- -
- 100%
- +
Но что Араму делать сейчас? Перехватить взаймы?
Поразмыслив, Арам обратился за деньгами к Валерию. Тот, ухмыляясь, тотчас вытащил из кармана стольник, вчера вечером выклянченный у отца, доброго и размякшего после удачно сделанной операции. Но не утерпел и справился:
– А тебе для чего? В казино намылился? Смотри, продуешься… Чем отдавать станешь? Хотя я, конечно, могу ждать долго. А могу даже тебе этот долг списать. Если тебе сейчас жизненно необходимы деньги.
Арам покраснел:
– Необходимы… Очень… Женя любит цветы…
Панин присвистнул:
– Мечтаешь завалить ее букетами в бумажных юбках? Но девицы не только цветочки любят. Как начнет она из тебя бабки мотать: то театры, то бары, то шоколады… А тряпки? Всякий там эксклюзив… Сечешь? Ты смотри!
– Я и смотрю! Не стоит, так сказать, благодарности, – буркнул Арам. – А ты откуда все это знаешь?
Валерий с загадочным видом посмотрел вверх. Приятель либо на самом деле был опытнее Арама, никогда ничего не рассказывая о своих похождениях, либо прикидывался таким. Но довольно умело и ловко.
– Да оттуда! Подумаешь, невидаль! Наука несложная. Скоро и ты будешь в курсе всех подробностей, я тебе обещаю. Просветишься запросто. Не так сложно…
От первого роскошного букета Женька просто растаяла, всю прогулку нюхала букет, не вынимая из него тонкого носа, словно ничем в жизни не дорожила больше, чем этим пышным красно-розовым даром в прозрачных оборочках. И снова искоса с любопытством посматривала на Арама. Все в порядке…
Потом они сели на скамейку, и Арам впервые отважился положить руку ей на плечо. Рука казалась деревянной, неживой, словно взятой на время напрокат от другого тела. Она плохо подчинялась, почти не слушаясь своего хозяина. Женькино плечо было горячим даже сквозь ткань куртки, и держать на нем руку Арам, наверное, мог бы до бесконечности.
– Не торопись, а то успеешь! – расхохоталась Женька, будто не замечая его протезной руки. – Слушай, Айрапетов, а что это за морды за нами все время шляются? Они тебе не надоели? Вон, опять по лужам шлепает…
Арам удивленно оглянулся. Непонятного, странного вида господин постарался неловко скрыться за дерево.
– Вот дурак! Даже прятаться толком не научился! – продолжала Женька. – Я его давно узнаю в лицо.
– Ты сказала: несколько… – удивленно пробормотал Арам. – А тут один…
– Так ты вообще ничего не замечал? Вот втрескался! Повезло мне! Они меняются, эти типы. Но таскаются за нами по пятам непрерывно, как приклеенные.
Араму стало холодно. Он неловко снял деревянную руку с плеча Жени. Он действительно не видел ничего вокруг, кроме нее, одной-единственной. А за ними следили… Почему? Что случилось? Странно, но Арам не сомневался, что это связано именно с ним, а не с Женей. Так настойчиво твердил его внутренний голос, которому стоило доверять. Но чем он привлек внимание этих загадочных сыщиков? Что натворил?!
Память заработала в бешеном темпе. Что, что, что он совершил?! Нет, ничего предосудительного не помнил за собой первокурсник Арам Айрапетов. Но чем же тогда вызван этот необъяснимый нехороший интерес именно к нему, Араму Айрапетову, безумно влюбленному в сероглазую модницу Женьку? Что от него нужно?!
Женька пристально наблюдала за ним, переплетая косы.
– Ты что так испугался, Айрапетов? – насмешливо спросила она и опять сунула нос в букет.
– Я?! – обиделся Арам и резко выпрямился. – Чего мне пугаться? Просто непонятно…
– Да ну! – безмятежно махнула рукой Женька. – Ерунда! По-моему, они нас просто с кем-то перепутали. У них бывает. Тем более у таких обалдуев. Ну и рожи! Ты к ним присмотрись.
Их ни с кем не перепутали. Только узнал об этом Арам значительно позже.
– Ты что, весь в волнениях страсти? – мрачно спросил он, усаживаясь на мокрую скамейку возле Валерия.
И опять передернулся от воспоминаний: проклятые скамейки… Все то же самое…
– Страсти… Провались они пропадом! Сбился с курса, – пробурчал Панин. – Ты как относишься к деньгам?
Арам хмыкнул:
– Замечательно, когда они есть, и плохо, когда их нет. Тебе это зачем?
– Слушай… – Валерка подвинулся поближе. – А ты в клады веришь?
– Во что? – прищурился Арам.
– В клады. Сечешь? Такие оставленные в земле драгоценности… В мать сыру землю зарытые брюлики. Алмазики там всякие, золотишко… Мистика, одним словом.
– Кучеряво… – протянул Арам, пристально осматривая друга. – Анекдот слыхал? «Ты где, дедушка, зарыл клад?» – «В земле». – «А точнее?» – «Это третья планета от Солнца».
Приятель злобно усмехнулся:
– А ты любишь своего отца?
Арам задумался:
– Да, люблю…
– Любишь… – задумчиво протянул Валерий. – Я так и думал…
– А почему ты спрашиваешь?
– Значит, ты полностью доверяешь родителям… – пробормотал Валерий, не отвечая на вопрос.
– Ну да, – кивнул Арам.
Что это вдруг Валерка заинтересовался его любовью к отцу? Приятель смотрел так недобро-выпытывающе, словно хотел вытащить на свет не только подноготную, но и что-то к ней добавить, что-то в ней исправить. Или Араму это лишь показалось?
– Ладно, оставим все глупости. Кому она нужна, эта правда… – пробурчал Валерий. – Сам знаешь, какие у меня отношения с моим папашкой…
– А правда, как ее ни скрывай, все равно всплывет, – объявил Арам. – В советских фильмах на тему царствования последнего русского царя, естественно, всеми силами стремились показать Николая Второго подлецом и извергом. А не вышло! Вот смотришь советские исторические фильмы – и видишь образ плохого политика, трусливого, слабого, недальновидного человека: Ленина и компанию просмотрел! Но вот образ подлеца не складывается ни в какую, как ни пытались советские сценаристы!
– Что все-таки скажешь насчет побрякушек? – вернулся к прежней теме Валерий.
– Поищи через Интернет, – вяло посоветовал Арам.
Его явно не увлекала тема фамильных драгоценностей. Что говорить, когда нечего говорить…
Панин махнул рукой:
– Пытался… Ни фига не нарыл! На сайтах есть кое– какая информейшн о старинном дворянском роде Паниных. Ее даже немало, но она повторяется, а сведений о наследстве нет как нет. Очевидно, эта тайна хранится лишь в нашей семье.
– Да зачем тебе понадобились ваши загадочные сокровища? – мрачно уставился на приятеля Арам. – Для чего нужны эти, скорее всего, мифические, призрачные, несуществующие брюлики? Чушь собачья!
Валерий сам задавал себе такой вопрос не раз и был не в состоянии на него ответить. Он жадный? Да вроде нет. У него не на что жить? И это неправда. Тогда что же? Что мучает его? Что заставляет отыскивать фамильные реликвии Паниных? Найти во что бы то ни стало…
– Из башки не выходят… – пробубнил он и потер лоб.
Валерий и ругал себя, и злился на себя, и пытался бросить никчемные, бесполезные поиски, но оказался бессильным перед самим собой. Сложнее всего сражаться с собственным характером, а уж победить его – вообще задача из задач… Но выиграть у противника может лишь тот, кто победил себя. И если Валерий не в силах сражаться с собой… На что он тогда годится? А люди… Они испокон веков стремились к богатству, как поток воды всегда несется вниз, а не в разные стороны.
– У меня мать привязалась к Вертинскому, – задумчиво сказал Валерий. – Целыми днями у нас теперь грустит в углу попугай Флобер и плачет по-французски… А я думаю: что, плакать по-русски или по-испански – это как-то иначе, чем по-французски? Мне кажется, что плач – это вытекание слезной жидкости из глаз, и какое отношение оно имеет к национальной принадлежности плачущего? И может ли приобрести какую-то национальную манеру? Наверное, имеется в виду, что попугай, плача, заодно произносит французские слова. Но все равно сказано шиворот-навыворот… По-моему, мысль выражена не адекватно.
– Ты никогда не понимал поэзию, – засмеялся Арам. – Знаешь, тебе нужно успокоиться. Скоро экзамены. Ну, когда тебе заниматься этими поисками? Сдашь сессию – тогда и попробуешь.
– Это еще не скоро… – пробормотал Валерий.
Приятель вгляделся в его лицо:
– Может, ты маньяк?
– Маньяк… – пробубнил Валерий. – Маниакальный синдром… Ты сечешь, что это такое? А опять рассуждаешь… Люди с чисто маниакальным синдромом встречаются реже, чем с депрессивным или маниакально– депрессивным. На первый взгляд парадоксально, но маниакальный синдром на поверку куда опаснее депрессивного. И вот почему. Человек с маниакальным синдромом побежит играть с «милым, забавным бычком», возьмет в руки «красивую змейку» и полезет целоваться с бандитом… Чем чревато – ясно. А депрессушный, по крайней мере, таких вещей не сделает.
Он вспомнил: Женьке полюбился мягкий мамонтенок, стоявший у Валерки на книжной полке. Ей нравилось держать игрушку в руках, она мамонтенка всего общупала, любовно-куражливо часто трепала за хвост и хобот, весело шлепала по попе. И обнаружила – Валерка и раньше это заметил, – у мамонтенка попа набита чем-то вроде песка или камешков.
Валерка рассказал ей случай из своего детства: у него тогда был слоник. И однажды мать дала ему слоника с собой, когда вела к зубному врачу, чтобы одному было в кресле не так страшно. Валерка попросил докторшу посмотреть и полечить зубы (бивни, очевидно) его слонику. Докторша охотно «въехала» в суть дела, посадила слоника на бормашину, покопалась у него под хоботом своим крючком, «посверлила» и даже под хобот ему прилепила ватку: мол, и ты с ваткой во рту посиди, и слоник твой. И так все здорово прошло, и совсем не страшно в такой слоновьей компании.
Женька посмеялась, опять взяла мамонтенка, снова потрепала за хобот и пошлепала по попе. И внезапно призналась:
– Если бы он был мой, я бы не смогла удержаться от соблазна – взяла бы ножик, распорола бы его сзади и посмотрела, что там у него внутри: песок или камушки…
Валерка хмыкнул:
– Именно поэтому дети – сечешь? – ломают игрушки. Хотят понять их устройство – такое вот непосредственное ребячье любопытство. И говорят, у маньяков тоже, по сути, детская психология, но только, увы, бесконтрольно «переезжающая»: маньяк хочет узнать, что внутри у человека, и его самодеятельно распатронивает.
Он наклонился и галантно поцеловал Женьке руку.
– «Ваши пальцы пахнут ладаном…» Поди, санитары в морге получили щедрые чаевые, если от трупа так хорошо пахнет.
Женька кричать и падать в обморок не стала, а, не тушуясь, не теряя своей обычной приветливости, отозвалась непосредственно-деловито:
– Нет, просто поэт ее видел во время отпевания в церкви, вот и все!
Валерий ответил в тон:
– Но сказано: «пальцы пахнут»! А она все-таки не святая… Запах в церкви – он не от пальцев.
– Ну, он просто ее очень горячо любил! Это посвящение Вере Холодной.
Валерка присвистнул:
– А-а! Он горячо любил Холодную. Его Вера была Холодная.
Женька расхохоталась.
Валерка вспомнил все это, встал, потянулся и сказал Араму, тоже спокойно и деловито:
– Хочу расслабиться. Дай я немножко тебя подушу.
Подошел и сцепил сильные пальцы на шее приятеля.
Айрапетов взбеленился, вскочил, резко оторвал от себя друга, отбросил подальше, а затем, точь-в-точь с его интонацией, сказал, строго погрозив пальцем:
– Сиди смирно, археолог! И не балуй!
Глава 4
Отцы Арама и Валерия дружили давно. Познакомились когда-то на конференции медиков в Питере. Виген Айрапетов прилетел туда из Еревана и три вечера подряд, после заседаний, бродил вместе со своими новыми знакомыми по сырым улицам.
Вспомнил, как дочь однажды рассказывала, что Достоевский написал в анкете: «Люблю тебя, Петра творенье… Извините, не люблю. Вода, дыры и монументы…»
Вигену тоже город не понравился: лишенный всякой гармонии, внестилевой и грязный. Очевидно, великий писатель не ошибся.
Айрапетов позвонил домой, узнал, как там жена и дочка. Он тосковал не столько без них, сколько без привычного окружения.
В то время Виген был довольно известным в Ереване офтальмологом. За консультациями к нему ездили издалека. Честолюбие его не мучило, но очень поддерживало на всех трудных жизненных переходах.
– Виген… – нежно иногда повторял он нараспев свое имя. – Вы гений… Вы гений, Виген… Ну да, что-то в этом есть… Имя – это судьба.
После конференции общительный Туманов предложил своему новому другу поехать в Москву.
– А что, батенька? Махнем прямо сейчас! Одна ночь на поезде. И столицу заодно поглядишь. Познакомишься с моими друзьями. Например, с Левкой Резником. Самая подходящая фамилия для хирурга. Он детский врач– травматолог. Я его когда-то давно спросил: «И много тебе, наверное, детских слез приходилось видеть-слышать, когда накладывал белый гипс?» А он ответил: «Да, но не меньше и веселого смеха…»
– Когда этот белый гипс снимал? – улыбнулся Виген.
– Да, но только к тому моменту он уже редко бывает белый! Он уже обычно – на все цвета радуги! Дети на нем, как правило, малюют фломастерами вовсю.
И Виген решился ехать – у него оставалось еще несколько свободных дней.
Но в Москве Михаил, поселив приятеля у какой-то своей знакомой, предоставил ему гулять по городу в одиночестве. Айрапетову стало еще неуютнее и совсем одиноко. Вокруг шумела жизнь, к которой он не имел ни малейшего отношения, а Виген этого не переносил. Он бродил банальными истоптанными маршрутами всех приезжих и командированных, грустный и нахохленный. Торжественно-колонный вход бывшего цветаевского музея, Исторический – того самого, исконно кровавого цвета, пряничное здание Третьяковки… Там внизу ереванец нечаянно толкнул светловолосую худенькую девушку. Неловко извинился… И она вдруг улыбнулась ему крупнозубой белой улыбкой.
Виген остановился:
– А… вы не взялись бы познакомить меня с городом? Я никогда здесь не был, через три дня улетаю и вряд ли скоро приеду сюда опять.
Девушка опять улыбнулась:
– С удовольствием. Я совершенно свободна. Стася…
– Как? – не понял Виген.
– Стася, – повторила она. – Полностью Станислава. Мама ждала мальчика…
Позже Виген понял, что эта мама вообще никого никогда не ждала, а три дня – не пять минут, хотя, согласно словам поэта, даже за пятиминутку можно сделать очень много.
Они бродили по улицам с утра и допоздна. И Виген неожиданно прикипел к Москве, такой суетливой и безалаберной на первый взгляд.
Стася недавно перенесла операцию на сердце, пока не работала, и Айрапетов сначала заботился о ней как медик, а потом… Потом уже все время думал, как и чем ей помочь, получая взамен эту необыкновенную улыбку, улыбку вознаграждения.
Стася рано поняла безусловность истины, что глупо молчать лучше, чем глупо говорить. И молчала. Довольно часто. Вопросов не задавала – ее ничего не интересует. И отвечала на них только улыбкой. Непонятной, неясной, как она сама. И каждый поневоле думал: о чем она молчит? Люди нередко чувствовали неловкость в общении с ней. Некоторые считали, что опасны те, кто улыбается, еще не начав говорить. Другие думали, что тот, кому редко выпадает случай посмеяться, радуется всякой ерунде. А серьезных людей вообще раздражает обязанность любезно улыбаться.
Ее жизненное кредо… Удачно она его выбрала или нет? Может, так жить спокойней? Она усердно вырабатывала в себе свое основное качество – уверенность в том, что мир должен, просто обязан вращаться вокруг нее. Улыбкой – отрешенной, безразличной, но приветливой – Стася словно игнорировала всех, всех отрицала. Но всех ли? И вообще, говорил ее отец, на свете есть лишь два сорта людей: одни дают, другие берут.
Стася скорчила милую гримаску, когда Виген спросил о ее семействе.
– Ну-у, у нас вечно какие-то загадки. Такие есть в каждой, даже самой благополучной семье, а у нас как раз неудачная. То есть я ее люблю, но она разладилась давно, когда я была еще совсем маленькая. Мама ушла, видела меня редко, меня растила бабушка, мама отца… И что там у родителей случилось, я не знаю. Папа несколько раз порывался жениться, но бабуля всякий раз строго спрашивала: «Владимир, а хорошо ли будет ребенку с мачехой?» И он передумывал. А однажды сказал: «Ей и с родной матерью плохо…» – «Тем более», – сурово отозвалась бабушка. Мама у меня такая важная, деловая, всегда в строгом костюме… Доктор наук. Я ее иногда по телевизору вижу на всяких пресс-конференциях. А со мной она не встречается…
Стасина мать была дама загадочная. Необычная. Из породы деловых леди. Для которых главное – работа, карьера. И к дочке эта мама всегда оставалась холодна и равнодушна. А таких бизнес-мадамок нынче развелось!.. Миновали те времена, когда женщины смирно сидели дома и растили детей. Но в те времена, которые действительно навсегда миновали, дамы могли безмятежно сидеть на шеях у муженьков, поскольку заработков мужей вполне хватало даже на большую семью. А что теперь? Оглядитесь вокруг! Муж работает, жена трудится, ребенок всего один, редко – двое, а перебиваются с картошки на хлеб и обратно. Тут не слишком разбежишься, и женщинам приходится думать о семье точно так же, как мужчинам. Кроме того, разводы…
Хотя любовь к детям все равно никто не отменял, ни при каких зарплатах, думала Стася. Бабушка говорила, что у ее бывшей невестки отсутствует какая-то важная деталь души, та, что отвечает за материнские чувства. Вот и все.
Больше всего Стасе запомнился школьный сентябрьский двор, изнывающий от гомона и толкотни школьников и бьющий в глаза красными и розовыми цветами. Стася стояла в неровной, колеблющейся от волнения шеренге первоклассников и, напряженно вытягивая шею, высматривала среди суетливых взрослых маму. Вот бабушка, вот отец, вот двоюродный брат, вот тетя… А мама? Где же мама?! Бабушка вчера сказала, что мама обязательно приедет помахать рукой Стасе, шагающей на свой первый в жизни урок.
Мама не приехала.
– Не смогла, – коротко объяснила она потом отцу. – Вызвали на кафедру.
– Она очень занятой человек, – сказал отец Стасе.
Стася кивала, делала вид, что все понимает, что ей вообще безразлично, была мама в то утро возле школы или нет, и чувствовала, что ей не нужны ни школа, ни папа, ни бабушка, которые ее так любят. Ей нужна мама. Но мамы нет и не будет… Мама очень занята. И с этой мыслью Стасе надо жить дальше. Как получится.
Виген ничего не сказал Стасе на прощание, только молча постоял рядом с ней в здании аэровокзала. В последний момент примчался Туманов и заорал:
– Милуешься тут без меня, батенька? Ишь какой резвый! В два счета себе нашел московскую любовь!
Стася улыбалась. У нее была очень забавная фамилия – Кувшинка.
В Ереван Виген прилетел с окончательно созревшим решением. Только Станислава…
Жена встретила его сообщение криком и воплями. А потом потянулись несколько месяцев скандалов, дрязг, выяснения отношений… Долгая эпопея развода, письма Стаей… Он ждал их, он их любил, они приносили ему радость, дыхание живой души и живого голоса. Даже когда ее письма переполняли боль и житейские мучения – все равно это были вести своего человека, подтверждение, что они слышали друг друга, что они друг у друга есть. Несмотря ни на что.
Виген уже начал с горечью думать, что такая жизнь – со скандалами и письмами – не кончится никогда, как вдруг все разом оборвалось: жена лишь потребовала, как отступное, прописать в Москве дочку и устроить ее куда– нибудь учиться петь.
Работу в Москве и квартиру на время Айрапетову нашел все тот же вездесущий Туманов. Он обожал любые романтические истории и часто посмеивался:
– Самая распространенная профессия в России – испытатель трудностей. Но и после неурожая, батенька, надо сеять. А с тех пор как я осознал, что жизнь – это просто непрерывное восхождение на Альпы, сделал для себя вывод: главное – поверить в то, что у тебя все замечательно, что ты обаятельный и привлекательный, и вести себя со всеми совершенно свободно. И все сразу увидят в тебе настоящего милашку-оптимиста. Хотя, возможно, посчитают шизанутым на всю голову или шутом гороховым.
Стася оказалась очень проблемной женщиной. Одной операции на сердце ей на долю не хватило. Ее отец, больной диабетом, остался без ноги, и Виген тотчас попросил Стасю их познакомить. И вообще пора…
– А как же вы дома обходитесь? – спросил Виген. – Ну, с отцом…
– Соседи помогают, они у нас хорошие, – отозвалась Стася. – И еще приезжает мой двоюродный брат.
Жили Кувшинки почти в центре. Их дом Виген знал хорошо – не раз провожал Стасю, – но в квартире у них он тогда был впервые. И нервничал, как мальчик, идущий на свое первое свидание, и посмеивался над собой, но поделать ничего не мог.
Бабушка Станиславы, полноватая и проворная, несмотря на годы, встретила Айрапетова как самого дорогого гостя.
– Виген Арамович! – запела она. – Сколько же мне о вас внучка рассказывала! Как вас нахваливала, и не передать! И вот наконец я вас увидела!
Стася стояла возле бабушки, улыбалась и согласно кивала.
Виген немного смутился.
– Я слышал о Владимире Николаевиче… – пробормотал он. – Как у него дела?
Стасина бабушка махнула рукой. Очевидно, ей была свойственна трезвость оценок и точность восприятия событий.
– Да как дела! Как сажа. бела! Если бы Володя слушал меня да врачей! И дела были бы другие. А так… Да вы проходите к нему, он вас давно ждет.
– Мама, хватит тебе меня критиковать, – донесся веселый голос Кувшинки. – Зато досуга у меня теперь хоть отбавляй.
Он сразу стал обращаться с Айрапетовым, как с близким человеком, полноватый, в мать, такой же живой и веселый.
На тумбочке возле дивана Владимира Николаевича гордо красовалась бутылка дорогой водки, рядом приютились два стаканчика…
– Пьем? – утвердительно спросил Виген, сразу пришедший в себя. Теперь он был только врач – и никто больше. – Стыдно, Владимир Николаевич… Кому вы делаете плохо? Лишь себе самому! А ты… – Он сурово глянул на Станиславу. – Ты разве не знаешь, чем болен твой отец? И какая строгая у него диета? Да вся его жизнь зависит именно от нее! А тут… – Айрапетов мрачным взглядом окинул пиршественную тумбочку. – Еще и торт вдобавок! При таких обедах и ужинах никакие врачи не спасут!
Кувшинка криво ухмыльнулся. Он раскраснелся и выглядел вполне довольным собой и жизнью. Стася потерялась до слез, сделавших ее голубые глаза еще ярче.
– Это брат приезжал двоюродный… Отцу все равно нельзя ничего запретить… Он начинает ныть и капризничать, как ребенок. И обвиняет меня в жестокости. Выпрашивает все, что ему хочется…
– Ну, знаешь! – развел руками Айрапетов. – Выпрашивает! Просто смешно слышать! А ты что, не можешь сказать «нет»?
Стася совсем поникла.
– Не могу… У меня характер слабый…
– И вы пользуетесь слабостями дочки? – хмуро спросил Виген. – Ну-ну! Не ожидал ничего подобного. А о себе вы совсем не думаете?
Кувшинка прикрыл глаза.
– Виген Арамович, увольте от моралей! Наслушался за всю жизнь по самое не хочу! Все понимаю, а сделать с собой ничего не могу. Бесхарактерный. Но мои желания становятся для меня законом, увы… Так было и так будет. Стася вся в меня, вы это учтите… А что там ждет впереди, думать не хочу. Мне все равно теперь до конца на одной ноге прыгать. Жизнь – великая штука! Ценнейшая! Но мы редко задумываемся над ее значимостью, живем себе и живем, словно нам так положено. А нам, может, положено вовсе не так, а эдак!
Ладно, каждый волен распоряжаться свой судьбой, подумал Айрапетов. И запомнил насчет желаний-законов Стаей… Пригодится.
Будущее Кувшинки рисовалось ему в самом мрачном свете. Виген отлично понимал, что при таком сомнительном режиме диабетик долго не продержится. И даже странно, что он так долго тянет, хотя ногу потерял. Могло быть куда хуже. Диабетическая кома – а там решают минуты…
Он попытался растолковать все это Стасе, стараясь ее не напугать. Но она была настолько поглощена сейчас собой и своим чувством к Вигену, что плохо понимала его объяснения, касающиеся отца. Она просто восторженно смотрела на него и кивала. Видела она одного лишь Вигена.
А потом… Потом Виген учил Стасю готовить, стирать, гладить. Она ничего не умела. Стал обучать ее армянской кухне и подивился, с какой быстротой и рвением она все усваивала. И увлеченно кормила его этими новыми для нее и давно известными ему армянскими блюдами. Родился сын.
Стася медленно приходила в себя после родов, но при ней всегда был он: муж, отец, нянька и врач. Исполняющий все ее желания. Они не тяготили Айрапетова, а радовали.
– Моя Кувшинка, – ласково говорил он.
Иногда наведывалась дочка Вигена – посмотреть на маленького братца. Она училась в консерватории стараниями все того же Туманова и была даже благодарна отцу за его развод, послуживший ей на пользу.
Подружились жены врачей, а позже – сыновья. Галя, едва познакомившись со Стасей, тотчас стала ее опекать, во всем помогать и давать советы.
– Тебе вообще-то от твоей болезни нужно одно лекарство – полный покой и всякое отсутствие тревог и стрессов, – говорила Галя и вздыхала. – Но где такое достать? Боюсь, в современном мире, да еще в современной России, да плюс – в современном мегаполисе этого средства просто нету.