- -
- 100%
- +
– Привет! – сказала я, устраиваясь за своим столом. – Почему вы такие унылые?
Разве сегодня не профилактический день?
Раз в месяц, именно по понедельникам, на местном радиотрансляционном центре проводятся какие-то загадочные профилактические работы, в суть которых я никогда не вникала. Мне довольно того, что в такие дни наши собственные программы не выходят в эфир, так что журналисты и операторы работают куда менее напряженно, чем обычно.
– Де-ень? – с немалым удивлением протянул Вадик, недоверчиво посмотрев на тонированное стекло книжного шкафа. – А почему же окна темные?
– Потому что сегодня черный день, друг! – Женька сочувственно потрепал товарища по плечу и быстро глотнул из пузырька, спрятанного в кулаке.
Я узнала флакончик, в котором наш экономный главный инженер по профилактическим дням порционно выдает техникам чистый спирт для протирки каких-то загадочных «головок», и весело изумилась:
– Да вы пьяные! Мальчики, вы обалдели, употребляете на рабочем месте? Да еще что употребляете – ценный расходный материал!
– С вами, бабами, не только обалдеешь, с вами вообще! – Женька размашисто погрозил мне пальцем, а потом тем же нетвердым перстом описал неправильный круг вокруг своей шеи и резко вздернул руку вверх, словно подсекая рыбу на леске.
– Ага, значит, вас обидели какие-то бабы? – догадалась я.
– Лю! – плаксиво изрек Вадик и резко кивнул, расплескав при этом половину содержимого своей чашки.
– Любимые? – уточнила я.
– Лю! – с надрывом повторил Вадик и сделал попытку трагически заломить руки.
Попытка не удалась, потому что руки не сумели встретиться, зато чашка окончательно опустела. Палас перед диваном промок насквозь, и ноги Вадика тоже. Я задумалась, затрудняясь подобрать подходящее слово, начинающееся на «лю». Любезные? Любознательные? Любвеобильные? Вряд ли, тогда Вадик не жаловался бы.
– Люмпенши? – Я попыталась угадать еще раз.
– Лю – это Людочка! – сказал, словно плюнул, Женька, гневно топнув по обмоченному паласу ногой. Ковролин жадно, как болото, чавкнул. – Вадюху обидела Людочка!
– А кто такая Людочка? – спросила я, не в силах припомнить в ближних пределах ни одной дамы с таким именем.
– Вадюхина невеста, – как само собой разумеющееся, сказал Женька. – Она его бросила.
– Н-н-не пр-рощу др-рянь! – с рычанием вскричал Вадик, демонстрируя высочайшую степень обиды на дрянную Людочку, после чего погрозил кулаком собственному отражению в зеркале и запустил в него пустой чашкой, однако промахнулся с направлением градусов на тридцать.
Чашка свистнула прямо в меня. С ловкостью циркового жонглера я перехватила летящий предмет и озадаченно посмотрела на страдальца. Понятия не имела, что у Вадика есть какая-то невеста! А ведь мы работаем вместе уже бог знает сколько времени, и не только работаем, но и приятельствуем! Я почувствовала обиду – не такую сильную, чтобы швыряться предметами кухонной утвари, но все же заслуживающую упоминания.
– Почему я не знала, что у тебя есть невеста? – немного надув губы, спросила я.
Гневным рычанием Вадик дал понять, что я выбрала неверную форму глагола.
– Почему я не знала, что у тебя была невеста? – Я подкорректировала формулировку вопроса.
– Потому что мама! – значительно сказал Женька и приложил палец к губам. – Тс-с-с!
Это звучало бессвязно, но на самом деле вполне могло сойти за объяснение. Мама Вадика – такая одиозная фигура, которой самое место в музее восковых фигур, где-то между Гитлером и Пиночетом. Пожилая дама с уютным именем Ангелина Митрофановна Рябушкина успешно командует крупным банком и больше, чем его репутацией, дорожит только счастьем своего единственного сына. К сожалению, взгляды Вадика и его любящей мамули на то, что такое счастье, разительно не совпадают. Вадик мечтает сделать карьеру на телевидении, заработать достаточно денег, чтобы жить отдельно от маменьки, и водить в свою собственную квартиру шумные оравы друзей и полки сговорчивых девчонок. Ангелина Митрофановна нетерпеливо ждет, когда Вадику надоест играть в богему, чтобы пристроить его на хлебное местечко в свой банк, разлучить с многочисленными бестолковыми приятелями и женить на девственнице. По поводу девственницы у Вадиковой маменьки форменный бзик, на соответствии будущей своей невестки этому критерию она настаивает категорически. Вадик же к непорочным особам относится с таким ужасом и отвращением, что вырвался бы из объятий самой Шэрон Стоун, признайся она ему в своей невинности.
– Мама нашла тебе невесту? – спросила я Вадика, выговаривая слова по слогам, чтобы смысл вопроса дошел до сознания, основательно затуманенного чистым медицинским спиртом.
– Л-лу! – скорбно взвыл Вадик.
– Да-да, Людочку?
– Л-лучше бы не находила! – сокрушенно покачав головой, выговорил страдалец.
Поскольку мне было очень интересно узнать причину Вадиковых терзаний, я не поленилась вскипятить воду и налить изрядно окосевшим приятелям по здоровенной кружке крепкого кофе. Заставила Вадика и Женьку испить чаши до дна, а потом минут десять так и сяк трясла парней, пока не составила себе более или менее целостную картину событий. Картинка получилась живописная, но безрадостная, как известное полотно «Утро стрелецкой казни».
Как-то сырым осенним вечером Вадик пришел с работы и застал дома идиллическую сцену, которая заставила его позабыть о запланированном на более поздний час походе в ночной клуб. Его маменька в гостиной пила чай с пирогом. Пирог умопомрачительно пах и имел самый приятный вид. Он был пухлый, румяный, и сквозь переплетенные полоски золотистого теста, украшенные на пересечениях разлапистыми цветочками, проглядывала распаренная оранжевая курага. К такому пирогу обычно прилагаются начищенный самовар, уютного вида бабушка в пуховой шали и толстая кошка, с громким урчанием и электрическим потрескиванием вытирающая о ноги гостей линяющие шерстяные бока.
С наружностью Ангелины Митрофановны, поразительно похожей на единокровную сестру Маргарет Тэтчер, а также со стильным интерьером гостиной домашний пирог разительно контрастировал. Зато с ним великолепно гармонировала милая девушка в белом кружевном передничке, повязанном поверх простого синего платья. Очаровательная барышня скромно сидела на краешке той жутко неудобной конструкции из хромированного металла, стекла и белого пластика, которую модный дизайнер самонадеянно назвал стулом, и не выказывала ни малейшего недовольства тем, что ее вынудили устроиться на неуютной помеси этажерки и куриного насеста. Более того, девушка ласково улыбалась Ангелине Митрофановне, с явным удовольствием уплетающей пирог, и держала наготове серебряную лопаточку.
Стоило Вадику появиться на пороге, как упомянутая лопаточка рыбкой сверкнула в воздухе, нырнула в пирог, и уже через мгновение на чистой тарелочке лежал аппетитный кусочек некультурного, но милого сердцу и желудку голодного мужчины размера «с коровий носочек». Наполненная горячим чаем чашка курилась паром.
Вадик влюбился с первого взгляда, но сначала не в девушку, а в пирог. В девушку он влюбился позже, когда хорошенько наелся и уже в благодушном настроении рассмотрел прозрачные голубые глаза, нежную кожу, свежие розовые губы без всякой помады, чистый высокий лоб и блестящие черные волосы, заплетенные в тугую косу. Вдобавок у барышни была ладная тоненькая фигурка и тихий мелодичный голос, приятно отличающийся от того стального лязга, который обычно издавал при общении с сыном речевой аппарат Ангелины Митрофановны.
– Это Людочка, она медсестра и хорошая девушка, – пробряцала Вадикова маменька, недвусмысленно акцентировав слово «девушка».
Вадик понял, что ему навязывают очередную девственницу, но не испытал обычного в таких случаях желания убежать куда подальше. Данная конкретная девственница выгодно отличалась от тех жеманных и нервных особ, которых Ангелина Митрофановна приводила прежде: похожей на непропеченную дрожжевую булочку бухгалтерши Оленьки, зеленовато-бледной и вялой, как вареная спаржа, библиотекарши Наташеньки, плаксивой дрессировщицы диких детсадовцев – воспитательницы Катеньки и той долговязой девицы с плохой дикцией и грацией молодой жирафы, имени которой Вадик вообще не запомнил. Людочка была приветлива без заискивания, улыбчива без подобострастия и общительна без назойливости. Она держалась скромно, но при этом не стискивала зубы и коленки всякий раз, когда Вадик задерживал свой взгляд на ее губах, груди или шее. Десятиминутный разговор о том о сем привел Вадика к революционной мысли, что и среди девственниц встречаются вполне нормальные люди, после чего он отважно предложил Людочке сходить с ним в ночной клуб. Девушка необидно отказалась, а Ангелина Митрофановна отвесила сыну подзатыльник, неумело замаскировав его под ласковое материнское поглаживание.
Роман Вадика и Людочки, поощряемый Ангелиной Митрофановной, развивался неторопливо и достойно. Сначала молодые люди чинно встречались в доме Рябушкиных, где общались под строгим присмотром Вадиковой маман, потом им было позволено совершать непродолжительные прогулки без надзора, и в какой-то момент Вадик осознал, что он созрел для женитьбы.
Людочка ответила на предложение руки и сердца согласием, и Ангелина Митрофановна быстро и решительно, в присущем ей жестком стиле, организовала свадьбу. Широкую общественность, то бишь толпу друзей-приятелей и коллег Вадика, о предстоящем торжественном событии не информировали, круг званых гостей был ограничен немногочисленными родственниками Рябушкиных и еще более немногочисленными друзьями Ангелины Митрофановны. Отсутствие широты и размаха объяснялось вовсе не отсутствием финансов, так как состояние будущей свекрови свободно позволяло арендовать для проведения празднования половину княжества Лихтенштейн с приглашением членов правящей фамилии в качестве обслуживающего персонала. Мадам Рябушкина желала провести свадьбу сына в узком кругу лишь затем, чтобы положить начало кампании по отвращению Вадика от непутевых друзей-приятелей и недостойного образа жизни. К тому же Людочка очень кстати оказалась одинокой сироткой, так что со стороны невесты гостей не было вовсе. Роль подружки – свидетельницы невесты Ангелина Митрофановна отдала собственной секретарше Алле. Наиболее отличительными чертами этой офисной барышни были губы, стиснутые так крепко, что все речи Аллы казались удачными опытами чревовещания, и безоговорочная преданность начальнице. Я однажды видела эту Аллу – она показалась мне похожей на хорошо выдрессированного добермана-пинчера.
– А ты-то как затесался в тесные ряды чистокровных арийцев? – немного обиженно спросила я Женьку. – Почему тебя позвали на свадьбу, когда всех остальных продинамили?
– Клянусь, это вышло совершенно случайно! – Женька размашисто перекрестился и сбил с подлокотника дивана собственную чашку с остатками кофе.
Палас украсился новым темным пятном.
– Мне позвонила какая-то тридесятая знакомая, предложила в режиме шабашки снять свадьбу, и я, естественно, согласился. И лишь позавчера, когда уже приступил к работе, узнал, что свадьба-то, оказывается, не чья-нибудь, а Вадюхина!
– Значит, свадьба была позавчера? – я немного запуталась. – Вадик, так ты женился или не женился?
– Он не успел, – ответил за товарища Женька. – Когда мы приехали в загс, там было какое-то затоваривание, на пятачке перед Дворцом бракосочетаний скучились сразу три свадьбы, и нас попросили подождать в отдалении. Мы пошли погулять по парку, а оттуда Людочка сбежала.
– Как – сбежала?! – Я изумленно ахнула и прикрыла рот ладонью.
Разумеется, мне тут же вспомнилась невеста, рванувшая из парка, как спринтер, на моих собственных глазах, под смех и улюлюканье моего собственного мужа, сразу после того, как ее обозвал снеговиком мой собственный ребенок! Мне стало нехорошо. До сих пор беглая невеста была для меня фигурой абстрактной, но если на этой девице-снеговице собирался жениться мой коллега и приятель…
– Вы в каком парке гуляли? – быстро спросила я.
– В Центральном.
– Ох! А невеста была в шелковом платье с серебряной ниткой, да? С голыми плечами и юбкой, похожей на капустный кочан?
– О! А я все думал, что же она мне напоминает, эта юбка! – некстати обрадовался Женька. – Точно, кочан капусты!
– Эксклюзивная модель из салона «Лебедушка», – закрыв лицо ладонями, прошелестел ссутулившийся Вадик.
Я тоскливо вздохнула и тоже пригорюнилась. Это что же такое получается? Получается, я несу определенную ответственность за расстроившуюся свадьбу товарища?
– Вадя, а ты с позавчерашнего дня эту свою Людочку больше не видел? – осторожно спросила я. – Нет? И даже не слышал? А хотел бы еще увидеть-услышать?
– Увидеть, услышать и надавать по мордасам! – зверски скривился Женька.
Вадик, не вынимая физиономии из ладоней, кивнул, но мне или Женьке – я не разобрала. Покинутый жених подозрительно всхлипнул, Женька сердито бубнил еще что-то недоброе про Людочкины «мордасы», и тут, перемежая нецензурные выражения богохульственными, в редакторскую вломился наш режиссер Слава. Он был весь какой-то перекошенный и вздыбленный: очки повисли на одной дужке, пуговицы пиджака сбежались под мышку, лицо в красных пятнах, наэлектризованный ежик волос в огнях святого Эльма.
Вообще говоря, наш режиссер то и дело пребывает в растрепанных чувствах, ибо вывести из себя его тонкую творческую натуру может любая мелочь. Мне уже неоднократно доводилось видеть Славу бегающим по стенам и топающим ногами, но сегодняшний режиссер затмевал собой разом и Петра Великого, обрывающего бороды боярам, и Ивана Грозного, убивающего своего сына. Бороды у меня отродясь не бывало, и в родственных связях со Славой я никогда не состояла, но при его появлении испытала сильнейшее желание спрятаться под стол. Остановило меня, главным образом, отсутствие подходящего стола: я как раз стояла возле коротконогой тумбочки, ожидая, пока вновь закипит стоящий на ней электрочайник.
– Почему вы здесь? – Увидев меня и скорбно кукующих на диване операторов, Слава резко затормозил и близоруко – в тумбочку – полыхнул огненным взором, подстегнув им неторопливый чайник, который тут же закипел.
– А где мы должны быть? – осторожно спросила я, опасаясь услышать в ответ адресок из числа тех, которые пишут на заборах.
– Ты что, не в курсе? Ах, да, тебя же не было на планерке! – Слава по ногам сидящих на диване пробрался в свободный угол и со стоном рухнул на подушки. Болезненное шипение и тихая ругань Вадика и Женьки образовали слаженный подголосок. – У нас опять переворот! Власть переменилась, в кабинете директора снова сидит пресмыкающееся!
– Ой, как плохо-то! – Я схватилась за щеку, словно у меня внезапно заболел зуб.
Славины слова означали, что нашей спокойной трудовой жизни пришел конец. Маленькая телекомпания, в которой мы работаем, принадлежит двум собственникам. Несколько лет совладельцы сосуществовали мирно, а потом вдруг начали бодаться за единоначалие. Поединок оказался затяжным и многоэтапным, господа бизнесмены то перекупают один у другого долю, то судятся, то пересуживаются, и каждый промежуточный финиш знаменуется дворцовым переворотом. Пока бал правит один совладелец – в кресле директора сидит его ставленник, как только верх берет другой – присылает своего человека, так что работой нашей телекомпании руководит то старый директор Гусев, то новый – Гадюкин.
В принципе, оба директора далеки от того идеала руководителя, который видит в мечтах наш слаженный коллектив. «Оба на букву «г», – образно говорит Слава. Но к Гусеву мы привыкли, а к Гадюкину привыкать не хотим.
Смена власти в телекомпании всегда происходит болезненно. За последние три месяца мы пережили два штурма и один налет омоновцев, которым кто-то из наших дворцовых интриганов в пиковый момент сообщил, что в телекомпании захвачены заложники. Крутые ребята, эти омоновцы! Они ураганом промчались по нашим помещениям, оставляя за собой, как бурелом, поваленный на пол народ: искали заложников, которых, видимо, ожидали увидеть прикованными наручниками к батареям отопления. Заложниками были мы все, а по мордасам, как выражается Женька, получили через одного: женской половине коллектива рукоприкладства не досталось, потому что умные девочки шмякались на пол, как спелые сливы, не дожидаясь приказа… И потом еще месяц все, даже семидесятилетняя уборщица, ходили на работу исключительно в брюках и в обуви без каблуков, чтобы форма одежды соответствовала условиям работы, приближенным к боевым.
– Я что, пропустила штурм? – без всякого сожаления спросила я Славу.
– Штурма не было, на этот раз случилась бархатная революция, – покачал взлохмаченной головой режиссер. – Гадюкин заполз в директорский кабинет еще до начала рабочего дня, а на планерке первым делом распустил коллектив вплоть до особого объявления.
– То есть мы все в отпуске? – уточнила я. – А в эфире снова будет сплошное черное поле?
– Срыв всех плановых программ, испорченные отношения с рекламодателями, потерянный телезритель! – В голосе режиссера вновь зазвучали истерические нотки. – Гадский гад хочет, чтобы нас здесь не было, потому что боится провокаций!
Я удержалась от замечания, что гадского гада, в принципе, можно понять. В прошлое его недолгое царствование наш дружный коллектив «порадовал» наместника множеством акций протеста, самой невинной из которых был лозунг «Рожденный ползать летать не может!», размашисто начертанный губной помадой на двери директорского кабинета, прямо под новой табличкой с фамилией Гадюкина.
– Значит, можно уходить? – Я неуверенно огляделась.
Женька и Вадик даже после усиленного кофепития выглядели так, что было ясно: революция нечувствительно прошла мимо их сознания. Пытаться разлучить пьяненьких приятелей с редакционным диваном в данный момент не стоило. У Славика же был такой вдохновенный и одновременно злокозненный вид, что на месте господина Гадюкина я бы первым выставила за дверь телекомпании именно режиссера. Слава маниакально блестел очками и тихо шевелил пальцами. Я подумала, что не удивлюсь, если в ближайшее время окрестности гадюкинского кабинета украсятся новой ругательной надписью.
– Вы, я вижу, остаетесь, а я пойду, – извиняющимся тоном произнесла я, сгребая со стола свою сумку и тихо отступая к двери.
Никто меня не задерживал, в коридоре я не встретила ни одной живой души, и даже в курилке под лестницей было пусто. Выходя за стальную дверь телекомпании в солнечный июньский день, я чувствовала себя так, словно покинула зачумленное городище.
Во дворе было светло, тепло, славно пели птички и порхали бабочки. Я глубоко вздохнула, потянулась, сошла с крыльца, повернула за угол и врезалась в человека.
– Ой, простите! – виновато сказала я даме в длинном сарафане, цветом и силуэтом напоминающем копну сена. Сходство дополняли распущенные рыжеватые волосы женщины.
Копна обернулась и сердито блеснула на меня зелеными глазами, заявив при этом:
– Ну, наконец-то!
– Ирусик, это ты? – удивилась я. – А что ты здесь делаешь?
– Пытаюсь тебе дозвониться! – Ирка помахала перед моим носом мобильником. – Что за чертовщина у вас с офисной АТС? Она наяривает Бетховена, как концертирующий Рихтер, но ни в какую не желает соединять с телефонами!
– Это, наверное, очередные происки гадского гада, – миролюбиво ответила я. И добавила грустно: – Похоже, он сделал какую-то подлость, чтобы офисные телефоны не работали, и еще распустил весь народ, так что я совершенно свободна на неопределенное время!
– Вот здорово! – подружка не разделила моей печали. – Ты как раз сейчас мне очень нужна!
– Мешки с семенами я разбирать не буду! – Я испугалась, что Ирка собралась использовать меня как рабскую силу в своем магазине.
– Эх, если бы мешки! – сокрушенно вздохнув, подружка взяла меня под руку и потащила прочь от захваченной врагами телекомпании.
Через пару минут мы сидели на скамеечке в скверике. Я с удовольствием любовалась желтенькими цветочками, а Ирка понуро таращилась в свои льняные коленки, теребя бахрому на кармане сарафана.
– Что-то случилось? – спохватилась я.
– Мне прислали люпины, – мрачно сказала Ирка.
Это прозвучало так, словно ей прислали, как минимум, черную метку. Я немного испугалась – в основном потому, что не знала, что такое эти ее люпины. Может, какие-то похоронные принадлежности? Скажем, аксессуары для траурного венка?
– Неужели люпины? – осторожно повторила я, не спеша афишировать свое невежество.
– Когда-то, в молодости, это были мои любимые цветы, – скорбно призналась Ирка.
Я облегченно вздохнула, и пара пушистых одуванчиков на клумбе перед нами тотально облысела.
– Ну и что такого ужасного в том, что тебе прислали цветы? – спросила я подругу.
– Я боюсь, что это он, – Ирка подняла на меня тоскливый взор. – Мой неотвязный поклонник в джинсах! Кто бы еще вздумал ни с того ни с сего дарить мне букет?
Я хотела сказать подруге, что многие женщины на ее месте были бы просто счастливы получить такой знак внимания хоть от неотвязного поклонника в джинсах, хоть от отвязного без джинсов, но вовремя прикусила язык. Просто успела спросить себя, а была бы рада такой оказии я сама? Вероятно, наличие воздыхателя мне польстило бы – так, самую малость! – но ведь я мужа люблю, так что лучше пусть у меня самопроизвольно моль заведется, чем поклонник! Рассудив таким образом, я поняла, почему Ирка вчера сказала, что кавалер для нее хуже герпеса. От него же надо избавляться, а это такая морока! Иного поклонника вывести сложнее, чем тараканов!
– Чего ты хочешь? – прямо спросила я.
– Хочу, чтобы его не было! – быстро ответила подруга, неосознанно сделав пару магических пассов.
Я немного подумала, и у меня возникла интересная мысль:
– А если он вовсе не поклонник? Может, этот парень ходит за тобой по пятам не потому, что влюблен, а по необходимости? А вдруг он ищет возможность сделать тебе какую-нибудь пакость? Злоумышляет против тебя?
– Но цветы? – вскинулась Ирка.
– А что цветы? Может, он надеялся, что у тебя аллергия на пыльцу и ты с ног до головы покроешься волдырями! – хладнокровно возразила я. – Так что, прежде чем мы решим, отшить этого парня или вообще пришить, надо как следует разобраться, чего он от тебя хочет. Давай-ка для начала устроим ему проверку на вшивость…
Я снова погрузилась в размышления.
– Ну? – поторопила меня Ирка.
– Ты говоришь, что он ходит за тобой по пятам? – я огляделась.
– Я приехала на своей машине, – напомнила Ирка. – И специально следила, чтобы за мной не было хвоста.
– Это хорошо, но меня интересует другое: как он тебя находит, чтобы таскаться за тобой по пятам? Перемещаешься ты в основном на машине, предсказуемых маршрутов у тебя не так много. Ну, из дома в офис, потом из офиса в кафе и обратно…
Я подумала и решила:
– Скорее всего, парень поджидает тебя где-то у офиса, я бы на его месте поступила именно так… Все, я придумала! Где твоя «шестерка»? Едем к тебе на работу!
– Может, расскажешь мне, что ты придумала? – спросила Ирка уже на бегу.
Мы рысили в сторону автостоянки, где подруга оставила свою машину.
– Не буду рассказывать, а то ты меня раскритикуешь. Мой план, конечно, грубоват, но должен сработать.
Мы сели в «шестерку» и переместились к офису торговой фирмы, владельцами которой являются Ирка и ее супруг. Большую вывеску с игривым названием «Наше Семя» красиво обвивали какие-то зеленые побеги с сиреневыми гроздьями мелких цветов. Издали это декоративное растение смахивало на плодоносящий виноград с ягодами нехарактерного окраса и одуряюще благоухало. Сладкий запах ложного винограда я ощущала даже сидя в машине.
– Вылезай из автомобиля и как ни в чем не бывало топай в свою контору, – велела я подруге. – Иди неспешно, но по сторонам не зыркай, на меня не оглядывайся.
– Я буду наживкой? – догадалась Ирка.
Я фыркнула и хотела сказать, что на наживку такого размера свободно можно поймать кита-убийцу, но побоялась накаркать. На самом деле, я ведь пока не знала, не имеет ли преступных замыслов тот неотвязный тип, которого мне хотелось обнаружить.
Тип благополучно обнаружил себя сам, стоило только Ирке нарисоваться под сенью псевдовиноградных кущ. Старательно играя роль «наживки», самодеятельная актриса явно переборщила. Я с трудом удерживалась от смеха, глядя, как шестипудовая подруженька изображает из себя Красную Шапочку. Выбравшись из машины, она первым делом огладила на крутых боках примявшийся пасторальный сарафанчик, игриво тряхнула распущенными рыжими волосиками и пошла, пританцовывая, к подъезду своей конторы.
Поскольку я велела ей не спешить, по пути подружка легонько пинала ногой подворачивающиеся камешки, заглядывалась на бабочек и даже сорвала с клумбы цветочек, для чего ей пришлось отпустить юбку, кокетливо подхваченную пальчиками. Как раз, когда Ирка застопорилась у обвитого ложным виноградом столба и закрыла глаза, в преувеличенном восторге нюхая сиреневую гроздь, над живой изгородью показалась голова в бейсболке. Голова была повернута в сторону милой крошки Иришки, которая раздувала ноздри, как притомившаяся лошадь, рискуя втянуть в гайморовы пазухи не только аромат цветов, но и полтора-два погонных метра зеленых побегов.