Любовные игры по Интернету
- -
- 100%
- +
– Фу! – укоризненно сказала я и поднесла поближе к глазам листок, который благодаря заголовку, начертанному грамотейкой Верочкой, превратился в шедевр эпистолярного жанра.
К счастью, сам текст был написал разборчивым почерком нашего главного редактора Мамаева, которого мы называем Мамай, или Большая Мамочка. Судя по записям, главред сегодня изъяснялся в телеграфном стиле.
– На Короткой «КамАЗ» сошел с рельсов. Крыша завалила маршрутку. Пассажиры спасаются вплавь, – прочитала я с листа и подняла глаза на коллег. – Кто-нибудь что-нибудь понял?
– Нет, – честно признался Женька. – Но мне очень интересно. Особенно про плывущих пассажиров. Откуда они взялись? Может, там еще пароход был?
– А мне интересно, что значит «КамАЗ» сошел с рельсов»? – задумался Вадик. – Это то же самое, что «сошел с катушек»? У Стивена Кинга одна свихнувшаяся газонокосилка уйму народа замочила, а что мог натворить бешеный «КамАЗ» – просто страшно представить! В таком разе пассажиры вполне могут плыть по морю крови!
– Опять же, если крыша серьезная и она кого-то там завалила, то это точно мокрое дело! – почесав репу, рассудил Женька. – Похоже, вас послали снять репортаж в «Криминальный вестник».
– Поехали посмотрим, – сказала я и встала из-за стола.
Вадик сноровисто собрал свои операторские бебехи, мы оторвали от телевизора в холле водителя Сашу, все вместе погрузились в красный «жигуленок», прозванный за цвет и нрав «Ред Девил», и сквозь бесшабашную июньскую грозу помчались на улицу Короткую. А там нам открылась картина, которую Вадик прокомментировал так:
– Воистину нет ничего более невероятного, чем правда!
Я согласно кивнула. Удивительно, но незабываемая «тилифонаграма» оказалась правдивой, как бесстрастный милицейский протокол! Так что мы просто добавили к имеющемуся у нас краткому описанию событий подробностей.
«КамАЗ» с грузом песчано-гравийной смеси въехал в город со стороны Грушевского моста, догоняя грозу, которая двигалась тем же курсом, но с получасовым опережением. Эта фора позволила безответственному летнему ливню превратить одностороннюю улицу Короткую в роскошный плавательный бассейн с длиной дорожки в сотню метров. «КамАЗ» на заплыв не решился и попытался обойти стихийно возникшее водно-спортивное сооружение сбоку, по незатопленным трамвайным путям, но соскользнул с них и ударил боком в подпорки старого навеса над трамвайной остановкой. К счастью, людей там в этот момент не было, так как дырявая крыша не спасала от дождя. Зато по затопленной улице корабликом отважно плыла маршрутка пригородного сообщения. Подрубленный «КамАЗом» навес накренился и лег точно на нее. Удивительным образом никто не пострадал, если не считать страданиями вынужденное купание пассажиров и водителя маршрутки в пенной луже. К нашему приезду над ней уже светило солнце, и его лучи красиво золотили волнующиеся ливневые воды.
Группа купальщиков сушила подмоченные одежды на лавочках в соседнем парке, и Вадик с удовольствием отснял несколько планов этого необычного пляжа. Я побеседовала с гибэдэдэшниками, которые на берегу гигантской лужи морщили лбы и чесали затылки в глубоком и безрезультатном раздумье, как бы им, не замочив ног, подобраться к «КамАЗу», чтобы взять за грудки его водителя. Позади «КамАЗа» выстроилась длинная вереница трамваев, они возмущенно трезвонили, в окошки летела дружная пассажирская ругань в адрес идиота-водителя, идиотов-гибэдэдэшников и идиотов – отцов города, не заботящихся о состоянии дорог и ливневой канализации. Не дожидаясь, пока рассерженные граждане начнут кричать про идиотов-телевизионщиков, я потихоньку отступила за парковые кустики и под их прикрытием прокралась к нашему «Ред Девилу».
Невозмутимый Саша за рулем пытался читать газету, которую он выловил из лужи. Газета была мокрая, но интересная. На первой полосе ее имелся карминно-красный заголовок «Бураховское слово», а на последней помещалось большое цветное фото улыбающейся черноглазой дивчины. «Мария Рататуй стала мисс «БС» в мае!» – гласила подпись под поясным портретом, на котором счастливая Мария была запечатлена в пышном цветочном венке на голове и при двух совершенно вангоговских подсолнухах на грудях. Подсолнухи тоже были пышные, но Мария еще пышнее, так что солнечные цветы не скрывали ее в высшей степени выдающегося бюста.
– Вот это конкурсы у людей, я понимаю! – укоризненно сказал Саша, шлепнув ладонью по влажной странице. – Мисс «БС»! Любо-дорого посмотреть! А мы опять кандидатов в депутаты выбираем, плюнуть не на кого, глянуть не на что!
– «БС» – это то, что я думаю? – непроизвольно облизнувшись на могучие выпуклости мисс Рататуй, спросил присоединившийся к нам Вадик. – Большие, так сказать, сиськи?
– Выбирай выражения, ладно? – недовольно попросила я.
– А что тебе не нравится? – Вадик сделал невинную морду. – После исторического конфликта Филиппа Киркорова и журналистки в розовой кофточке слово «сиськи» оскорбительным не считается. Это не я, а суд так постановил!
С судом я спорить не стала, но выдвинула предположение, что буквосочетание «БС» обозначает всего-навсего название газеты – «Бураховское слово».
– Бураховская – это станица такая километрах в семидесяти от города, – авторитетно сообщил Саша.
– Надо туда съездить, – сказал Вадик, бережно сворачивая газетку с фотографией грудастой мисс. – Такие люди в глубинке живут, а мы о них и не знаем!
На обратном пути в студию напарник пламенно агитировал меня съездить на съемки очередной телепередачи «Лица Родины» в станицу Бураховскую и так мне надоел, что я посоветовала ему предложить Мамаю открыть новый цикл программ передач под названием «Сиськи Родины».
– А что? – загорелся Вадик. – Суперпопулярная будет программа, все рейтинги перепрыгнем, и от спонсоров отбою не будет!
Эту животрепещущую тему мальчики обсуждали всю дорогу, а мокрую газету прилепили сушиться на стекло в редакторской, после чего к окну образовалось настоящее паломническое шествие, как к чудотворной иконе. Наши мужчины в молитвенном экстазе взирали на мисс «БС», горячо хвалили газету «Бураховское слово» и в едином порыве критиковали мелкие темы, освещаемые нашим собственным средством массовой информации.
– Как настоящие патриотки телевидения, мы должны эту гнусность пресечь! – поджав губы, сказала моя коллега журналистка Зина Курочкина и сорвала со стекла идейно чуждую нам газету.
Патриотизма у Зины имелось в избытке, а бюста не было вовсе, поэтому ее побудительные мотивы были понятны. Я не помешала коллеге избавить окно от затемняющей его (и сознание масс) желтой прессы, но скомкать и бросить газету в урну не позволила. Не Курочкина вылавливала это печатное издание из лужи – не ей и распоряжаться его дальнейшей судьбой.
– Пусть мальчики забирают эту мисс к себе в монтажку и делают с ней что хотят, – сказала я.
Зинка захрипела. Видно, представила, что хотели бы сделать с мисс «БС» наши мальчики, и задохнулась от возмущения. Или от зависти. Зинка у нас – убежденная старая дева. Моральные устои у нее такие же твердые, как организм, напрочь лишенный присущих нормальным женщинам мягких амортизирующих зон. Прокашлявшись, коллега начала честить на все корки безнравственную желтую прессу, но я не стала ее слушать, спрятала «Бураховское слово» к себе в стол и побежала в магазин за булочками к обеду.
Глава 3
За пять минут до начала официального обеденного перерыва Евгений Епанчишкин аккуратно сложил бумаги, над которыми корпел все утро, пожелал приятного аппетита сослуживицам, которые поголовно худели и потому питались на рабочем месте низкокалорийными йогуртами, и удалился – якобы в столовую. Сослуживицы проводили толстощекого румяного коллегу тоскливыми завистливыми взглядами и утешились тем, что после ухода Евгения обсудили и заклеймили позором его не по возрасту рыхлую фигуру.
Епанчишкин никогда не любил низкокалорийных йогуртов, предпочитая им гамбургеры и жареную картошку, и к двадцати семи годам отрастил грушевидный животик и два ряда складочек на боках. Это не прибавило ему красоты и привлекательности. Женщины на Евгения не заглядывались, исключая сослуживиц, среди которых не было ни одной моложе сорока лет и стройнее самого Евгения.
Сослуживицы Епанчишкину не нравились. Он вообще считал, что все женщины – стервы, а молодые и красивые вовсе не заслуживают других слов, кроме непечатных. Коротая за калорийными бутербродами с колбасой одинокие вечера в маленькой комнате большой коммунальной квартиры, Евгений часто мечтал о том, как было бы хорошо, если бы господь в одночасье прибрал к себе всех красавиц. Епанчишкин готов был даже поспособствовать господу в этом благом деле, для чего и ушел сегодня с работы за пять минут до перерыва.
Женоненавистником Евгений сделался в один момент. Полгода назад у него еще была любимая девушка, Ольга, не писаная красавица, но вполне симпатичная барышня. Епанчишкину нравилась ее ладная фигурка и улыбчивое лицо, как нравилась и основательность, с какой Оля планировала свою жизнь. На каждый день у нее был свой сценарий, и она жила строго по расписанию. Во вторник и пятницу сразу после работы Ольга ехала в бассейн, в среду тащила милого в кино, по четвергам занималась вязанием, а в выходные навещала родственников и друзей. В парикмахерскую Ольга ходила каждый первый вторник месяца. Евгения эта точность умиляла, пока однажды ему не открылась страшная правда. В первый вторник декабря он по просьбе заболевшей сослуживицы заехал к ней после работы, чтобы передать зарплату, и встретил в лифте чужого дома свою Ольгу. Она впорхнула в кабину, оправляя на себе перекрутившееся пальтишко и смеясь словам мужчины, который кричал ей вслед:
– Не уходи, детка, у тебя еще полно времени, давай сделаем это еще разок!
Вспомнив эту сцену, Евгений судорожно сжал кулаки и тяжело засопел.
Был первый вторник месяца.
Капитан Лазарчук сидел в засаде, которая имела вид картонной коробки от большого холодильника. Коробку на богоугодное дело пожертвовал кто-то из высокого милицейского начальства. Поскольку внутренний объем данной гофротары существенно превышал габариты самого Лазарчука, капитан был начальственным подаянием весьма доволен. Хотя он был бы еще более рад получить коробку вместе с ее законным содержимым. Саморазмораживающийся холодильник, прописавшийся в кухне Лазарчука лет десять назад, от старости начал мочиться под себя, так что по утрам капитан вынужден был вытирать тряпкой лужу на линолеуме.
В напряженной жизни капитана встречались и менее комфортабельные укрытия, а тут он устроился совсем неплохо. В «крыше» картонного домика для вентиляции был прорезан люк, в боках проверчены маленькие аккуратные дырочки, сквозь которые Лазарчук вел наблюдение за вверенной ему территорией – шестью квадратными метрами пассажирского лифта, куда сегодня, по всем расчетам, мог пожаловать маньяк.
Мерзавец, насилующий и убивающий женщин, промышлял именно в таких старых лифтах – просторных и тихоходных, при этом всякий раз оставаясь в пределах одного микрорайона. Оперативники провели инвентаризацию подходящих лифтов и выяснили, что из восьми имеющихся пять уже охвачены вниманием маньяка. В трех оставшихся в день, когда маньяк должен был выйти на свою охоту, устроили засады. Лазарчуку, который около двух часов сновал челноком между этажами и уже начал ощущать первые симптомы морской болезни, заметно легчало, когда он вспоминал о том, что два его товарища точно так же катаются вверх-вниз в скрипучих и грохочущих подъемниках.
Вообще говоря, охотничьей выдержки капитану было не занимать, к долгому многотерпеливому ожиданию в засаде он привык, однако его несколько нервировала необычная ситуация. Вокруг прячущегося в коробке Лазарчука роились граждане, не подозревающие о его присутствии. Это было чревато осложнениями. Влекомые на прогулку маленькие дети за спиной сопровождающих их взрослых засовывали в дырочки засадной коробки крепкие розовые пальчики, имея реальный шанс угодить в глаз капитану милиции. Собаки, чуя хоронящегося Лазарчука, рычали и грызли углы коробки, а одна маленькая и с виду вполне культурная болонка имела наглость на нее помочиться.
Какой-то дедок, поднимаясь с первого этажа на последний, всю дорогу неотрывно пялился на коробку и по прибытии на шестнадцатый этаж возжелал умыкнуть ее из лифта. Оторвать от пола картонную будку с помещающимся в ней Лазарчуком дед не смог. Капитан облегченно вздохнул, но радоваться, как оказалось, было рано. Настойчивый дедушка объявился двумя рейсами позже, и на этот раз при нем были грузчицкие ремни. Алчный старикан застопорил лифт, обмотал коробку веревкой и стал тянуть ее, как невод с особо крупной золотой рыбкой породы китовьих. В этот самый момент глубоко законспирированный Лазарчук получил сообщение от наблюдателя: во дворе появился подозрительный тип, подходящий под описание маньяка.
– У-у, у-у! – в кварту взвыл капитан, умело имитируя милицейскую сирену.
– Ах ты, мать честная! – всполошился вороватый дедок. – Никак тут сигнализация!
От неожиданности он отпустил лифт, дверцы хищно лязгнули, и кабина пошла вниз.
– А ремни? Ремни-то мои! – взвизгнул дедок.
– Дам я тебе ремня, дам, не сомневайся! – пробормотал Лазарчук, остервенело тыча пальцем в наблюдательные дырочки, закрытые широкой лентой ремня.
Лифт без остановок приехал вниз и надолго замер. Капитан, пыхтя и обливаясь потом, успел проковырять ногтем новое смотровое отверстие, но всего одно и не очень хорошее, маленькое и подслеповатое. Когда Лазарчук приник к нему глазом, торчащие наружу лохмы расслоившегося картона придали его взгляду такую выразительность – куда там объемной туши для ресниц!
– В подъезд зашла девушка, – дистанционно прохрипел в ухо капитану вооруженный рацией наблюдатель. – Будь готов!
– Всегда готов! – по незабываемой пионерской привычке непроизвольно отсалютовал Лазарчук.
Цокая каблуками, в лифт кто-то вошел: девушка, понял Лазарчук. Из дырочки на него густо пахнуло парфюмерией.
– Секундочку подождите! – взмолился мужской голос. – А то я с чемоданом, тяжело по лестнице…
– Жду, – кокетливо чирикнула барышня.
Пол кабины чуть дрогнул – вошел второй пассажир.
– Спасибо, – сказал он.
Двери лязгнули, как челюсти, лифт дернулся и пошел вверх.
– Что вы делаете? – удивленно спросила девушка. И тут же испуганно ахнула.
– Сейчас узнаешь! – совсем другим – злодейским – голосом сказал мужчина.
В одинокое смотровое отверстие Лазарчук видел только его спину в светлой рубашке. Крыловидные лопатки под тонкой тканью энергично шевелились. Девушка невнятно мычала.
«Пора!» – понял капитан.
Он присел, подхватил снизу края коробки и с силой толкнул ее вверх. Картонная будка взлетела, как ракета, гулко ударилась крышей в потолок кабины и обрушилась вниз, но согнувшийся в три погибели Лазарчук успел скатиться с дощатого поддона и колобком ударил под колени напряженно сопящего маньяка.
– Кто? – вынужденно садясь на спину капитана, изумленно обронил маньяк.
– Милиция! – торжествующе ответил Лазарчук, распрямляясь во весь рост и сбрасывая с себя седока, как норовистая лошадь.
Маньяк спиной и затылком шумно врубился в заднюю стенку кабины и по ней скатился на пол. Коробка, косо приземлившаяся мимо поддона и оказавшаяся в неустойчивом равновесии, повалилась набок и накрыла павшего сверху. Лазарчук в продолжение и развитие героической лошадиной темы злорадно заржал. Помятая девица, потрясенная эффектным появлением милицейской кавалерии, нервно хохотнула и дрожащим голосом молвила:
– Прям Сивка-Бурка, в натуре! Встал передо мной, как лист перед травой!
Лазарчук приосанился. Барышня поспешно оправила задранную юбку, сдула локон со лба и уже спокойнее сказала:
– Гражданин начальник, лягните этого упыря копытом, чтобы не трепыхался, а то я за себя не ручаюсь! – и вытянула из дамской сумочки пистолет.
Капитан не был к этому готов, но отреагировал мгновенно: заломил девице руку за спину и отнял оружие, оказавшееся при ближайшем рассмотрении газовым. Затем он все-таки проявил галантность и выполнил пустяковую просьбу барышни, с чувством пнув копошащегося на полу маньяка. После чего освободил задержанного от коробки, а коробку от ремня.
Пуф-ф-ф! – удовлетворенно сказал лифт, останавливаясь на шестнадцатом этаже.
Дрынь! – открылись двери.
– Мой ремень… – стервозным голосом начал было вороватый дедок, но осекся, увидев Лазарчука, который старательно и умело вязал одним длинным ремнем маньяка и его несостоявшуюся жертву. – Нет-нет, ничего не надо! К черту этот ремень, оставьте его себе!
– На долгую память! – не отрываясь от дела, с сарказмом подсказал Лазарчук.
Он обоснованно полагал, что этот сеанс лифтового катания забудет не скоро.
– Капитан, ну что у тебя? – озабоченно прохрипела рация. – Ты взял гада?
– Взял.
На первом этаже их уже ждали. Лазарчук сдал с рук на руки засидевшимся без дела коллегам маньяка и девицу, а сам вышел во двор, проскакал по лужам на свободный от транспорта пятачок и под ясным небом с хрустом потянулся.
– Серега, тебя начальство хочет! – с мобильным телефоном в вытянутой руке прибежал один из коллег, а свободной рукой хлопнул Лазарчука по спине: – Молодчага! Готовься принимать поздравления!
Герой дня приложил к уху трубку и доложился:
– Капитан Лазарчук, слушаю!
– Слушай, капитан! – противным голосом забубнил в трубке начальник пресс-службы ГУВД края полковник Сидоркин. – Ты, конечно, сегодня именинник, с маньяком я тебя поздравляю, а все равно ругать буду. Ты чего это бабками раскидываешься, а?
– Да какими бабками?! – от неожиданности капитан не сдержал возмущения и уже хотел откровенно сказать, что милицейскую зарплату бабками, то есть деньгами, вообще считать нельзя, но полковник его перебил.
– Какие уж там у тебя взаимоотношения с бабками, я вникать не буду, – заявил он. – Я тебе так скажу: бабки – они тоже люди, и относиться к ним надо по-человечески!
Тут полковник добавил в голос лирической грусти и с глубокой задушевностью молвил:
– Вон Пушкин Александр Сергеевич не тебе чета, солнце русской поэзии, а как трепетно писал о своей бабке Арине Родионовне: «Подружка дней моих суровых, голубка дряхлая моя»! Голубка, ты понял? – начальственный голос снова заметно построжал. – А твоя бабуся по вокзалу скитается, как бездомный воробей!
Упоминание имени великого русского поэта в сочетании со словами «бабуся» и «вокзал» породило у взволнованного Лазарчука страшное подозрение.
– Если вы это, товарищ полковник, про Татьяну Ларину говорите, то она никакая не моя! – поспешил он откреститься от чужой любвеобильной старушки.
– Ты мне, капитан, лапшу на уши не вешай! – прикрикнул на него Сидоркин. – Из линейного УВД на транспорте звонили, сказали, что подобрали на вокзале престарелую гражданку Ларину, которая утверждает, что ее должен был встретить Сергей Петрович Лазарчук. Они пробили ФИО по базе – ты у нас в городе один с таким именем и фамилией, так что не отлынивай, забирай свою бабусю до дому до хаты. На вокзале она обретается, в отделении.
– Подруга называется! – прошипел Лазарчук, мысленно кляня Ленку, которая не смогла позаботиться о навязчивой бабуле Татьяне Лариной должным образом.
– Дней суровых! – смешливо поддакнул Сидоркин.
Глава 4
До булочной я не дошла, потому что во дворе меня перехватила Ирка. Она ожидала моего выхода, сидя в машине и злобно обгрызая твердый шоколадный батончик. Глубоко погруженная в мечты о чаепитии со свежей сдобой, я бы пробежала мимо подружкиной «шестерки», но Ирка опустила передо мной импровизированный шлагбаум, высунув руку с батончиком в окошко.
– Это мне? – приятно удивилась я, увидев шоколадку.
Сладкоежка Ирка поспешно втянула руку обратно, однако ей все-таки хватило совести признаться, что батончик у нее не единственный. Я в этом и не сомневалась: у подружки всегда при себе не меньше конфет, чем у запасливого солдата патронов.
Я села в машину, открыла «бардачок» и выбрала себе пузатенький «Киндер-сюрприз».
– Не подавись, – предупредила Ирка.
Я подумала, что она упрекает меня в жадности, но подружка просто проявила заботу.
– В этих шоколадных яйцах коварно прячут всякую мелкую несъедобную фигню, – недовольно объяснила она. – Я чуть не подавилась пластмассовым шариком, в котором сидел маленький уродливый крокодильчик!
– Зачем же ты их покупаешь? – спросила я, осторожно вынимая из яйца несъедобную начинку. – Смотри-ка, а мне бегемотик попался! И не уродливый, симпатичный!
– Зачем я их купила? – Ирка почесала в затылке. – Подсознательно, наверное. Это же детское лакомство, а меня какой-то пацаненок уже второй день преследует.
– Тебя преследует пацаненок? – Я с новым интересом оглядела подружку.
Выглядела она прекрасно, на все сто. Я имею в виду сто килограммов, потому что именно таков Иркин идеальный вес. Она «тянет» на центнер, но это звучит не очень приятно только на слух. На глаз Ирка настоящая красотка роскошных форм. Однако представить себе, что за ней ухлестывает какой-то пацаненок, я затруднялась. Очень молодые люди редко бывают ценителями крупных форм.
– Не в том смысле преследует, – поймав мой оценивающий взгляд, подружка отрицательно помотала рыжекудрой головой. – Он звонит мне на мобильник и жалобно хнычет: «Тетенька, я перепутал номер и положил на ваш счет сто рублей, верните их, пожалуйста!»
– Сами мы не местные, от поезда отстали, голодаем и скитаемся, подайте сколько не жалко! – подхватила я, уловив интонацию и кстати вспомнив сольный номер лейтенанта Белова. – А тебе жалко вернуть ребенку стольник, что ли?
– Не жалко, – возразила Ирка. – Только на мой счет никаких ста рублей не поступало, я проверяла. И номер, с которого звонит пацан, на мой совсем не похож, так что перепутать их невозможно. Видимо, у мальчика с памятью не по возрасту плохо, и он свои сто рублей не себе или не мне, а кому-то третьему запулил.
– Пошли его разбираться с оператором, – посоветовала я.
– Посылала, – кивнула Ирка. – А меня в ответ тоже послали, совсем не по-детски! Короче, за два дня маленький грубиян звонил мне уже двенадцать раз, и я на эти разговоры уже гораздо больше того стольника потратила! Вот скажи, что мне делать?
– Да отдай ты ему эти сто рублей, и пусть отвяжется! – я пожала плечами.
– Легко сказать – отдай! Видишь, какая ненадежная система, платежи идут черт знает куда! Я положу ему на счет стольник, денежки опять ухнут мимо, и тогда этот желторотый склеротик меня просто заклюет! Я и так уже вздрагиваю всякий раз, когда мобильник звонит.
Тут упомянутый аппарат, словно подслушав Иркины речи, злорадно затрезвонил, и подружка, как и обещала, крупно вздрогнула.
– Ну вот! Опять он! – посмотрев на входящий номер, в отчаянии воскликнула она.
– Дай мне! – Я решительно забрала у нее трубку и приложила ее к уху: – Алло?
– Тетенька, верните мне мои сто рублей! – заканючил шепелявый и картавый детский голос.
Дефектов речи у пацана было столько, что хватило бы на троих. Я подумала, может, эти сто рублей для него и впрямь очень важны? Может, ему на логопеда не хватает?
– Мальчик, слушай меня внимательно! – твердым голосом педагога со стажем сказала я. – Приезжай сегодня на угол Западной и Зеленой, найдешь офис фирмы «Наше семя» и спросишь Ирину Иннокентьевну. Она даст тебе сто рублей. Наличные возьмешь, надеюсь?
– Запросто! – обрадовался пацан. – Уже можно ехать?
– Давай через час, – попросила я, прикинув, как скоро Ирка доберется до своего офиса.
Я выключила трубку, вернула ее подружке и сказала:
– Вот и вся проблема!
Тут я вспомнила, как ловко решила поутру частную проблему Сереги Лазарчука, и гордо добавила:
– Знаешь, с юными склеротиками разбираться даже легче, чем с возрастными.
– Ты это о ком? – заинтересовалась повеселевшая подруга.
– Поехали пообедаем где-нибудь, и я расскажу тебе один анекдот, – пообещала я. – Только это страшная тайна Сереги Лазарчука, так что ты пообещай молчать.
– Чтоб я сдохла! – жарко выдохнула Ирка и перекрестилась недоеденным батончиком.
Мы поехали в кафе, устроились за столиком на веранде с видом на искусственное озеро с декоративным водопадом, и под шум струй я рассказала Ирке драматическую историю короткой любви Сергея Лазарчука и Татьяны Лариной. Подружка смеялась и фыркала, разбрызгивая окрошку, а потом сказала:
– Зря ты отшила влюбленную бабушку. Может, это была Серегина судьба? Легкомысленные чувствительные девушки у него как-то не задерживаются, а старушка наверняка терпелива и мудра, так что вполне могла прижиться.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.