Дочь капитана Летфорда, или Приключения Джейн в стране Россия

«Ведь это значит… А какая разница? Столько дней, столько стараний, столько увёрток, и все напрасно… Возвращаться в Англию юнгой Джонни и устраиваться на другой корабль? Я не выдержу…»

В глазах чуть-чуть посветлело, Джейн увидела мистера Вандерби и, что особенно важно, гримасу злобного разочарования на его лице. Счастливчик Джон понимал, что все смотрят на разбитую посуду, и мог не лицедействовать.

То, что планы врага рухнули тоже, придало Джейн силы.

«Ладно, обвыклась уже. Чего там, с Балтики в Портсмут, из Портсмута – в Крым. Выдержу».

И тут же поняла, что в самом ближайшем будущем предстоит выдерживать и выносить совсем другое.

– Это уж слишком! – рявкнул капитан Макноутон, подскакивая к Джейн. – Дрянной мальчишка, я отучу тебя раз и навсегда считать ворон, когда ты исполняешь свои обязанности.

– Простите, сэр, – пролепетала Джейн, так и не придумавшая, что полагается говорить в такой ситуации и не наступил ли момент для признания (но ощущавшая, что капитан сдерживается при джентльменах). – Простите, я был слишком…

Она не договорила, так как, во-первых, не знала, что сказать, а во-вторых, потому что подавила крик – капитан схватил её за ухо и дёрнул, не жалея руки.

– Ты немедленно уберёшь мусор, а потом узнаешь, что полагается сонным мальчишкам!

– Есть, сэр. Будьте добры, отпустите моё ухо, – сквозь слезы (не подумайте, не от грусти, а лишь от боли) сказала Джейн. Присела и начала подбирать осколки.

– Сэр, – донёсся до неё голос капитана Тремэйна, – можно я выскажу гипотезу, которая серьёзно скорректирует вашу последнюю фразу?

Джейн не поняла, что он имел в виду, да и не собиралась отвлекаться. В отличие от первой оплошки, осколков была гора. Собрать следовало все, причём руками.

Но тут её работа прекратилась. Подошедший капитан Тремэйн положил руку Джейн на плечо, заставил подняться и развернуться лицом ко всему салону.

– Джентльмены, перед тем, как объявить вывод, я бы хотел показать причину моих подозрений, чтобы мой рассказ был максимально наглядным. Не скрою, при первом знакомстве я лишь скользнул взглядом по нашему юнге-стюарду, подумав: «Симпатичен, как…», – капитан Тремэйн лукаво улыбнулся и промолчал. – Однако в дальнейшем два происшествия заставили меня откинуть это «как», хотя бы в порядке гипотезы, которой я сейчас с вами и поделюсь. Во-первых, герой моей гипотезы проявил пристрастие к посещению… умывальной комнаты для пассажиров первого класса.

– Такой наглости… – воскликнул капитан Макноутон.

– Простите, сэр, вы позволите продолжить? Спасибо, продолжаю. Так вот, подобно сэру Фрэнсису Летфорду, я люблю коллекционировать местные легенды. Одна из легенд «Саут Пасифика» – норов местного кота, который ни разу не позволил погладить себя мальчишке. Ни разу… до появления на корабле нашего героя. Это исключение настолько удивило всех, что дошло и до меня: я люблю прислушиваться к матросской болтовне.

«Эх, Мистер Морган, неужели ты меня выдашь?» – подумала Джейн.

– Эти два, весьма разных, события навели меня на одно подозрение, – продолжил капитан Тремэйн, – и я, пусть и не придя к окончательному выводу, весьма и весьма укрепился в своей уверенности. Вот мои доказательства. Голос нашего Джонни, который стал бы по праву украшением любого церковного хора, является всего лишь косвенной уликой. Кстати, я имел возможность перемолвиться с нашим юнгой парой слов и с удивлением обнаружил, что он может ответить шуткой на шутку по-французски. Само по себе и это тоже ничего не доказывает. Но обратите внимание на его фигуру, и особенно на его руки. Нет, конечно, не на мозоли, – уточнил он, – такие быстрые и жестокие мозоли естественны для любого мальчика из хорошего семейства, впервые в жизни взявшегося за физическую работу. Однако присмотритесь к форме рук. Нет, джентльмены, это не мальчишеские руки. Любезная мисс, предлагаю вам представиться. И, кстати, уточните, почему очередные потери, нанесённые нашему буфету, опять оказались связаны с морской пехотой, точнее, с одним из её офицеров.

Так как Джейн молчала, капитан Тремэйн продолжил:

– Из всех возможных доказательств моей правоты наилучшим для вас было бы ваше собственное заявление. На борту нет женщины, которая помогла бы нам окончательно убедиться в моей правоте опытным путём, но все же вы, надеюсь, понимаете, что сказать правду в ваших интересах.

«Ещё бы не понимать… Что же, я выполнила обещание: открыться не раньше Балтийского моря».

– Я Джейн Летфорд, дочь сэра Фрэнсиса Летфорда, – сказала Джейн.

Молчание, длившееся несколько секунд, прервали аплодисменты. Джейн так и не поняла, кому хлопают: ей или догадливому офицеру.

– Благодарю вас, капитан Тремэйн, – сказал наконец капитан корабля. – Джентльмены, я думаю, даже необходимость до конца нашего путешествия обходиться уменьшенным сервизом – приемлемая плата за такое приключение. Сэр, вас рассмешила эта перспектива?

Вопрос относился к офицеру с корвета, начавшемуся смеяться одновременно с аплодисментами.

– Видите ли, сэр, я отношусь к немногим из присутствующих в этой компании, имеющим честь быть лично знакомым с сэром Фрэнсисом. Два года назад, в Макао, он сказал мне, что больше всего боится однажды встретить свою дочь в Гибралтаре или на Цейлоне, не выдержавшую разлуки с отцом и пустившуюся за ним в плавание. Причём подчеркнул: из дома сбежит именно дочь, а сын ограничится тем, что подберёт ей маршрут по карте.

Рассмеялись все. Кроме Джейн.

Напоминание о Лайонеле оказалось своевременным. Она помнила его слова: «Было бы идеально, если помещением, в котором тебе придётся дать показания, станет каюта корабля на пути в Балтийское море, а не полицейский участок в Йорке или Портсмуте».

Что же, условие брата она выполнила.

– Джентльмены, – сказала Джейн, стараясь говорить как можно серьёзнее и по-взрослому, подбирая слова, как русский пленник Сэнди. – Моё появление здесь объясняется не только любовью к путешествиям и тоской по отцу. Мне необходимо сделать официальное заявление. Я бы хотела…

Джейн осеклась. Конечно, больше всего она хотела бы все рассказать капитану Макноутону, в его каюте, с глазу на глаз (жаль, ему, а не язвительному, но проницательному капитану Тремэйну). Но она не знала, как сказать это, не обидев всех присутствующих джентльменов такой просьбой. Джейн ни разу в своей жизни не просила взрослых о столь серьёзных вещах, и вряд ли салон «Саут Пасифика» был подходящим местом для дебюта. Поэтому она замолчала.

– Юная леди, – ответил капитан, – если ваше заявление не относится к тайнам вашего сердца (тут он улыбнулся), то я не вижу причин, препятствующих вам сделать его здесь и сейчас.

– Но… речь идёт об опасности, угрожающей капитану Летфорду… – набралась храбрости и сказала Джейн.

Она хотела добавить: «От одного из лиц, присутствующих в этом салоне». Но в эту секунду мистер Вандерби бросил на неё взгляд. Ровно один. И она замолчала.

Джейн со страхом поняла, что способна не просто читать чужие мысли, а чувствовать их, как чужой голос. Когда тебя берут за плечи и говорят, глядя в глаза: «Если скажешь – придушу своими руками. Откручу голову, как цыплёнку! Ты что, веришь, что я до этого так ни разу не делал? Или, маленькая, глупая цыпка, попавшая во взрослую игру, ты думаешь, меня остановит то, что ты девочка? Ты ошибаешься…»

Джейн смогла оттолкнуть лапу чёрного ужаса, на миг охватившую её, преодолеть спазм в горле, глубоко вдохнуть.

Она смогла бы, наверное, и заговорить, но тут молчание нарушил капитан Макноутон:

– Юная леди (джентльмены, конечно же, глядели на Джейн, а не на мистера Вандерби), не сомневайтесь, присутствующие здесь джентльмены желают исключительно блага сэру Фрэнсису. Их опыт, безусловно, поможет нам принять правильное решение. Рассказывайте, мы слушаем.

И Джейн, не чувствуя сил сопротивляться общему любопытству, начала рассказ.

Она помнила слова Лайонела о том, что говорить будет трудно.

Но она и представить не могла, что говорить будет не просто трудно, а почти невозможно.

И все равно она говорила. Она сражалась, как пловец, плывущий против течения. Она подбирала слова и заранее строила фразы. А по правде говоря, лишь пыталась это делать.

Джейн попробовала умолчать о ссоре с дядей Генри и не упоминать об отцовском письме, но не смогла. Офицер корвета, друживший с отцом, удивлённо прервал её: «Неужели сэр Фрэнсис не написал вам, едва узнал о том, что его направляют в Крым, а не на Балтику?» Поэтому пришлось сказать и про письмо, и про его судьбу. А так как письма сами собой в камин не попадают, пришлось рассказать об инциденте.

Не обошлось и без его последствий. Услышав сочувственные реплики офицеров: «Но вас ведь наказали», пришлось уточнить: «Посадили в комнату, правда, на месяц». Из которой (опять пришлось сознаться) она однажды выбралась без разрешения. Увы, мелкие, но важные нюансы, связанные с отсутствием миссис Дэниэлс, пришлось опустить. Джейн не к месту опять вспомнила, как Жанну д’Арк приговорили к смерти, застав в мужской одежде, причём судьи не интересовались причинами её последнего переодевания. Нарушила запрет, так нарушила.

Но труднее всего Джейн пришлось, когда она дошла до собеседника дяди Генри. Она старалась не встретиться взглядом со Счастливчиком Джоном. Тот, к её удивлению, в отличие от книжного злодея, уличённого свидетелем, даже не пытался прятать взгляд и не краснел. А просто старался глядеть ей в глаза.

Джейн изо всех сил старалась не замечать этот взгляд. И не могла не чувствовать: глаза её бегают. От чего смущалась и тревожилась ещё больше. Джейн прекрасно понимала: свидетельствовать о злодействах с бегающим взглядом – не лучший способ сделать обличение убедительным.

Однако и о злодействах сказать она не смогла. Ей пришлось ограничиться пересказом слов дяди о его чувствах: грусти, если отец вернётся, и радости, если погибнет на войне. Во взглядах офицеров, кроме любопытства и сочувствия, появилось недоверие. Когда же она сказала: «Мне показалось, что дядя просил собеседника убить моего отца», на лицах появились улыбки.

Оставался последний козырь. Оставалось шагнуть в собственный страх, как в костёр или чёрную бездну. Или взломать руками заколоченную дверь. Но она нашла в себе силы…

Примечания