вопросы. Я же вижу, что Вы с этим ко мне пришли, а? — и он хитро подмигнул, одновременно показывая Соне на стул.

Она не стала садиться и начала спрашивать, сплошным потоком, словно боясь, что, если прервется, то вопросы забудутся навсегда.

— Вы говорили, что вселенная бесконечна. Я подумала, что тогда она должна быть бесконечна в обе стороны. Но как это узнать? Вы говорили, что всё состоит из маленьких частиц. Если они тоже состоят из маленьких частиц, а те — тоже из маленьких частиц? И ещё, как это они не разваливаются, как мы не распадаемся? Ведь если частицы маленькие, значит, и сила, которая держит их вместе, тоже маленькая, значит, самые маленькие частицы уже почти ничего не держит? А ещё Вы говорили, что всё вокруг — и свет, и звук, и магниты — это волны. Значит, внутри нас тоже — волны? Просто маленькие? Значит, каждую минуту всё внутри нас меняется? Почему мы сами этого не замечаем? А ещё как понять, что видит или слышит другой человек? Вот я, например, вижу синее небо. И я думаю, что оно синее. А другой человек, может быть, видит совсем другой цвет, но ему просто давно сказали, что небо синее, и он называет этот цвет синим?

Она бы говорила ещё долго, но учитель вдруг взял её голову в свои руки, посмотрел в глаза долгим странным взглядом, а потом сказал:

— Знаешь, я ведь знаю так мало! Но я расскажу тебе всё, что знаю. И я верю, что ты когда-нибудь найдёшь ответы на свои вопросы.

И они начали заниматься каждый день. Каждый день после уроков Соня приходила в заветный кабинет номер два, и сначала читала книги, заботливо отложенные для неё на задней парте, а потом снова задавала вопросы.

А ночью, во сне, занятия продолжались, но уже с другими учителями…

Энже

Соня так соскучилась по бабушке, по Чернышу и по лесу, что уговорила маму отправить её в деревню сразу после окончания занятий в школе. На этот раз папа её не провожал, мама просто посадила в электричку, договорившись со знакомой, сходящей на этой же станции, а с электрички должна была встретить бабушка. Сидя на деревянной скамейке, Соня рассматривала людей, едущих в одном с ней вагоне. Какие у них спокойные лица… Рядом сидела бабушка-бурятка, в самодельных кожаных сапогах и ярком вышитом переднике. От неё пахло горькими незнакомыми травами. Морщинистые загорелые руки неподвижно лежали на тёмной деревянной трости. Казалось, она может сидеть так часами, невозмутимая, молчаливая, но совсем не грозная.

От города отъехали уже далеко, и за окнами сплошной зелёной полосой проносилась тайга, лишь изредка прерываясь проплешинками поселков и узкими полосками дорог. Вдруг бурятка повернулась к Соне, посмотрела прямо в глаза долгим немигающим взглядом и тихо сказала:

— Меня зовут Энже. Вырастешь большой, сильный, твой алга высоко летать будет. Не бойся никого, дам тебе онгон-защитника. Надо беречь и человек нельзя показывать.

Она вложила в Сонину ладонь что-то мягкое и пушистое и твёрдо повторила: «Беречь.» От удивления Соня послушно спрятала подарок в карман джинсов и тихо пролепетала: «Спасибо». Бурятка тихо рассмеялась и пробормотала что-то непонятное на своем языке. Остаток пути Соне очень хотелось спросить Энже, от чего же защищает этот «онгон», но, каждый раз косясь на странную бабушку, девочка робела и не могла вымолвить ни слова. Наконец, объявили её остановку, и, надев на плечи рюкзачок, Соня поспешила к дверям. Энже помахала на прощанье и снова погрузилась в дрёму.

***

Бабулю она заметила сразу, ещё спускаясь по крутым железным ступеням на перрон. С трудом сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, Соня перебралась со всеми через залитые мазутом пути, аккуратно ступая, чтобы не испачкать новые сандалики. Обняв бабушку, Соня вдыхала исходивший от неё сладкий запах сена, молока и печного дыма.

— Совсем ты стала большая, скоро выше меня станешь. Ну, пойдём домой. У Маньки козлятки, будешь играть с ними? И Черныш обрадуется, поди.

— Бабушка, а что такое «онгон»?

Бабушка остановилась, внимательно посмотрев на Соню.

— Надо же! Где же ты это слово услышала? — Соня молчала, как партизан. — Ну, не хочешь говорить — не надо. Онгон — это у местных шаманов что-то вроде талисмана. Сама я такие только раз видела, у дядьки Никона. Гляжу — лежит кусок кожи разрисованной, я было хотела прибрать, так он даже прикоснуться не дал, меня отодвинул, а штуку эту в тряпицу завернул и за пазуху убрал. Я над ним подшучивать стала — мол, это тебе на шапку аль на шубу. Тогда Никон мне и рассказал, что это такое. Онгон, говорит, шаману помогает и от злых духов защищает, когда шаман по другим мирам ходит. Давно это было уже, а как сейчас помню.

Уже дома, разложив свои вещи из рюкзака, Соня тихонько достала из кармана подарок бурятки и внимательно его рассмотрела. Несколько пёстрых пёрышек были причудливо связаны кожаной бечёвкой. С бечёвки на толстых разноцветных нитках свисали три красивые деревянные бусины и небольшая медная подвеска в виде совы. Пёрышки приятно щекотали ладошку, и вообще, держать этот самый онгон почему-то было очень приятно, как будто это — не пучок перьев, а маленькое живое существо.

Посиделки

Летом в деревнях появляется радость. И причина её — даже не в потеплении, и не в поспевающем урожае. Почти с каждой электричкой по деревенской дороге шагают с чемоданчиками бледные ребятишки, и у каждого двора с ними здороваются местные бабушки-дедушки, восхищаясь тем, как выросли Маши-Саши-Серёжи за год. Потрошатся к приезду жирные куры, варятся волшебные бульоны, и отвыкшие от цельного молока детские организмы впитывают его литрами, рискуя не добежать до деревянного строения с круглой дыркой в полу. И за недолгие эти летние месяцы изливаются на внуков потоки любви и обожания, накопленные стариками за дождливую осень, холодную долгую зиму и яркую от предвкушения встречи весну. Дети обретают долгожданную свободу и с легкостью вытряхивают из головы знания, с таким трудом закачанные школой.

Вечером, когда спадает жара и уже нельзя купаться, дети кучкуются на лавочке перед чьим-нибудь домом. Возникают из ниоткуда скрученные на огородах, ещё не успевшие дозреть подсолнухи, припрятанные от взрослых колоды карт, и начинаются разговоры.

Детские разговоры — это, пожалуй, тема, не раскрытая ни одним писателем, потому что, как только писателю становится чуть за двадцать, он вспоминает темы и содержание разговоров с неохотой и явным смущением, и уж, конечно, не рискнет опубликовать их во «взрослой» прессе. Если к кучке детей подходит ненадолго кто-нибудь из взрослых, дети сразу замолкают, посмеиваясь тихим эхом о чём-то своем.

— А Руслашка в Таньку влюбился! Правда, Русланчик? — Русланчику было от силы лет шесть, и «Танька» — практически взрослая барышня лет пятнадцати, довольно хихикнула, и, исподтишка взглянув на соседского Митьку, громко похвасталась:

— Ага, он вчера у бабки с палисадника все бархатцы повыдергал и ко мне принёс, под калитку положил. Иди ко мне, Русланчик, я тебя поцелую!

Смущённый мальчишка насупился и выкрикнул:

— Сама ты влюбилась! — но красные щёки выдали Русланчика с головой.

— А я давеча видела, как Сонька, Петровны внучка, идёт по тропинке и сама с собой шепчется.

— Ага, блажная она какая-то!

— Или ведьма! Она всё время что-то шепчет тихонько. А я у неё спросила, что ты шепчешь, а она сказала — с лесом разговариваю.

— Точно ведьма. И бабка её страшная, как глазом зыркнет!

— Ага, глазом зыркнет — а кто ж у неё на огороде всю малину втихаря пообъел? Не ты ли, Олежка? Да я б после такого на тебя не только глазом зыркала, а в глаз дала бы!

— А пёс у них — видели, какой? И подойти страшно, огромный. По телику показывали собаку Баскервиллей — так этой псине в самый раз там сниматься.

— Ой, Димка собачки испугался! Да Черныш ихний сроду мухи не обидел. У нас вон сколько раз куры в их двор забегали — так он даже ни одну не придушил.

— Зато мне дядь Коля рассказывал, что, когда в позапрошлую зиму молодой шатун из лесу вышел, этот Черныш на него кинулся, так, что медведь обратно в лес дёру дал. Не, Черныш классный, а Петровна не страшная, она просто баба суровая. А вот Сонька, и впрямь, с закидонами. С нами не сидит, всё со своим псом по лесам шастает.

— А я, знаешь, что скажу? Она с лесным хозяином водится.

— Ну, ты брехать горазд. С чегой-то?

— Вот ты в лес в шортиках да в футболке если пойдёшь, долго там высидишь? Комарьё да гнус сожрут заживо. А на ней ни укусов, ни расчёсов не видно. Это как? Я ж говорю, заговоры она знает. Мне вообще бабка говорила, у них в семье ведьмак был. И ещё говорила, если какой человек с лесным хозяином договорится, его ни комар, ни зверь в лесу не трогает. Дай семки, у меня закончились.

— Карты прячьте, батя идёт!

Скрипнули петли калитки, и тут же раздался низкий голос хозяина:

— Так, картёжники, быстро по домам! Двенадцатый час уже!

Неохотно, демонстративно громко вздыхая, дети разошлись каждый к своему двору. Заскрипели калитки, полаяли и замолкли собаки, и скоро деревенские улицы погрузились в сонную тишину.

Лес

Утром Соня просыпалась рано. В городе ни за что бы в каникулы в пять не проснулась — спала бы до одиннадцати. А здесь было столько интересного, и так жалко было тратить время даже на сон!

Наскоро попив парного молока с краюхой хлеба, Соня оделась и выбежала из дома. Прохладная вода в уличном умывальнике пахла совсем не так, как из-под крана, в городе.

Бабушка с утра уже суетилась на заднем дворе. Сытые куры довольно доклевывали пшено в деревянной кормушке, иногда щурясь круглыми стеклянными глазками на яркое солнце, и лишь время от времени гонял их с места на место молодой дерзкий петух. Пахло керосинкой, на которой с утра варился корм для цыплят.

Черныш, увидев Соню, сразу встал, зазвенев цепочкой, шумно встряхнулся и навалился передними лапами на заборчик. Казалось, что пёс улыбается, предвкушая прогулку по лесу. Соня покормила его вынесенной из дома сосиской, и не успела увернуться от большого шершавого языка, лизнувшего её щеку.

— Бабушка, я гулять! К обеду буду!

Заодно Соня всегда брала с собой рюкзачок — в лесу много чего хорошего можно найти: и травы в бабушкину аптечку, и красивые коряги, и грибы, и кедровые шишки.

Солнце стояло уже высоко, когда они с псом дошли до старой охотничьей заимки. Домик почти развалился, зато рядом с ним Соня обнаружила большую земляничную поляну. Наевшись душистых сладких ягод, Соня почувствовала, что устала, и решила подремать здесь же, постелив на траве пледик. Провалилась в сон, как никогда, быстро.

Лес изменился. Он был живым. Каждое дерево переливалось на солнце всеми цветами радуги.

Воздух вдруг наполнился сотнями звуков, и каждое живое существо вело в этом оркестре свою мелодию. Соня пошла дальше в лес, как будто какая-то сила звала её за собой.

Там, в глубине прохладной чащи, слышался низкий гул. Когда-то папа показывал Соне электрическую подстанцию — гул был очень похож, как будто там, в земле, заключена была огромная сила. Она подошла ближе, и гул усилился, став почти невыносимым, а кончики пальцев стали колоть десятки иголочек.

Идти дальше было очень страшно, но почему-то было чувство, такое же, как когда мама будила в школу: «Надо!». И Соня шла и шла, приближаясь к чему-то необъяснимому. Ноги ступали сами по себе, как будто в тяжёлом густом киселе. Никогда ещё во сне Соне не было так тяжело идти.

В какой-то момент лес вывернулся наизнанку, и небо перевернулось. Деревья остались по ту сторону земли и теперь нависали над головой неподвижно. Руки развернулись, и ладони легли на тёплый упругий воздух, как на что-то твёрдое. Самое удивительное, что Соня всё это отмечала тихонько про себя. И в этот момент даже улыбнулась: не так уж ошибались древние люди, считая, что небо — это «твердь». Только вот учительнице этого, опять же, не расскажешь…

Как будто какая-то сила держала её над землей, не давая даже приблизиться. Лес был очень красивым, окутанным туманной дымкой. Соня увидела, как деревья медленно дышат, отдавая тёплые живые потоки вверх (или теперь — вниз?). А в том самом месте, к которому Соня подходила, эти потоки просто сливались в большой солнечный столб, как если бы там, под землей, пряталось второе солнце, и ему там было так тесно, что оно силилось вырваться, выгибая землю холмом и вырываясь через лопнувшую на его вершине земную кору.

Присмотревшись, Соня увидела тут и там, в разных местах над большой Землей, такие же столбы. Ей показалось, что это — колонны, на которых держится небесный свод. Неожиданно её стало притягивать к тому месту, где она заснула, и она снова оказалась там же, в лесу.

Теперь она увидела, что деревья — совсем не такие, какими она их привыкла видеть, что каждое из них тянется куда-то глубоко-глубоко под землю и уже там, на глубине, соединяется в единую живую сеть, гораздо более древнюю, чем каждое дерево в отдельности. Она очень удивилась, увидев, что ветер, который ей всегда казался лишь бестолковыми потоками воздуха, — это всего лишь слабое отражение, «эхо» тех потоков, которые носились под землей.

Там, на глубине, что-то двигалось, вертелось, ходило волнами. «Трава шевелится, потому что дует ветер, или ветер дует потому, что трава шевелится?» Теперь Соня не смогла бы с прежней уверенностью ответить на эту «детскую» загадку.

Потом лес окончательно ожил, и от большого старого кедра «отслоился» тёмный силуэт. Было уже не страшно. Почему-то Соня мысленно поздоровалась с ним, как будто это был старый-престарый дедушка. Появилось ощущение, что он очень пристально смотрит на неё, как будто решая, стоит с ней общаться или нет. Дальнейшее пересказывать словами уже бессмысленно.

Потому что совершенно без слов Соня вдруг поняла, кто к ней пришёл, откуда он, и что он не желает ей ни зла, ни добра, и для него нет времени, а есть только огромная сила, хранящая и этот лес, и всё, что в нём находится, и Соню, раз уж она здесь очутилась. Она поняла, насколько важна эта сила, и как хрупок был бы мир без неё — и рассыпался бы на тысячи тысяч осколков.

Если нет времени, то некуда спешить. И все, что случается, случается вовремя. И я никогда не умру, подумала она. Просто я стану другой, в другом месте. Я, как волна, перетеку куда-то дальше.

И лес был снаружи и внутри, она почувствовала, что она — часть леса. Звук её дыхания исчез, смешавшись с шелестом листьев. Камни, земля, воздух — всё было пронизано дыханием её и леса, и стерлись все границы между живым и неживым. Всё было единым организмом, с единым нервом, и копошение маленького жучка одинаково отзывалось в полете филина и течении реки.

Вернувшись из сна, девочка ещё долго лежала, привыкая к новой для себя картине мира.

Подошел Черныш, обнюхал, лизнул в щеку и, поворочавшись, лег рядом, прижался теплым боком. Соня вспомнила мультик про Алису в Зазеркалье и подумала, что неспроста та девочка тоже сначала заснула…

Сова

Соня бежала так, что светлые волосы летели по ветру. Когда босой пяткой наступала на шишку, было больно, но от этого бежать хотелось ещё быстрее. Заскочив во двор, она с силой захлопнула калитку и, оказавшись в безопасности (во двор сунуться не посмеют), крикнула мальчишкам:

— Придурки мелкие! — было очень обидно ей, в десять-то лет, удирать от этих «салажат». Но их было двое, и на речке они набрали камешков, один из которых достаточно сильно щёлкнул Соню в лоб, а другой чуть не угодил в глаз. Убедившись, что их снаряды больше не долетают до Сони, они не унимались и продолжали дразнить её через забор:

— Бабка-Ёжка-Костяная-Ножка!

В лес ходила, мухомор варила,

Жабу проглотила!

— Кыш, окаянные! Вот я бабке-то вашей расскажу, как вы тут озорничаете! Уж вас дед Федя хворостиной-то выпорет! Кыш пошли! — на помощь Соне вовремя подоспела бабушка. — Вот огольцы! Третьего дня подсолнух у меня скрутили, а теперь ещё и до тебя добрались! Уж я Анютке про них всё соскажу, пущай дед их повоспитывает! Да ты не обижайся на них, это они не со зла, а по-дурости.

— Больно надо, обижаться. Много чести! — выпалила Соня, хотя, конечно, ей было обидно. Главное, за что? Ведь она им помочь хотела, подсыпать для клёва истолчённый анисовый корень. Братья, увидев, что она что-то подсыпает в воду, набросились на неё, обвиняя в том, что она, наоборот, всю рыбу от них отваживает.