- -
- 100%
- +
© ЭИ «@элита» 2015
* * *Мы лежали на жёлтой прибрежной скале, и у ног наших расстилалось море. Оно было удивительно спокойным и немножко прохладным я определила это чуть раньше, попробовав воду рукой. От моря исходил пьянящий и терпкий запах в нём ощущалась горечь.
В его глазах отражался цвет холодных морских волн. Его глаза оставались неподвижны и абсолютно спокойны. Но я знала, что на самом деле это не так.
– Очень светлое небо сегодня, – сказал он, – такое фантастически светлое. После вчерашней грозы.
Я посмотрела наверх, потом усмехнулась:
– Если бы ты хотел избавиться от меня, то лучшего случая, чем сейчас, никогда бы и не представилось. Посуди сам: мы вдвоём, вокруг ни души. Мы лежим на высокой скале, внизу – камни и море. Столкнуть меня вниз – никто и не заподозрит, что это был не несчастный случай.
Его лицо по-прежнему было непроницаемым и спокойным. Он сохранял молчание. А я уже не могла молчать:
– Убей меня, – я подняла глаза прямо на него, вверх, – убей меня здесь. Сейчас. Убей меня, и я ничего никому не скажу. Если ты убьёшь меня, всё, что было между нами, останется тайной. А если ты боишься меня убить – скажи. Я сама спрыгну со скалы.
Я ждала его ответа так, как будто от него действительно зависела моя жизнь. Но он тихо засмеялся, и так же, не поворачивая головы ко мне, сказал:
– Начитавшаяся детективов, дурочка.
Потом стало тихо. Только крик чаек. И море. Так и осталось оно во мне в толчее улиц, площадей, проблем, каких-то людей… Ещё осталось странное чувство: так исчез романтический ореол, окружавший нас, и мы отчётливо поняли, как должно быть. Наверное, именно поэтому я попросила о смерти. Для меня гораздо лучшим и менее болезненным выходом была бы смерть. Но он этого не понимал. Или просто делал вид, что ничего не понимает.
Мы лежали так, на скале, долго. Очень долго. И всё время молчали. И море звало к себе, а мы оба делали вид, что не понимаем, просто не слышим его зов. Потом, спустя столько часов (я даже не помнила, сколько прошло времени), он заговорил первым:
– Ты ведь не любишь меня, да?
– Не знаю.
– Всё было глупо?
– Не совсем. Просто прожит какой-то отрезок жизни. Всё всегда возвращается на свои круги. И мы очень скоро вернёмся тоже. Ты – в свою огромную свободную страну на берегу океана, который я, наверное, никогда не увижу. Ты вернёшься туда, где должен быть – к своим бесподобным картинам. Я – в свою жизнь. Ты будешь создавать новые миры и жить в них. Я останусь в мире старом. И только короткие эсэмэски на Новый год. А может, и не будет никаких эсэмэсок. Для конспирации в Фэйсбуке ты удалишь меня из списка своих друзей. Никто не узнает, что у нас двоих, навсегда, останется солоноватый вкус моря на губах. А может, и не останется. Кто знает.
– Или мы не разъедемся?
– Скоро сядет солнце. Вернёмся назад?
– Скажи правду.
– Ты этого хочешь? Ты действительно этого хочешь?
– Нет. Ты права. Не хочу.
– Кто знает, какая она, правда? Слова? Наш поступок? Море? Твои картины?
– Так суждено?
– Не знаю.
– Но море останется?
– Наверное.
Больше мы не говорили никогда. И потом не было эсэмэсок на Новый год. И он действительно удалил меня из друзей в Фэйсбуке. Его картина называлась «Триптих одиночества». Раньше я думала, что такого просто не может быть. Позже поняла – может.
Сколько прошло времени, но закрою глаза – и слышу крик чаек. Сколько бы ни было народу вокруг, но тогда я – одна. И как далеки были мы от любви! Сколько прошло времени, а я всё ещё пытаюсь успокоиться этой мыслью. Но закрываю глаза – и его руки обнимают только меня, я касаюсь кожей его волос, а где-то совсем рядом бьётся прибой. Меня преследует терпкий, пьянящий аромат нелюбви. И на губах ощущается солоноватый привкус моря.
Какое множество друзей у меня было! Только на Фэйсбуке около трех тысяч. Вернее, не друзей – приятелей, но это не имело значения. Я никогда не задумывалась о смысле жизни. И это было хорошо. Я часто веселилась в компаниях в ущерб лекциям. В институте меня окружала толпа народу. Приходила домой, обедала, и вновь убегала куда-то гулять. Мой мобильник не замолкал ни на секунду. Без его трезвона я чувствовала себя скверно. Я не выносила тишину.
Парни, с которыми я гуляла, менялись каждую неделю. Это были лёгкие, ни к чему не обязывающие отношения, просто весёлые, забавные молодые люди, с которыми было приятно сходить в ночной клуб, на модную вечеринку или просто хорошо провести время. Иногда был секс. Но это был лёгкий, ни к чему не обязывающий секс, как глоток прохладного шампанского в жаркий июльский полдень. Просто приятное продолжение хорошего вечера – ничего больше. Я даже не запоминала их имен. Всё это не имело никакого значения.
Потом, через время такой веселой, ни к чему не обязывающей жизни, у меня появился жених. Самый настоящий жених, всё, как положено! С ним было так спокойно и надёжно, что я как-то сразу выделила его из всех остальных. Постепенно он оттеснил всех мужчин и занял центральное место в моей жизни. Словом, это был милый, тихий и очень надёжный парень, прощавший и друзей, и вечеринки, и ухажёров, и то, что я никогда не могу усидеть на месте, и часто сама даже не представляю, что со мной происходит.
Он был старше меня на 5 лет и плавал под флагом – механиком на иностранных судах. Деньги не являлись для него проблемой. К тому же, он был очень рассудительный, и так размеренно и точно планировал будущую жизнь, что я просто не могла справиться с противоречивыми чувствами: то ли мне с ним скучно и от него тошнит, то ли это мечта, с которой я хочу провести весь остаток своей беспокойной жизни.
Я знала его с детства. Он был сыном очень хороших знакомых моих родителей. Лет с трёх, наверное, я знала, что когда-то выйду за него замуж. Я мечтала об этом ещё в детстве, я просто не представляла себе другого мужа. Поэтому, когда мы поделились общими знаниями об этом щекотливом предмете, оба набора предков были более чем рады.
Я занималась на третьем курс Медицинского института, куда меня устроили, кстати, его родители, потому, что брат его отца был деканом педиатрического факультета. Его семейка постаралась так серьезно, что я даже попала на бюджет, а не на контракт. Конечно, родителям моим поступление в Медин влетело в очень хорошую копеечку, но они не жаловались. Предки меня всегда понимали, и если мне было хорошо в этом вузе, им тоже было хорошо.
Так в будущем отечественную медицину ожидало значительное дополнение в лице величайшего врача всех времён и народов – то есть, меня. То, что я иногда прогуливала лекции и занималась не очень, было вопросом второстепенным, и к делу не относилось. Я готовилась стать педиатром, и уже смирилась со своей участью, потому, что такая участь, в принципе, меня очень даже устраивала.
То, что я занималась в Медине, было очень престижно. То, что мой жених был достаточно богатым молодым человеком, было тоже престижно. От полноты чувств он подарил мне машину – маленький «матис», и теперь я могла гонять по городу, нарушая все возможные правила дорожного движения и собирая штрафы, которые, кстати, не издавая ни единого звука, он и платил.
Я и казалась, и чувствовала себя довольной своей жизнью, потому что окружающие, во-первых, мне завидовали, во-вторых, были устроены хуже, чем я. А в-третьих, у них не наблюдалось надежд устроиться так же хорошо. Поэтому я считала, что очень довольна жизнью. Наверное, это действительно было так.
В августе планировалась наша свадьба. Предки отнеслись к этому событию очень серьёзно. Все траты и расходы распределили заранее. Предполагалось заказать крутой ресторан, а в свадебное путешествие отправить нас в речной круиз по Европе (круиз захотела я, так как никогда не плавала на кораблях). Мне собирались шить свадебное платье (ни в коем случае – не на прокат!). Я мечтала о семейной жизни. Мой жених купил нам отдельную квартиру (правда, однокомнатную, но зато в очень хорошем районе, в центре). На моем горизонте не было никаких туч, и я даже не знала, что иногда лучи яркого света заслоняют от мира темные облака.
Наверное, я бы так и прожила всю свою жизнь без всяких облаков, в мягких, спокойных, уютно греющих солнечных лучах. И кто знает, сколько бы ещё длилось моё счастье, если бы я не поехала в Москву зимой, на новогодние каникулы (воспользовавшись тем, что мой жених находится в очередном рейсе), не попала бы в тот ночной клуб, не познакомилась бы там и не разбила бы всю свою жизнь… Впрочем, всему своё время. И об этом – более подробно.
Звонок застал меня врасплох. Случилось это как раз в начале новогодних каникул. Звонила двоюродная сестра – мы всегда поддерживали с ней самые близкие, дружеские отношения. Сестра моя уже 5 лет жила в Москве, работала дизайнером в одной крупной фирме по оформлению частных художественных галерей. Сейчас она пригласила меня в гости – посмотреть Москву. И я согласилась.
Действительно, почему нет? Я никогда не была в Москве, а другой случай вряд ли представится в ближайшем обозримом будущем. Жених мой отсутствовал полностью, застряв в очередном рейсе где-то в районе Тихого океана, в глуши, в которой не было даже Интернета, и редко-редко звонил или писал короткие эсэмэски. Мне было скучно. Большинство друзей по компаниям и тусовкам куда-то разъехались. Я прозябала в одиночестве, не зная, чем занять время, появившееся у меня в избытке, и даже обрадовалась звонку сестры – ещё бы, такая возможность! И почему мысль поехать к ней раньше не пришла мне в голову?! Родители тоже не возражали: сестра моя была у них на хорошем счету. И в один прекрасный январский день я отправилась в аэропорт.
Когда самолет оторвался от земли, и всё, что окружало меня прежде, превратилось вместо улиц и дорог в одеяло из лоскутков, я вдруг подумала, что теперь буду жить немного иначе, теперь в моей жизни появится что-то новое… У меня, конечно, возникали предчувствия о том, что в жизни моей может что-то измениться, но я даже не представляла себе, насколько. И как же быстро суждено сбыться тому, о чём я мечтала по время двухчасового перелета в Москву.
Нет никакого смысла описывать впечатления от квартиры сестры и от города – воздержусь от этих описаний. Тем более что в моей памяти они стерлись практически все. Ничего не осталось между промежутком аэропорта и баром. Вернее, это был не совсем бар – скорее маленький ночной клуб. В него мы отправились в четвёртый вечер моего пребывания в Москве. Мы каждый вечер отправлялись куда-то. Сестра принялась развлекать меня на полную катушку, я только не совсем понимала, что именно происходило: она пыталась развлекать меня или пускала пыль в глаза себе. Ведь правду-то, что в Москве у неё не всё вымощено лепестками роз, я угадала достаточно быстро. Особенно после того, как сестра проговорилась: в Москве не клеится, возможно, год, два, и вернётся назад.
На самом деле работа её была временной, квартира – съемной, перспектив – никаких, на носу 36-ой день рождения, а многочисленные любовники приносили не пользу, а вред. Словом, всё было понятно и так. Но она ни о чём не догадывалась. Поэтому каждый вечер продолжала водить меня по разным местам, как слонёнка на поводке. Почему слонёнка? Габариты здесь ни при чём, просто в её окружении я была диковинкой. Симпатичной диковинкой. Как плюшевый игрушечный слонёнок.
Клуб оказался маленький. Вполне обычный. Затенённые плафоны. Официантки в мини-юбках. Негромкая музыка, похоже, джаз. Несколько свободных столиков в глубине. Сизая атмосфера окутывает помещение туманом – можно курить, и дым коромыслом. Я понимаю, что цены здесь не будут заоблачными. Похоже, действительно приятное место. Как в самом начале сказала моя сестра, едва мы переступили порог: не для тусовки, а для души.
Моя сестра была своим человеком в различных кругах. Так она поспешила пояснить, что в этом баре часто собираются художники. Причём и известные, и абсолютно не признанные – без разницы. Просто такое приятное место, и ничего больше.
Когда мы вошли внутрь, компания, сидящая за одним из столиков в самой тёмной части зала, заметно оживилась. Это оказались приятели сестры, а нас было трое: я, сестра и её последний друг, вполне симпатичный молодой человек с хорошим будущим, с которым она встречалась вот уже второй месяц. Сама она как будто стыдилась этой степенной связи, и даже пояснила мне: «Он, в принципе, ничего… Ничего необычного, серенький. Разумный. Но говорят, у него хорошее будущее. Интересно, это правильно – спать с кем-то ради его будущего?» Такая вот рационально-разумная любовь…
Мы присоединились к компании, и принялись пить тёмное пиво – действительно необычное, тёмного цвета. Мне лично оно показалось тёмно-красным. Не знаю, почему. Наверное, из-за освещения в клубе. Но у этого странного пива действительно был неплохой вкус. Друг сестры не курил, пиво не пил и показался мне жутко скучным типом. Впрочем, я довольно быстро перестала обращать на него внимания. На таких, как он, обычно не задерживают взгляд.
Остальные же приятели сестры показались мне вполне милыми людьми. По крайней мере, они не напрягали, не пялились на меня, как на экзотическую диковинку, и общаться с ними было даже приятно.
В середине веселья сестра вдруг дёрнула меня за рукав.
– Посмотри направо – видишь последний столик возле стены?
– Да. Ну и что?
– Там сидит Филипп Рубинов!
– А кто такой Филипп Рубинов?
– Слушай, деревня, ты меня не позорь, – зашипела сестра, и, едва она закончила шипеть, я сразу вспомнила, кто такой Филипп Рубинов: довольно раскрученный, довольно известный художник. Ну и что? Если бы он был кинозвездой… Художники же представлялись для меня каким-то иным, очень далёким миром, и этот мир абсолютно меня не интересовал. Но для сестры, вращавшейся в этих кругах и прекрасно знавшей всех художников Москвы, Европы и даже дальнего зарубежья, Филипп Рубинов, похоже, был значительной величиной. Мне не хотелось её разочаровывать, поэтому я издала что-то вроде возгласа «Ух ты!», подумав, что лучше бы за столиком сидел Киркоров.
Вся компания тут же обернулась туда, сразу обрадовавшись, что появилась новая тема для разговоров.
– Интересно, что он здесь делает, – сказал одна из девиц, – и когда он успел приехать?
– Неделю назад. Он был в нашей галерее, – ответила сестра, – исключительно мерзкая личность.
Я с удивлением взглянула на неё. Сестра принялась пояснять:
– Рубинов – тусовщик. Он живёт то в Лос-Анжелесе, то в Москве. В Эл-эй у него большой дом, и в последнее время он редко покидает Америку. Подвизается на одной из голливудских студий. По его анимации поставлено несколько крутых мультиков – помните «Героев холодного озера»? В Лос-Анжелесе он занимается киношной работой, и очень выгодно, но большей частью продаёт в России картины.
– Портреты? – спросила я, знавшая о творчестве Филиппа Рубинова столько же, сколько о культуре древних ацтеков.
– Нет. Он не пишет портреты. Вообще. У него работы похожи на кубизм – этакие психоделические пейзажи… Но очень многим нравится.
– А тебе?
– Мне – нет!
– Он женат? – пискнула одна из девиц, сидевших за столиком.
– Никогда не был женат, и детей у него нет, – тут же прокомментировала сестра, – но спит он со всеми, это точно. У него принцип жизни – никогда не жениться, так он сам об этом говорит. Но зато баб столько – не сосчитать. Да кто с ним только не спал! И я тоже спала, только из этого не вышло ничего хорошего. Скотина он страшная! А в постели – так себе, ноль без палочки.
– Ты с ним спала?! – поперхнулась я, за порогом собственной провинциальности не понимая, как можно так откровенно, а, главное, публично, в присутствии всех, говорить о подобном, но, похоже, для мира, в котором вращалась сестра, это являлось совершенно нормальным.
– Да, было пару раз. От скуки. Но с Рубиновым нельзя иметь серьёзные отношения, все это знают. Он не только бабник, он ещё и придурок. Испортил мне красками дорогое платье, причем не по злобе, а просто так. Он совершенно без крыши. Психотип такой.
– А я тоже с ним спала, – пискнула одна из девиц, и тут же раздались другие голоса: «и я», «и я тоже»…
– Ну, вот видишь, – усмехнулась сестра, – он со всеми спал. Такой уж он тип.
– А сколько ему лет? – спросила я.
– Сорок шесть. Почти вышел в тираж, но ещё не полностью. Хотя выглядит он, надо отдать должное, неплохо.
– Пьёт? – поинтересовалась я (всё-таки я что-то слышала о художниках).
– Как все, – сестра пожала плечами, – ни больше, ни меньше других. Любит виски и хороший коньяк. У него есть, на что пить. Богатый, сволочь, заработал в Америке денег. Попал в нужное время в нужное место. Хотя талант у него довольно посредственный, зато прохиндейские способности – будь здоров! Умеет устроиться в жизни, и своего не упустит. Особенно в финансовом смысле. Но скупой до чертиков! Не поверишь: один раз я пошла с ним в ресторан, так он заставил меня платить за себя!
– И меня тоже, – тут же раздались голоса других девиц, – И со мной такое было… И меня тоже….
Словом, всё было понятно с Филиппом Рубиновым. Я поняла, что от таких мужчин меня просто тошнит. Между тем, я поняла, что мы коснулись важной, животрепещущей темы. Истории о Рубинове посыпались, как из рога изобилия, как будто кто-то повернул кран. Или вытащил пробку из переполненной бочки. Наверное, Филипп Рубинов был действительно выдающейся личностью, если стольким людям ну просто не давал покоя…
К разговору (от ревности, что ли?) подключилась мужская часть нашего столика. Конечно, они не спали с Рубиновым, но им тоже имелось, что сказать, и никто не собирался оставаться в стороне.
Особенно пьяный кадр (и чем он только надрался, пивом, что ли?) даже толкнул нечто философское:
– Филипп Рубинов – это отжившая часть отмирающего искусства, бросающего вызов современному отрицанию традиций… – И, по-видимому, сам устал от такой мысли.
Никто так и не понял, что он хотел сказать в отличие от того, что рассказывали остальные, в том числе, и друг сестры. Всё даже закончилось тем, что я с интересом стала прислушиваться к этому разговору, то есть к фактам и слухам из жизни Филиппа Рубинова.
Так рассказывали, что Филипп Рубинов был абсолютно признан и знаменит на весь мир. Его картину «Портрет Богоматери» продали на аукционе «Сотбис» за пять миллионов долларов. Такая сумма сделки стала настоящей сенсацией – особенно когда выяснилось, что эту картину, чем-то напоминающую полотна ранних кубистов, приобрела одна из стареющих голливудских звёзд первой величины.
У Рубинова была масса учеников, последователей, поклонников. Его манера, его стиль позволили ему стать не только постоянным объектом всевозможной критики, но и идолом для подражания. Некоторые даже считали, что Рубинов намеренно создает культ своей личности, искусственно провоцируя какие-то сплетни и совершая дурацкие выходки.
Одной из тем о жизни Рубинова, не дающей никому покоя, конечно же, были его любовные похождения. Он никогда не говорил на эту темы, обеспечивая эксклюзивную возможность почесать языки всем окружающим, что давало щедрую почву для всевозможных (и порой самых невероятных) слухов и сплетен.
Ещё Рубинов отличался своими эксцентричными выходками. Он славился острым языком, и часто говорил, что думал. Такая прямота, конечно, не добавляла ему поклонников, и очень не нравилась многим окружающим. Другие же за эту прямоту и честность готовы были Рубинова просто боготворить.
В этот вечер больше всего говорилось об одной из таких историй. Не знаю, сколько было в ней правды, но, судя по тому, что вообще рассказывали об этом человеке, правдой являлось всё.
Однажды Рубинова пригласили на знаменитый Каннский кинофестиваль в качестве почётного гостя – это ему устроили его деловые партнёры по Голливуду. И вот там, в Каннах, к нему стала клеиться одна европейская кинозвезда. Когда-то, во времена детства Рубинова, она была очень красива – просто эталон красоты. Ко времени их встречи ей исполнилось 52 года, она порядком пообтрепалась, и от легенды кинематографа осталось только имя, да довольно большое состояние, доставшееся после нескольких выгодных браков. Но внешне актриса была ещё ничего, одно имя чего стоило… И вот эта дама безумно влюбилась в Рубинова. Она накупила его картин на несколько миллионов долларов. Она ходила за ним хвостиком, устроила шикарную вечеринку в его честь в одном из отелей. Словом, чего только ни делала ради своего идола. А что же Рубинов? Рубинов избегал её, как только мог. В конце концов, на вечеринке, устроенной в его же честь, он заявил ей в присутствии звёзд, журналистов и полчищ зевак и всевозможных вип-персон (заявил на чистейшем английском, так что его поняли все): «Да оставь ты меня в покое, старая дура! Почему ты до сих пор мнишь себя красавицей? Тебе давно пора на пенсию!»
От обиды кинозвезда подавилась шампанским, потом расплакалась. А историю раздули изо всех сил: газеты буквально сходили с ума, выписывая мельчайшие подробности, а что уж делалось в Интернете!.. Многие злились на Рубинова за эту выходку, а один поклонник актрисы, европейский граф, попытался вызвать его на дуэль. Но не тут-то было: Рубинов попросту его высмеял, заявив, что простолюдин, и дуэлей не признаёт, зато может графу накостылять по-простому, по-русски.
В виду резкости Рубинова, журналисты терпеть не могли брать у него интервью: никто не знал, что он брякнет в следующую минуту, и не сделает ли из интервьюера публичное посмешище.
Ещё много трубили о скандале в одной из крупных парижских галерей. Рубинов подал на них в суд за то, что галерейщики посмели выставить его картины… с неподходящим цветом штор! Самое смешное было то, что суд Рубинов выиграл, так как пункт про шторы и соответствующее оформление имелся в контракте.
Рубинов часто мелькал на различных телешоу, любил пиариться, принимал участие то в дурацких кулинарных передачах, то в автогонках. Ещё он занимался декорациями к крупным спектаклям. Будучи голливудским художником, он оформлял декорации в своём исключительном стиле, и многим это очень нравилось. Но, конечно, происходили и скандалы. Например, однажды он взялся за оформление декораций к чеховской «Чайке» во МХАТе, но потом бросил на половине, не вернув денег. Более того, ту половину декораций, которую успел сделать, продал в абсолютно другой театр. Перед камерами пояснил, что сделал это из-за личностного конфликта с режиссёром спектакля, который посмел нелицеприятно отозвать о его творчестве.
В конце всех этих рассказов меня перестало от него тошнить. Во мне появилось нечто вроде восхищения: надо же, так заставить говорить о себе всех! Не всякий способен на подобный подвиг. Обернувшись, я принялась смотреть на него в упор и смотрела, не отрываясь, несколько минут, раскрыв от восхищения рот и высунув от напряжения язык. Рубинов же меня не заметил.
Самое же интересное заключалось в том, что в клубе Рубинов появился абсолютно один. Он сидел в одиночестве за столиком и, судя по всему, был полностью поглощён открытым перед ним ноутбуком. Ждал ли он кого-то? Или просто зашёл отдохнуть, на несколько минут спрятаться от своей славы? Это было абсолютно непонятно.
Помню, я вдруг подумала, что такое вот одиночество в толпе совсем не похоже на репутацию вечного бабника, да ещё и настолько острого на язык, что одной репликой буквально убивал своих врагов. Он совершенно не показался мне таким уж страшным – серьёзен, деловит, чем-то озабочен, но не больше. Совсем не так, по моему мнению, должен был выглядеть модный художник и псих.
Был ли Филипп Рубинов красив? Почему-то я задумалась об этом в самую последнюю очередь. Нет, он не был красив в общепризнанном понимании этого слова. Но у него было мужественное лицо, пронзительный взгляд ярко-зелёных глаз, и густая копна светлых, длинных, как у женщины, почти рыжих волос, яркой лавиной ниспадающих на его широкие плечи. Внешность его бросалась в глаза и моментально оставалась в памяти. Увидев его один раз, больше нельзя было спутать ни с кем. И это было намного важней, чем внешняя красота. Такая вот индивидуальная запоминаемость, как показалось мне, являлась намного более ценным и важным свойством внешности, чем стандарты любых Аполлонов. И я подумала, что начинаю понимать, почему по этому человеку так сходят с ума женщины.
В мою сторону Филипп Рубинов даже не смотрел. Окружающую действительность в тот момент заменял для него экран ноутбука. Я же всё-таки заметила, что у него были морщины на лбу и усталость в глазах. Именно тогда я подумала о том, что на самом деле не знаю о нём ничего. И ещё: так ли просто и радостно быть знаменитым?
Почему-то, по какой-то странной причине я не могла оторвать от него глаз. А, отвернувшись, снова поворачивалась в его сторону. Почему так происходит, объяснить я ни за что не могла. Я сама не понимала этого. И потому вдруг стала чувствовать себя не в своей тарелке.