Фиаско Красной Шапочки

Глава 2. К нам едет Бэкингем!

Ночевали мы все у Марфеньки в ее большой квартире в старом доме на канале Грибоедова. Это было запланировано заранее, потому что Борю на время его отсутствия в родных стенах подменила теща, и для него там просто не осталось спального места. А мне без Бори с его личным транспортом пришлось бы добираться домой на такси, что по ночному тарифу обошлось бы недешево.

У Марфиньки мы все разместились достаточно удобно. Боря занял диван в гостиной, тетушка ночевала вместе с подругой в большой хозяйской спальне, а я и Ирка – в маленькой, которую Марфинька называет «Синяя», а все остальные (с моей подачи) – «Голышовая».

Синей-то она была полвека назад, когда обои цвета ультрамарин только поклеили. Надо отдать должное качеству материалов и работ былых времен: за пятьдесят с чем-то лет обои не отвалились, не порвались, не потерлись, но насыщенный цвет все же подутратили, сделавшись зеленовато-голубыми.

В этом был свой шарм – обаяние старой доброй старины, но на фоне поблекшей синевы особенно бросалась в глаза насыщенная желтизна золоченых телес младенцев, обнимающих циферблат старинных часов в массивном корпусе благородного темного дерева. Не знаю, что по задумке автора символизировали собой часовые-младенцы ню, но их сияющие литые попы – первое, что бросается в глаза при входе в комнату. Именно поэтому я окрестила ее Голышовой.

Поскольку старинные часы, несомненно, доминируют в интерьере, Марфинька – наша ценительница ярких акцентов – оставила бы их на месте даже в том случае, если бы они не функционировали. Но старинные часы, что удивительно, продолжают исправно тикать, а периодически и бомкать. Очередное их «бом-м-м-м», повторенное несколько раз (я не успела сосчитать), меня и разбудило.

Я села в своей кровати и посмотрела на соседнюю: она была уже пуста и даже аккуратно заправлена. Очевидно, Ирка проснулась раньше и теперь занималась приготовлением завтрака для всей компании. Из кухни-столовой, расположенной как раз напротив гостевой-голышовой спальни, доносились приглушенные дверью, но все же узнаваемые характерные звуки. Хлопали дверцы шкафчиков, гремели кастрюли-сковородки. Звон фарфора еще не слышался, и я решила, что пока не буду вставать. Подожду, пока подруга позовет всех к столу.

Хотя Ирка, наверное, не отказалась бы от помощи. На это деликатно намекала широкая щель между плотными шторами. Разбудить меня подруга постеснялась, но коварно приняла меры к тому, чтобы утреннее солнце сделало это за нее. Яркие лучи, проникшие в комнату, нежно ласкали золотых младенцев, отражаясь от их литых телес слепящими бликами и делая помещение более пригодным для проведения дискотеки, чем для сна.

Я вздохнула и вылезла из-под одеяла. Сунула ноги в тапки, нашла на кресле свои джинсы и майку, оделась и отправилась в санузел. В барских хоромах Марфиньки их два: один при хозяйской спальне, второй рядом с кухней, дверь которой, как я и ожидала, была открыта. Ирка надеялась, что кто-нибудь услышит, как она хлопочет, усовестится и явится помогать.

– Я в туалет и сразу к тебе, – скороговоркой сообщила-пообещала я, без задержки проходя мимо, но притормозила у распахнутых настежь двустворчатых дверей гостиной.

Там спал Боря, настолько привыкший к младенческому ору без пауз, что никакие звуки меньшей громкости и интенсивности побеспокоить его не могли.

Поскольку своей пижамы в доме Марфиньки у Бори не имелось, в качестве одежды для сна ему была выдана длинная ночная рубашка из ситца милейшей расцветки: в мелкий розовый горошек. Простыня под спящим сбилась, одеяло он скинул, и прелестный ситчик разительно контрастировал с грубой коричневой кожей старого дивана, цветом и очертаниями похожего на крупное животное вроде бегемота или быка.

– Картина маслом! – восхитилась я и пояснила Ирке, высунувшейся на мой голос из кухни: – С Фабержонка сейчас можно писать «Похищение Европы».

– Что за похищение? – не поняла подруга.

– «Похищение Европы» – популярный сюжет в искусстве, основанный на древнегреческом мифе о похищении Зевсом, принявшим облик быка, финикийской царевны Европы. Среди наиболее известных картин на эту тему можно выделить работы Тициана, Рени, Серова и Тьеполо. Доброе утро, девочки, – к нам присоединилась тетя Ида, уже умытая, причесанная и даже с бусиками на шее.

Она посмотрела на Борю-Европу на диване-быке, усмехнулась и добавила:

– Эта вариация ближе к Серову, у него тоже бык красно-коричневый, а не белый, как у большинства других мастеров кисти. – И снова повернулась к Ирке: – Картина Серова хранится в Третьяковской галерее.

– Буду в Москве – загляну, – пообещала подруга и, явно желая закрыть разговор на тему живописи, в которой она плавает, пошла в кухню. – Завтрак готов, прошу всех к столу.

– Добавлю, что репродукции картин Серова, Тициана, Рени, Тьеполо, а также Рембрандта и де Труа, – а они все писали сюжет с похищением Европы, – есть в тех альбомах, которые хранятся в шкафу в Синей комнате, – следуя за ней, спешно договорила тетушка, наш неутомимый просветитель, торопясь выдать эту важную информацию до начала завтрака.

Она глубоко убеждена, что за трапезой, не важно завтрак это, обед, ужин или перекус вне расписания, говорить нужно мало и исключительно о приятном. Чем меньше слов, тем лучше, а потому люди за столом должны использовать рты преимущественно по основному назначению – для приема пищи, а всяческие говорящие устройства вроде телевизора, радио и телефонов надлежит выключать.

Приученные выполнять это неписаное правило, мы сели за стол, обмениваясь не репликами, а исключительно взглядами и улыбками. Но пока все остальные брали в руки столовые приборы, Марфинька, вечная бунтарка, схватилась за газету. У нее свое представление о правильном завтраке: она считает, что утренний прием пищи органично дополняется получением новостей.

Тетушка нахмурилась. Кому-то помоложе она непременно сделала бы замечание, если не выговор, но за своей лучшей подругой и ровесницей вынуждена признавать право на самоопределение. Потому, сверля недовольным взглядом развернутую бунтаркой газету, тетя ограничилась напоминанием:

– Марфа, твои оладьи стынут.

– Что совершенно недопустимо, – пробормотала из-за бумажного занавеса старая актриса, продолжая обделять вниманием оладьи и одаривать им печатную прессу.

Я, Ирка и Боря уже жевали свои порции, с интересом наблюдая за происходящим.

Признаться, обычно наши завтраки в присутствии тети Иды скучноваты. Дежурные разговоры о погоде редко бывают увлекательны.

– Марфа! Ирочке сегодня необыкновенно удались оладьи, и ты непременно должна их оценить. – Тетушка попыталась сменить тактику, нажав на болевую точку подруги – пробелы в воспитании.

Хорошие манеры – то, чем наши мадамы заслуженно гордятся.

– Безусловно, не премину воспользоваться случаем, – вежливо отговорилась Марфинька, судя по отстраненному тону – на автомате.

– Это просто возмутительно. – Тетушка положила приборы и потянулась к газетному занавесу, явно намереваясь собственноручно удалить его со сцены.

Не вышло: газета как раз взлетела, устремляясь вслед за читательницей. Марфинька поднялась со стула, продолжая держать развернутый печатный лист перед собой, с весьма неожиданной репликой:

– Бог мой, неужели? Я не могу в это поверить!

Тетушка закатила глаза и покачала головой, безмолвно призывая всех присутствующих в свидетели: ее опасения были не напрасны, несвоевременное чтение газеты испортило-таки чинную-благородную трапезу!

– В чем дело, Марфа?

Газетный лист поехал вниз, Марфинька выглянула из-за него, как Петрушка из-за ширмы кукольного театра.

Нет, не Петрушка: как его традиционный противник, огорошенный ударом палки по голове.

Я покосилась на тетю Иду. На ее лице демонстративное негодование сменила неподдельная тревога.

– Что случилось, дорогая?

– Идочка, это просто невероятно. К нам едет Бэкингем! – объявила Марфинька и обвела сидящих за столом одновременно потрясенным и вопрошающим взглядом: понимаем ли мы всю невозможность и грандиозность заявленного?

Мы понимали, и еще как!

Ирка вытаращила глаза, я открыла рот, Боря уронил с вилки щедро намазанный вареньем оладушек, и тот шмякнулся мимо тарелки на стол с квакающим звуком, дающим понять: даже оладушек безмерно изумлен!

В театре, где всю жизнь служила Марфа Ивановна Зарецкая, после очень похожей фразы «К нам едет ревизор!» следует немая сцена. Воистину, жизнь есть театр: мы тоже замерли.

Эффект смазала тетя Ида, которая и не оцепенела, и не онемела. Она спокойно глотнула чаю и делано равнодушно поинтересовалась:

– Он еще жив, в самом деле?

Это была явная попытка вернуть происходящее в рамки вялотекущей светской беседы, но она не удалась.

– Какой Бэкингем? Тот самый, из «Трех мушкетеров»? – ожила Ирка. – Который с Анной Австрийской мутил?!

– Да бог с тобой, дорогая, действие романа Александра Дюма-старшего «Три мушкетера» происходит в семнадцатом веке! – Вот теперь тетушка откровенно шокировалась. – Разумеется, это совсем другой Бэкингем! И мутил он, как ты выражаешься, не с той Анной, а с нашей Марфой!

Взгляды публики устремились к мадам Зарецкой. Она польщенно улыбнулась, раскланялась и отдала газету тете Иде:

– Ты посмотри, что тут пишут!

– Позже посмотрю. – Тетушка все еще пыталась спасти чинный завтрак.

– А я прямо сейчас! – Я забрала газету, поискала глазами: – Где читать?

– Тут! – Пальчик с неброским, но безупречным маникюром постучал по бумаге. – Анонс открытия выставки. С ума сойти, мой Бэкингем!

Марфинька со вздохом опустилась на стул, талантливо отыгрывая миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былые времена и давно забытого возлюбленного».

– Минутку, потом повторите на «бис», – попросила ее я, в свою очередь утыкаясь в газету. – Ага, вот: «В популярном культурном пространстве “Клюквин” откроется фотовыставка “Лондон – Ленинград: Взгляд сквозь железный занавес”, на которой будут представлены работы известного британского журналиста и фотохудожника Джорджа Вильерса. Посетители увидят фотографии из СССР 1970-х, сопоставленные с архивными кадрами британской жизни того же времени и являющие зримый контраст двух миров: очереди за колбасой и пабы Лондона, “Жигули” и “Роллс-Ройсы”, сборы советских пионеров и тусовки английских панков».

– Довольно банально, по-моему, – поморщилась тетя Ида.

– Погоди, тут дальше пооригинальнее. – Я еще не дочитала до конца. – «Предполагается, что особый интерес публики вызовет тематическая подборка фотографий “Советский гламур: мода, музыка и запрещенный шик”. Это яркий рассказ о том, как за железным занавесом копировали западную моду, шили наряды по французским журналам, слушали “Битлз” на рентгеновских снимках – репортаж с акцентом на личные воспоминания современника и очевидца».

– А Бэкингем-то где? – Ирка опасно склонилась набок, заглядывая в газету передо мной, но искомого не нашла. Заметка была без фото.

– Ну, деточка, Джордж Вильерс – это и был первый герцог Бэкингем, – объяснила ей тетя Ида. – Известный британский журналист и фотохудожник, о котором идет речь в заметке, дальний родственник знаменитого герцога через не получившую титулов младшую ветвь семьи, а заодно и тезка.

– Его семья относительно обеднела, но фамилия осталась – и Жорик использовал ее как психологическое преимущество. Боря, подай мне, пожалуйста, мед. – Марфинька решила не ждать и приступила к оладьям. – О, в самом деле, очень вкусно! – Она благосклонно покивала Ирке, лицо которой все еще выражало недоумение.

– Жорик – это Джордж, – вставила тетушка.

Марфинька кивнула и ей:

– Как мило, что ты помнишь, – и усмехнулась. – Ему не очень нравилось это имя, зато весьма импонировало прозвище Бэкингем. Говоря откровенно, наш Жорик был снобом и никогда не упускал возможности упомянуть о своем родстве со знаменитым герцогом.

– И в этом определенно был смысл, – напомнила ей тетя Ида. – Наши чиновники, читавшие Дюма, относились к нему с благожелательным любопытством. У него даже завелись покровители среди советской номенклатуры, кажется, кто-то из Министерства культуры? Уже не помню. Но, несомненно, это упрощало Жорику работу.

– Он был вхож на все мероприятия и даже в театральное закулисье, – кивнула Марфинька. – Где, собственно, мы с ним и познакомились…

Тут она многозначительно улыбнулась и сделала долгую паузу.

– Как сейчас помню: ты играла Раневскую, – пробормотала тетя Ида.

– Не лучшая моя роль, но Жорик только увидел меня – и влюбился! – Марфинька вся засияла: глаза, улыбка! – Я была в атласной юбке цвета охры, сверху узкой, а к низу расклешенной, и в кружевной блузке цвета крем-брюле. Рукава с буфами, манжеты на костяных пуговках, высокий воротничок, под горлом камея, а на плечах узорчатая золотая шаль, которая отблескивала в свете софитов, привлекая ко мне все внимание публики – ах, как же это было красиво!

Она снова замерла, притиснув руки к груди и подняв взор к потолку.

– Красиво, да… Но больше полувека прошло. – Тетушка недоверчиво покачала головой. – Я думала, Жорик Вильерс давным-давно умер, но оказывается, что он живехонек и даже снова приезжает… Действительно, удивительно.

– Не вижу ничего удивительного в том, что пылкая натура поддалась ностальгии, – недовольно заметила Марфинька.

Ей не понравилось, что подруга нарушила ее мхатовскую паузу и беспощадно снизила пафос сцены.

– О ком это ты сейчас? – невозмутимо уточнила тетушка.

– О Бэкингеме, разумеется! Не я же к нему приезжаю, а он ко мне!

– К тебе, дорогая, в самом деле? Но разве ты не узнала о его приезде только что – из случайной газетной заметки? – Тетушка была безжалостна.

Нехарактерно для нее. Я прищурилась, присматриваясь к родной старушке.

Определенно, с Жориком Вильерсом, потомком герцога Бэкингема, было что-то не так. Обычно доброжелательной тетушке он сильно не нравился.

– Ты не одобряла их роман? – спросила я прямо.

– Я?! – Тетушка фыркнула. – Да это я, если хочешь знать, их познакомила!

– Правда, правда! – покивала Марфинька. – Ведь поначалу Жорик ухлестывал за Идочкой, и в театр они пришли вдвоем…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.