- -
- 100%
- +
Ксения часто вспоминала фильм Самсона Самсонова «Оптимистическая трагедия». По пьесе Всеволода Вишневского. Там комиссара-дамочку спрашивал один красный латыш:
– Ты одна, комиссар?
И она отвечала вопросом:
– А партия?
Так что одиноких в те замечательные дни быть просто не могло. А если и попадались на пути-дороге отдельные личности-одиночки, то исключительно беспартийные, значит, по определению себя в жизни не нашедшие.
Отец Ксении, Георгий Семенович Леднев, себя нашел. Он стоял прямо у кормила власти – возглавлял одну из крупнейших газет Советского Союза. Кормило власти неплохо прикармливало и его, и всю семью Ледневых, но требовало такой самоотдачи и самозабвения, что Ксения отца дома почти не видела. Он приезжал, когда дочь уже спала, и отбывал в редакцию, когда она еще не проснулась. Была велика и ответственность: малейшая ошибка могла обойтись руководителю слишком дорого – потерей места главного. Поэтому отец привык разряжаться и заряжаться по воскресеньям с бутылкой в руке. И шутил:
– Нас из редакции вынесут зубами вперед. Мать старалась не обращать внимания на эти «зарядки».
– Тяжелая у отца должность, – часто повторяла она. – Неблагодарная.
Неблагодарная-то почему? – думала Ксения.
– Знаешь, какой мужчина самый лучший? – хмыкнул как-то Валентин в ответ на Ксенины упреки. – Который уходит, когда ты спишь, и возвращается, когда ты его не ждешь.
Да, Валентин…
С ним Ксению познакомил отец.
Благодаря его высокой должности Ксения имела редкую возможность получать контрамарки во все театры и на закрытые кинопросмотры. И весь класс стал смотреть Ксении в рот и лебезить перед ней – контрамарки выдавались обычно на два лица, и кто станет этим вторым, целиком зависело от ее выбора.
Она почуяла свою силу и власть – какое волшебное состояние! – и понемногу превратилась в капризного, избалованного ребенка, который сам не знает, чего хочет. Ксенины выверты и закидоны – одноклассники каждый раз затаив дыхание ждали, кого пригласит с собой редакторское чадо, – быстро надоели всем без исключения. Все, кроме Оли, стали ее ненавидеть, но молчали – в кино и театр хотелось всем.
С детства Ксения чувствовала себя никому не нужной. Мысль казалась странной, прилетевшей с одним из газетных самолетиков – их они так любили запускать в небо… Особенно преуспела в этом искусстве Натка, старательно лепившая «утиков», как она говорила, и метко выстреливающая ими в самую высь.
Почему Ксения была ненужной? Ее усердно баловали, покупали дорогие игрушки и тряпки, возили на юга… Навсегда остался радостью часто вспоминающийся влажный морской запах желто-песчаной Евпатории. И еще ездили на дачу.
Однажды в зимние каникулы, после Нового года, они с Варькой бежали домой из гостей. Был шумный, бестолковый сладкий детский праздник, липкие от конфет пальцы, севшие от смеха и крика голоса, уставшие от хохота губы… Взрослые просто изошли улыбками, глядя на сестер Лед-невых.
Это из-за отца, понимала Ксения.
Варька еще ничего не соображала. Возле дома она испуганно дернула Ксению за рукав:
– Дурка, стой…
Сестры остановились.
На широкой застекленной веранде маячило привидение. Такое темное загадочное и лохматое облачко… Плавало в неверных морозно-белых парах – мать открыла окно – и покачивалось. Как пьяный отец, недавно вернувшийся из редакции.
Сестры в страхе попятились – как громко скрипит снег-предатель! – и спрятались за углом. И так стояли, замерев, чтобы их видно оттуда не было, и боялись войти в дом. А подлое привидение качалось и качалось грязной тряпицей, явно не собираясь никуда исчезать.
И Ксения подумала: если мама, забеспокоившись, что дети долго не возвращаются, выйдет на крыльцо, привидение может ее схватить! Нет, этого допустить нельзя. Она очертя голову кинулась вперед и самоотверженно заголосила. Сзади пронзительно завизжала Варька. Привидение бросилось к ней с громким лаем и оказалось собакой Ледневых. Она стояла на веранде на задних лапах, положив передние на перила. Холодный пар и свет фонаря искажали мир, превращая в непонятный и призрачный.
Когда сестры все рассказали родителям, отец назидательно и важно (он всегда так разговаривал) спросил:
– А у вас не возникла мысль, что вы, советские дети, должны не верить в какие-то там привидения, а смело идти вперед?
Ксения искренне ответила:
– Не-ет… Мы так испугались… И никаких мыслей, что мы – советские дети… Хотя потом я кинулась… Вспомнив о маме.
– Странно, – холодно заметил отец. – У меня бы обязательно возникла. Я советский просто на уровне генетики, на бессознательном уровне. И в вашей ситуации именно так подумал бы и действовал соответственно. Потому что всегда уверен, на уровне аксиомы, что никаких привидений и ничего подобного быть не может, ибо я – советский человек, то есть человек самой лучшей на земле и вообще единственно правильной веры, отрицающей все нематериальное.
Ксения внимательно глянула на него и тихо отошла в сторону.
И впервые подумала, какой он сложный – ее отец. Видно, непростое у него поле, нервный он и трудно ему расслабиться. Сжатый, судорожный человек. Оттого и с желудком у него дела неважные, мама говорила: предъязвенное состояние. Русокудрый, с вытянутой шеей, с голубыми круглыми напряженными глазами и таким же стиснутым ртом. Всегда мрачный, квадратнолицый, руки до колен…
Разговаривая, отец обычно страшновато нависал над собеседником, не отрывая от него глаз с крохотными дулами зрачков.
– Сатанинский взгляд, – как-то сказал о нем Валентин.
Ксения долго не спрашивала, как он познакомился с Георгием Семеновичем. Но однажды поинтересовалась.
– Нас награждали, – отозвался Валентин. – Вручали премии. В большом ЦК. И был твой отец. Потом подошел ко мне, пожал руку, признался, что любит все мои роли… Так, слово за слово… Я пригласил его в Дом актера, он приехал…
Работал отец по-сталински. В тех еще, старых, былых традициях. Неутомимо. С огоньком. Ни в чем никогда не сомневался и не обманывался. Да и зачем? Когда все и так разжевано. Во времена его молодости даже самый тупой первокурсник обращался с заумной «проработочной» статьей как с капустным кочаном, быстро добираясь до кочерыжки, до основы.
То поколение казалось Ксении удивительным. Оптимисты, жизнелюбы. Прошли войну. Отстояли свою землю. А тревога за страну обессмысливает, обесценивает страдания отдельной личности, обычного человека. Они растили детей. Верили в светлое будущее. В коммунизм, в мировую революцию. Только Богу там, увы, не нашлось места. Решили обойтись без Него.
Иногда отец мурлыкал себе под нос, Ксения слышала:
Ты себе на носу заруби,Нельзя продаваться за доллары,Но можно – за рубли!И еще:
Вдруг сделалось светло.Вдруг легче задышалося,Вдруг радостней запелося,Вдруг пуще захотелосяРаботать во весь дух,Работать по-хорошему,По-русски, по-стахановски…По-ленински, по-сталинскиБез устали, с огнем…Отец прошел Великую Отечественную от звонка до звонка. В разведке. Уцелел по счастливой случайности. Так выпало на долю.
Как-то Ксения спросила его:
– А вы пленных немцев на допросах били, пытали? Или правда по-благородному обходились, несмотря на то что фрицы наших истязали?
Отец усмехнулся:
– Отвечу тебе честно. Мы, русские, действительно не агрессивны по природе. Но конечно, меры принимали, что лукавить… Вот что мы делали. Дадим пленному немцу хорошо поесть: от пуза хлеба и селедочки соленой. Ешь сколько хочешь, немчура! А потом – вот тебе питьевая вода и запей соленую селедочку опять же, сколько хочешь! И тут мы его на допрос вызываем. До окончания которого в туалет выходить не положено. И будь спокойна: все немцы, как миленькие, благополучно раскалывались, проблем с показаниями не было. Но никакого битья, никаких пыток. Так что и по закону мы оказывались чисты.
У сестер была пластинка со сказкой про Буратино, к которой присобачили другой конец, чем в оригинале, где герои нашли свой театр. На той пластинке из Ксениного детства весь сюжет сказки сохранили, кроме концовки. Герои нашли якобы не театр, а дирижабль, который понесет их в необыкновенную страну, где старики счастливы, как дети. Эта страна называется СССР.
Первая дочка родилась у Ледневых очень поздно, когда они, наверное, совсем отказались от надежды иметь ребенка. То ли матери не рожалось, то ли отец сначала хотел добиться высокого положения и почестей… Правды Ксения так никогда и не узнала.
Хотя мать была намного моложе отца, да и поженились они, когда он уже занимал видный пост.
В десятом классе Оля неожиданно пожаловалась:
– Ксень, знаешь, у меня есть своего рода фобия или комплекс, как уж лучше назвать… Когда звонит телефон, а трубку берет мама и слушает долго-долго, не говоря ни слова, у меня начинает проваливаться сердце. Потому что так бывало много раз. И каждый раз по телефону наша классная докладывала маме, что я учинила: нахватала двоек, поругалась с литераторшей или физичкой, прогуляла, опоздала на первые уроки… Вот и сохранились эти страхи – а вдруг опять на меня жалуются и я снова что-то сделала не так…
Ксения вздохнула. Как трудно жить на земле… А кто тебе обещал, что будет легко?…
– Фобия… У меня тоже завелась некоторая. И тоже с детства. Я боюсь провернуть дома какую-нибудь инициативу, если там кто-то болтается, кроме меня. Даже Варька. Например, хочу снять занавески и поменять их местами в комнатах, или передвинуть кресла, или переставить книги – и жутко боюсь… Я всегда была чересчур инициативной, а это, как известно, наказуемо, и при всех моих затеях мама меня всегда резко одергивала: «Ты что делаешь?! Тебе кто разрешил?!» И хотя сейчас я вроде выросла, и теперь мама мне так говорит очень редко, все равно я невольно стараюсь провернуть свои новации в одиночку. Придут – увидят… Это ладно, ничего. – Она задумалась. – А у тебя… Ты просто исходи из реальности – мы взрослые, даже если ты что-то натворишь и тебе будут звонить, то теперь к телефону будут просить сразу тебя и говорить на эту тему будут только с тобой, а уж никак не с твоей мамой. Без вариантов.
Ольгу совет выручил. Она потом благодарила за него подругу, а вот Ксения… Что могло ей пригодиться в жизни?…
Глава 4
Почему-то Ксения особенно четко и ярко запоминала знакомства. Видно, новые люди оставляли в ее памяти отметины на всю жизнь. Ставили свое клеймо.
Она тогда сидела на подоконнике, свесив ноги во двор – в их полудохлый, заморенный псевдосадик, – и грустно курила. Думала о своей несчастной жизни. Мечтала, чтобы именно в ее несчастную жизнь ворвалась первая артистическая слава. Чтобы грела, нежила, убаюкивала. Чтобы постоянно натыкаться взглядом на улицах на свое лицо и читать-перечитывать: «В главной роли – Ксения Леднева»… Чтобы увивались вокруг актеришки, льстили режиссеры и операторы, писали поклонники… И жизнь больше не оставалась несчастной и одинокой.
Они шли через темный двор, часто напоминающий Ксении провал, но куда? – отец и незнакомый высокий, какой-то размашистый человек. И дружно подняли голову вверх на жалко вспыхивающий, подрагивающий на весеннем ветру сигаретный огонек.
Неизвестный громко ахнул. Ксения не пошевелилась.
– Она всегда так сидит, – объяснил отец. – Когда дурью мается. А ею она мается почти всегда.
Незнакомец смотрел на Ксению, задрав голову. Долго стоял и смотрел. Отец недоуменно топтался рядом. И вдруг длинный тип пришел в себя, гаркнул: «Ё-моё!» – и метнулся к подъезду. Отец поспешил за ним. Ксения не шевелилась. Сигарета нервно помаргивала.
Отец восхищался Валентином. Говорил:
– Он читает стихи так артистично и выразительно, что они в любом случае впечатляют, независимо от содержания!
Ксения хмыкала:
– То есть, по-твоему, он может прочитать даже «бу-бу-бу, бу-бу-бу», но с такой интонацией, что все от этих стихов впадут в восторг и замрут под ошеломляющим впечатлением?…
Когда-то Ксения не знала, не представляла себе, что такое дом. Потом ей стало казаться, что это просто большая мама. Потом она начала слышать-видеть-ненавидеть: ненавидела она насильные кормежки и поздние возвращения отца. Потом Ксениным домом стали книги. Но читать – значит думать чужой головой вместо своей собственной. Привет Шопенгауэру! И какое-то время книги думали за нее, а потом ей это надоело.
В последних классах и на первых курсах ВГИКа все опять стало не так – Ксении казалось, что она живет на улице. Возвращалась домой и словно ничего не узнавала. Дома не было нигде – кругом одни здания, а все они – на одно лицо, и не угадаешь, который среди них для тебя настоящий.
С Валентином дом стал – Валентин.
Какой счастливой она была тогда… Потому что открыла для себя, что такое любовь.
Жили они весело и бурно. Гонорары всегда радостно прогуливали, просаживали в ресторанах.
Но современный человек любит делить и делиться. Это свидетельствует о широте его натуры. И вот мы и делим. Сначала постель, дом, деньги, обеды, заботы, обязанности, радости, печали… А потом вдруг все кончается – кончается все и всегда неожиданно, ждут с нетерпением одного лишь начала, и происходит совсем другая дележка. Пока что мирная.
– Вот эта вилочка тебе, а эта – мне. Эта книжечка тебе, а эта – мне. Эта комната твоя, а эта – моя… Тебе – половина, и мне – половина…
Позже может возникнуть и скандал: что-нибудь не поровну поделили, а современный мужчина стоек и не даст так просто сбить себя с толку.
Они быстро разделились на абсолютно разных, чужих и враждебных друг другу людей, которые не хотят больше видеть друг друга.
Неровный брак – называл их семью отец.
Только Ксения когда-то сильно ошиблась в том, что их развод – это конец. Валентин – великий актер и гуляка – слишком часто нуждался в Ксениной тайной помощи и не стеснялся к ней за этой помощью обращаться. В основном поддержка касалась денег – и Ксения всегда одалживала. Так, чтобы не узнала вторая жена Валентина. А Глеб молчал.
Валентин…
Афиши восхищенно кричали: «В главной роли Валентин Оленев!» Хоть и бретер, бонвиван, гаер и лютый, бесконечно циничный волчара по глубинной своей сути – при всем при том человек, несомненно, в высшей степени талантливый. Конечно, игрок, прежде всего – игрок, не верит ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай, настоящей боли у него, во всяком случае теперь, нет, есть лишь «эстетика» и конъюнктурные экзерсисы на «соблазнительные» темы, но дар пластический, изобразительный, гармонический, актерский – огромный.
Когда Ксения узнала, что у Валентина будет ребенок от другой, стала устраивать ему некрасивые сцены, закатывать бурные истерики, слезливые скандалы. Маруська в испуге забивалась в угол подальше. Чего Ксения хотела тогда – чтобы он ушел или остался? Чего добивалась слезами – чтобы он женился на другой, растил своего второго ребенка или чтобы отказался от них двоих ради Ксении и Маруси? Где лежали границы его порядочности, к которой она пыталась обратиться? Порядочность…
Ксения и сама до сих пор точно не знает, чего хотела тогда. Наши желания… Что значат они для окружающих? Ей было безумно жалко и себя, и запуганную, притихшую Марусю, и то маленькое неизвестное существо, которое собиралось появиться у безмятежно и надменно взирающего на мир Валентина.
В поступках Ксении не было логики, слов она не обдумывала, мыслей не взвешивала – покричала, и вроде полегчало на миг.
Но ведь и Валентин не выглядел счастливым. Пожалуй, этот чересчур настоящий мужчина сам растерялся перед случившимся, и его растерянность оказалась так велика, что Ксения неожиданно стала его жалеть. Ну что ж, теперь у него будет двое детей. И никто ни в чем не виноват. Не ищите виновных. Запаситесь терпением и спокойствием, чтобы жить.
Но жизнь хоть и коротенькая, а терпения не хватает. Вечно ждать хорошего и верить в хорошее, которого нет сегодня и не было вчера, – кто сумеет доказать себе, что оно вдруг наступит завтра?
Каким несчастным казался Ксении Валентин! Какие измученные глаза на Валькином худом лице смотрели на нее с бесконечным отчаянием! Он стал совсем седой. И чем больше жалела его Ксения, тем туже затягивался, закручивался этот узел, который долго никто не хотел рубить. Наверное, в представлении Валентина настоящий мужчина так и должен себя вести. Возможно, он еще помнил о давнишней своей любви к жене и Маруське… Он тщетно пытался поделить себя между двумя семьями. Современный мужчина любит делить и делиться. Современный мужчина любит отдавать. Это свидетельствует о широте его… Ни о чем это не свидетельствует. Бесцветная перспектива…
И никто ни в чем не виноват. Так получилось. И оборвалось все само собой, в одно мгновение, почти безболезненно. Настоящая боль появилась уже потом, значительно позже, словно отошел наркоз. Любое событие – всего-навсего чистая вода без вкуса, цвета и запаха, которую судьба внезапно выливает на наши головы. И все зависит от души, способной сделать происшествие прекрасным или тяжким, милым или горьким.
Тоска не давала ни вздохнуть, ни выдохнуть, но судьбу не обскачешь. Это без вариантов. И лучше жить одной, чем с человеком, который тебя не любит и которому ты в тягость. Ночи наваливались – странные, такие глубокие, до мурашек по спине… какие-то отчаянные, сверхреальные погружения в мгновения прошлого, провалы в раскаленные моменты судьбы, как горячие точки войны. Или это были предвестники скорого расставания со всем прошедшим, или отчаянный поиск смысла в прожитом.
Валентин, наконец, устал от крика (новая его дама сердца тоже не молчала!) и двойственного своего несуразного положения. И они разошлись.
И Валентин – великий актер на сцене и в жизни – женился на младшей родной Ксениной сестре Варваре, на этом исчадии ада, этом не поддающемся никаким нормам и принципам морали существе…
– Ты дурка! – твердила чересчур правдивая Варька. – Таких, как ты, и бросают, поняла? Ты же Валентина сама отпустила! И нечего зря ломать веники. А смотри, какая я – не работаю, ребенок, нас с Дениской нужно содержать, одевать, кормить. Вот пусть мужик и зарабатывает! А ты – самостоятельная, все сама можешь! Чего тебя не оставить? Больно много вас таких нынче развелось…
Варька была права. Пусть миром управляют мужчины. А ими вертят, как хотят, отдельные женщины. Вывод прост, как линейка…
Мать, после развода старшей и скоропалительного замужества младшей, слегла и очень долго болела. Иногда отец в гневе, срываясь, кричал Варьке:
– Это ты мать довела, ты! Не будь твоих вывертов, не болела бы мать! Мужика тебе, видите ли, на долю не хватило!
Варька реагировала хладнокровно, пожимала плечами:
– К чему зря ломать веники? И при чем тут я? Ты нервничай поаккуратнее, тебе уже много лет, – и заваливалась с очередной книгой на диван.
Спокойствие сестры давно уже не поражало Ксению. Она хорошо знала свою младшенькую, которая до трех лет не заводила Денису метрику. Да, ребенок жил словно в небытии. Ну и что же? Варька глядела холодными, наглыми светлыми глазами. Найдем время и заведем! Подумаешь, метрика! Потом она вдруг начала кокетничать с Петей. Маруся ходила беременная… Откровенно так кокетничала, без обиняков. Она была такая, Варька, ни в чем не скрытничала. Ксения ругалась, не пускала Марусю и Петю к Валентину. Маруська ревела… Не хочется вспоминать.
У Ксении с детства сложилось какое-то болезненное, раннее чувство ответственности за сестру. После одного очень давнего случая.
Они жили тогда на даче, и мать хозяйничала в саду, поручив Ксении следить за сестрой. Семимесячная Варька смирно лежала в кровати и сосредоточенно грызла кулак. Ксения играла на полу рядом. Потом Варьке кулак надоел, и она заорала. Скорее всего, просто хотела немножко внимания. Но Ксения этого не поняла и стала усердно трясти кровать, отчего сестра раскричалась громче. Тогда Ксения решила отнести Варьку к матери. Она и раньше так делала, но почему-то в тот день у нее не хватило сил нести толстую, кормленую девчонку на руках. Она выволокла сестру из кровати, положила на дощатый пол голым пузом и потащила, держа за руки, во двор. Орала Варька при этом истошно. Но деревянные дома строили несколько иначе, чем панельные, и мать крика не слыхала. В живот сестре Ксения всадила таким образом штук десять заноз, исцарапала все ноги, а когда поволокла по ступенькам крыльца и по земле, Варька даже замолчала от ужаса. Мать, увидев эту картину, стала сметанно-белой и оцепенела. А Ксения деловито отпустила Варькины руки и удовлетворенно, с ясным сознанием исполненного долга сказала:
– Ну вот, и кричать перестала!
«Я ведь могла ее убить, – иногда думала Ксения, глядя на Варьку. – Маленькая она еще, глупая. Какая у нее злоба? Дурь одна. А кто ей поможет, если не я? Мама болеет…»
Она все равно любила ленивую, небрежную, наглую сестрицу, всегда стоявшую на фотографиях с независимым и надменным носом вверх. Поэтому Ксения и не знала, чего она тогда хотела больше: чтобы Валентин остался с ней или женился на Варьке. Пожалуй, ей хотелось одинаково и того и другого.
Но была и другая история, о которой сестры никогда никому не рассказывали.
Они ввечеру ждали Натку «под глобусом» – возле ресторана в начале Нового Арбата, над которым крутится «земной шар». Стояли себе, разговаривали, курили, по виду – явно не синие чулки в очках, а в топичках-юбочках, бойкие такие столичные девахи-оторвы.
Мимо шел какой-то мужик. В летах, но не старик. Замедлил ход и закурсировал рядом. Они на него особо внимания не обратили – наверное, тоже кого-то ждет у ресторана.
А прохожий настойчиво поглядывал в их сторону, криво курсанул мимо и что-то коротко бросил им на ходу. Сестры толком ничего не поняли, переглянулись и продолжали курить-болтать, не придав никакого значения этому типу. Мало ли этаких на свете…
Однако настырный дядька прокурсировал вторично, уже обратно. И бросил им в такой же лаконичной манере – на этот раз они услышали:
– Сто!
Сестры удивленно глянули на него. Чего привязался? Что ему надо? Непонятно…
– Чо «сто»?… – спросила Варька.
Он в ответ хмыкнул, но не отвалил. Проплыл мимо в третий раз, в неизменной «кошачьей» манере, с другой стороны. И вновь на ходу:
– Двести!
Тут сестры всерьез насторожились, прекратили треп и уставились на странного прилипалу. А он уже застыл на месте, повторяя:
– Двести! Ну, двести, двести долларов! За вечер! С любой… Могу с обеими…
Тут до сестренок дошло, за кого он их принял… И Варька с ходу послала страстно желающего приличным матом.
Мужик с трудом вышел из шока и признался:
– Девочки, вы меня извините! Но не стойте на этом углу! Что вы здесь столько времени торчите? Тут – не знаете разве? – условленное место, совершенно точно обозначенное, где путаны торчат и себя предлагают! Ни в коем случае здесь больше не показывайтесь, а меня простите, пожалуйста!
Они посмеялись и продолжали стоять. Натка сильно опаздывала.
А потом Варька пошла в туалет… И тогда подвыпившую Ксеньку с неизменной сигаретой в зубах попытались затащить в машину какие-то парни. И она уже устала с ними бороться и махнула рукой – будь что будет! – как вдруг вылетела разъяренная Варька. Она так визжала и царапалась, так кусалась, так цеплялась за сестру, которая была уже в полной отключке, что парни испугались, плюнули и уехали. Арбатский ко всему привыкший народ никакого внимания на происшествие не обратил. А милиция здесь редко прогуливалась.
– Дурка! – сказала Варька сестре, злобно показав мелкие зубки.
Ксения молча с ней согласилась.
После рождения Даши забот у Ксении хватало по горло. Где там про Варьку и Валентина вспоминать! Хотя вспоминала, очень даже иногда вспоминала и замирала на мгновение возле микроволновки. И Дениса очень жалела – заброшенный совсем ребенок, – и Глеба, умного, доброго, по-настоящему влюбленного в Ксению, уступающего во всем, спускающего все ее срывы, иногда сравнивала вдруг с Валентином – и не могла остановиться…
Когда-то Глеб каждое утро до работы приезжал на машине к ее подъезду и опускал в почтовый ящик письмо. Как из бокала, наполненного доверху вином, надо осторожно отпить глоток, чтобы не расплескать, так его переполненная душа, очевидно, стремилась отдать по каплям свое чувство, перелить его в другую душу, поделиться. Глеб… Шутил – смешно, серьезничал – интересно. Поздно ночью Ксения, вернувшись из театра, звонила ему, старалась успокоить, утихомирить. Потом пришло лето. По заведенному порядку Глеб всегда увозил свою семью на юг. И оттуда звонил Ксении два раза в день. В то утро, когда она сказала, что Маруська тоже уехала отдыхать, Глеб взял кассира измором и достал билет на самолет Адлер – Москва. Ксения открыла дверь, ничего не спросив – консьержка пропускала только знакомых ей людей, – и остолбенела. Изумленно погрызла сигарету.
– Разлюби твою мать… Что случилось, Морозов? Глеб ответил не сразу.
– Я боялся, что у меня появится дублер…