Капитан госбезопасности. Ленинград-39

– Да обыкновенная уголовщина. Мелкая причем. Не наш.

– Ну, ну, – и командир переключился на телефонный разговор. – Здравствуйте, старшина. Капитан госбезопасности Шепелев. Кто сейчас в отделении из тех, кто ночью ездил на труп в Лесотехническую? Ну и отлично. Позовите к аппарату вашего Ивана Нестерова. И прошу вас, старшина, действовать быстро.

Командир отставил трубку в сторону, вновь повернулся к Лезину.

– Андрей, вам не показалось странным, что у убитого при себе не нашли никаких документов?

Для разнообразия Лезин на этот раз не стал пожимать плечами, а посмотрел, видимо, в поисках авторитетной поддержки, на портрет Дзержинского, не слишком ровно укрепленный над столом Минакова и на коричневой раме.

– Обычное дело. Взяли, чтоб затруднить опознание.

– А не показалось вам странным, что убитый по всем признакам в момент убийства находился в состоянии сильного алкогольного опьянения?

На это Лезин лишь улыбнулся. Не говорить же о том, что ему даже не кажется странным другое – полстраны ежедневно напивается до неслабого алкогольного опьянения.

– И при этом его зачем-то зарезали, хотя достаточно было тюкнуть несильно по башне, и он весь твой с потрохами. А? – Командир провел взглядом по четверке подчиненных. Видимо, отыскивая на их лицах отношение к этим «странным» фактам.

Грузин Омари Гвазава решил не оставлять своего приятеля Андрея Лезина один на один с дотошным командирским опросом. И сказал, сопроводив слова резким взмахом руки:

– Люди разные бывают, зверей полно. Зарэжут просто так и будут спать спокойно.

– И зачем-то пытались закопать, – гнул свое капитан.

– Что ж тут необычного? – снова заговорил Андрей. – Пытались сокрыть труп. Но кто-то вспугнул, бросили все и убежали.

– Андрей, я… Извините.

Услышав, что телефонный эфир ожил, командир снова прижал трубку к уху.

– Алло, добрый день. Капитан госбезопасности Шепелев. С кем я говорю? Иван, по времени убийства определились? Примерно между десятью и одиннадцатью вечера? Личность убитого не установили? Не оправдывайтесь, я понимаю, что работаете. Что выяснили? Только, очень прошу, коротко. Какой характер ранения? Даже так. Вы лично осматривали труп? Что скажете об убитом?

Командир долго молчал, слушая, не перебивая вопросами. Что на него было непохоже.

– Великолепно. Спасибо, Иван. Очень помогли. Так, запишите телефон. Сто семьдесят восемь – двадцать семь. Как появится новый факт, один, любой, самый пустяшный, сразу звоните.

Командир повесил трубку, поднялся со стула и хлопнул в ладоши.

– Живо разбежались по городским. Обзванивать все предприятия, начиная со Сталинского района и дальше по мере удаления. Задача следующая. Выяснить, нет ли среди не явившихся сегодня на работу мужчин такого: ростом около ста семидесяти пяти, от двадцати пяти до тридцати пяти лет, крепкого сложения, стриженного наголо. Предположительно, его инициалы «ВПР». Напугать заводских «особистов» так, чтобы на уши подняли все свои цеха. Вперед, действуйте.

Четверо один за другим молча, быстро вышли в коридор. Второй отдел имел в распоряжении один-единственный телефон, и в экстренных случаях приходилось разбредаться по этажу, просить сотрудников других отделов, чтоб дали попользоваться своими аппаратами.

– Сергей, свяжите меня с Дедом.

Сунув руки в карманы, командир принялся вышагивать по свободному пространству комнаты. Его оставлено было не так уж и много: вдоль стен – шкафы разной высоты, красоты и конструкции, но одинаково набитые служебными бумагами, возле двери, в углу – железный ящик для хранения оружия с вензелем купца Рябушинского по центру крышки, у окна – стол и груды папок вокруг.

– Товарищ капитан. Соединяют.

Командир мгновенно оказался у аппарата. Сержант вручил ему трубку.

– Здравия желаю, товарищ старший майор[19]. Степан Георгиевич, мне нужен взвод на выезд и саперы. Да, да. Очень серьезно. Да, именно этим и пахнет. Конечно, понимаю.

«Какие саперы? – изумился рядовой Сергей Минаков. – Убили какого-то алкоголика. Небось, чтоб получку забрать. И такой переполох».

Но Степан Георгиевич, видимо, проникся взволнованностью начальника второго отдела и, как понял Минаков, даже не стал вникать, в чем дело, не стал расспрашивать. Конечно, командир заслужил доверие, доказал не раз, но…

– Сергей, – командирский голос вывел рядового Минакова из глубокой задумчивости. – Звоните в гараж. Нашу машину на выезд.

– Слушаюсь, товарищ капитан.

Отдав распоряжение, командир возобновил хождение по комнате. Где, по каким просторам бродила его мысль?

– Запишите, Сергей, в ежедневник… – Задумчивость не помешала начальнику второго отдела заметить, что Минаков закончил недолгий разговор с гаражом. – Иван Нестеров, Сталинское УГРО.

Рядовой записал. На сегодняшнее число это была первая запись. Страничка вчерашнего дня заканчивалась приказом, два раза по требованию товарища капитана подчеркнутым красным карандашом: «Минакову – срочно! Наведение порядка на вверенной ему территории! Невыполнение – гауптвахта, десять суток!»

– Толковый парень этот Иван Нестеров. Нам обещали еще одну штатную единицу, надо будет иметь его в виду.

Сергей понимал, что командир сейчас говорит вслух сам с собой, а не с ним.

– В подошвах сапог убитого он нашел глубоко вонзившиеся в них металлические опилки. – Капитан подошел к дверному проему в соседнее помещение, над которым висел портрет Ленина. Задрав голову, посмотрел на вождя. – На запястье обнаружил неотмытые капли машинного масла. На пальцах рассмотрел мелкие ссадины и порезы, свежие и зажившие, какие получает работающий на станке. И сделал правильный вывод, что человек трудился на заводе. – Начальник второго отдела провел пальцем по стене возле плаката «Даешь третью пятилетку!», повернулся и пошел размеренным шагом к окну. – Унюхал ведь еще, стервец, что картуз убитого насквозь провонял табаком, а одежда нет. Что означает, сказал Иван, одежда висела в шкафчике в раздевалке, а головные уборы на какой-нибудь особой вешалке в помещении, где играют в домино в обеденные перерывы и курят без конца. Ишь, как глубоко копает. Если не приписывает себе чужих заслуг. Ладно, придет пора, поговорим, разберемся, что за парень.

Один из комнатных шкафов имел стеклянные дверцы, по левой командир принялся водить пальцем.

– Татуировка «ВПР» должна обозначать инициалы убитого. Никакого другого объяснения у меня нет. Буду очень удивлен, если это не так. А убили нашего рабочего с одного удара в сердце. Еще одна игрушка на елку. Как Андрей проглядел такое невообразимое стечение странностей. – Капитан отошел от шкафа, и Минаков прочитал то, что вывел на стекле командирский палец «Пыль. Пр-во тов. Минаков». – И особенно то, что убитого хотели закопать не с документами, а без них.

К двери товарищ командир обернулся, услышав топот по коридору, и ждал, когда она откроется. Она распахнулась, в комнату влетел Тимофей.

– Есть, – выдохнул он. – Завод «Красная заря». И инициалы сходятся. Вершинин Павел Романович. Фрезеровщик.

– Беги за остальными, выезжаем.

Тимофей нырнул в дверной проем, а командир достал из кармана связку ключей и направился к купеческому ящику. Отомкнув, выдернул из дужек замок, вырвал веревку из сургучного сгустка, упрятанного в углублении печати типа «гитара» (этих «гитар» в свое время вырезал Минаков из липовых чурок тьму, на весь этаж, для всех сейфов, ящиков, шкафов) и откинул крышку железного сундука.

Сергей предполагал, что купчина Рябушинский до того, как получил по заслугам, хранил в этом ящике награбленные у трудового народа сокровища. А сейчас второй отдел держал в нем наиболее секретные документы и табельное оружие сотрудников.

Первым в комнату вернулся Лева Каган, первым извлек свой номерной ТТ из крепежей «пистолетницы» (деревянных, с наклеенными кусочками бархата). Пистолет в его тонкой руке подростка-скрипача смотрелся так же, как смотрелась на нем форма НКВД – несуразно. Не вынеся вида формы, пошитой в военном ателье, командир однажды отвел Леву к своему личному портному. Тому, что шил для командира его костюмы, которые все принимали за заграничные. Не помогло и это. Новая форма сержанта госбезопасности все также повисла на Леве, как лохмотья на огородном пугале. «Самое большее, что я смог, лучше не выйдет. Ни у кого не выйдет, клянусь Моисеем, – и старый портной-еврей добавил строго конфиденциально, на ухо товарищу Шепелеву: – Конечно, это не мое дело, но я скажу. По-моему, ваш сотрудник – типичный шлимазл»[20].

В помещение второго отдела зашли остальные трое и разобрали оружие. Тимофей по обыкновению выщелкнул магазин, осмотрел, вставил на место. В ладони грузина, похожей размерами и волосатостью на медвежью лапу, «тэтэшник» утонул, потерялся. Омари, как обычно, поглядывал на пистолет с детским обожанием. Андрей забрал свой «Тульский Токарева» последним. А командирское табельное оружие уже давно оттягивало правый карман его плаща.

Ровно полминуты потребовалось подчиненным, чтобы зайти к себе в комнату и выйти оттуда в шинелях. В темно-серое сукно вдавливалась кожа поясных и плечевых ремней, на левом боку у каждого висела кобура под ТТ. Кто поправлял на ходу за лаковый козырек, кто только надевал синюю фуражку с краповым околышем и большой красной звездой на нем.

Оставалось только одно небольшое дельце обрядового характера. Требовалось соблюсти один маленький ритуал. Согласно сложившемуся в их отделе суеверию они оставляли на столе Минакова каждый по личной вещи. Чтоб вернуться живыми и невредимыми. Глупости, конечно, какие-то матросские страдания, но на всякий случай все, включая командира, обряд соблюдали.

Коган положил на край стола крохотный ситцевый мешочек. Все знали, что в нем. Первый выпавший молочный зуб Левы, сохраненной мамой, которая передала его сыну и завещала хранить. Тимофей бросил на столешницу потрепанную колоду игральных карт. Омари оставил ножны от дедовского кинжала. Андрей расстался с аккуратно сложенным носовым платком, на котором можно было заметить красно-зеленую вязь «А. Л.», вышитую любящей женской рукой.

Командир, как и обычно, оставил на столе рядового Минакова маленькую, в полмизинца, глиняную фигурку. Вертя в руках забавного коричневого чертика, Сергей однажды обнаружил на подошве фигурки выцарапанные гвоздем или иглой буквы «ПР». Разумеется, ему не пришло в голову спрашивать командира, что они означают.

На прощание товарищ капитан попытался вбить в память рядового железный гвоздь приказания:

– Что я вам обещал в прошлый раз, Сергей? Гауптическую вахту? Заменю на расстрел, если по возвращении найду хоть пылинку. И поправьте Дзержинского, криво же висит. А то это… – командир щелкнул пальцами, подыскивая слова, – форменная контрреволюция выходит.

И с тем командир и следом его подчиненные покинули комнату с рядовым Минаковым за столом.

Начиналось рабочее утро и в депо «Ленинград-Витебский» Октябрьской железной дороги. Машинист маневрового паровоза серии «ЭМ», прозываемого за миниатюрность «овечкой», с аппетитным кряхтением опустился на откидную скамью. Достал газету, постелил на колени и принялся выкладывать на нее из сумки свертки с едой. Это была его причуда – завтракать в кабине паровозе. Всем он объяснял, что «прямо с постели кусок в горло не пролезает, а малость опосля, как до работы прогуляешься, уже начинает входить». Но своему помощнику Кирюхе он сознался, что нравится ему принимать пищу именно «среди паровозной обстановки». Шут его поймет в чем дело, но коли по-другому отзавтракаешь, то весь день вроде чего-то не хватает.

– Наше с кисточкой, Митрич, и двадцать с огурцом, – по лестнице прогрохотали башмаки, и помощник Кирюха вбросил себя в кабину, с силой оттолкнувшись от поручней.

– Ты бы шутку сменил, Кирюха, – привычно отозвался Митрич, надкусывая хлеб с салом.

Помощник, он же кочегар, хмыкнул, снимая с котла брезентовые рукавицы.

– Жениться тебе надо, Кирюха, – завел обычный разговор Митрич, попутно пережевывая сало. – Пора. Самое время. А то ходишь как охламон. Нечесаный вон.

– В армию вот-вот загребут, Митрич[21]. Жену опасливо одну оставлять, – откликнулся Кирюха, сдергивая с вешалки картуз. – Лучше уж потерпеть до демобилизации.

– Ну, терпи, терпи, – машинист скомкал бумагу, бросил ее к топке, смахнул с колен крошки и с зычным кряхтением поднялся. – Пары давай разводи, бездельник.

Митрич снял с гвоздя закопченный чайник, сделал несколько внушительных глотков, крякнул, будто не вода была в чайнике, а что-то в самом деле серьезное, утер губы рукой и огладил небольшие усы. Усы мастерового, как их называли в то время, когда Митрич только пришел на железную дорогу и еще не знал, что случится революция и что она ничего не переменит в его жизни. Как катался по чугунке, так и дальше будет кататься.

– Вчера котел, небось, кое-как продул, – сказал машинист Митрич, потягиваясь. Было известно, что он скажет потом: – Смотри, Кирюха, дождемся пережогов.

Кирюха поднял с пола лопату, пристально осмотрел черенок, нет ли трещин, а то сломается в неподходящее время, стервоза, и остался доволен осмотром. Насвистывая мелодию, прицепившуюся вчера в кинотеатре «Искра» на просмотре кинофильма, куда он водил Дусю, деповскую «башмачницу», Кирюха стал готовить топку к работе.

– Опять вчера на собрании подбивали, чтоб я ходил под большим клапаном, увеличил форсировку аж до сорока восьми килограммов и гонял тут, как наскипидаренный, – бурчал Митрич, осматривая основание дымогарной трубы и почему-то качая головой. – Нет уж, дудки. Как давал сорок километров, так и буду давать. Вот уйду на слом, тогда становись машинистом, называй паровоз комсомольским и жарь все пятьдесят в час. Пока не навернешься на кривой.

А среди сочно-черных осколков угольных пластов, приготовленных для топки, был сегодня один особый. Большой. Но больших и без него хватало. Иногда даже попадались такие здоровые кусманы, что их приходилось крошить кувалдой на металлическом полу кабины. Только опытный глаз мог бы отличить этот особый кусок от подлинного угля. По отсутствию антрацитового блеска и граням, более округлым, лишенным той безусловной резкости граней настоящих угольных камней. Да и то заметить что-либо можно было, лишь взяв его в руки, да вглядевшись, да вдумавшись. Но никто, понятное дело, не вглядывался и не вдумывался. Вместо этого бесполезного занятия в уголь вонзилось наточенное железо совковой лопаты, подхватило, что легло на совок, и швырнуло в разогретую топку. Большой, неправильный кусок на лопату не попал, он лишь чуть сместился. И продолжал смещаться дальше в такт взмахам лопаты. Когда наступит его черед сгорать в топке, сказать было затруднительно. Но должен был настать рано или поздно, должен…