Святой папочка

– Пойдем, я покажу тебе монастырь, – предложила я не то чтобы смущаясь, но чувствуя себя по-новому.

Вид монастыря, похоже, его немного смутил.

– Я думал, он похож на монастырь из фильма «Действуй, сестра!», – сказал он, прищурившись. – Что монашки тут днем поют, а по ночам устраивают девичники. А это дом как дом.

Возможно, именно этот мысленный образ монастыря, рвущегося в небеса своими башнями и гаргульями, вынудил его думать, что меня тут держат взаперти и не позволяют выйти на улицу, хотя я лично никогда не говорила ему ничего подобного. Мы на цыпочках поднялись наверх, в мою маленькую спартанскую комнатенку. Когда мы поцеловались, казалось, будто столкнулись две птичьи клетки – наверное, потому что мы постоянно цокались зубами. Мы тихо посмеялись друг другу в губы и снова выбрались из дома – пройтись по округе. Заговор накрыл нас как зонт – непроницаемый, большой, как раз для двоих.

Час спустя мы собрались в гостиной. Отец сидел в парчовом кресле, украшенном такой богатой вышивкой, что оно сделало бы честь и Королю-Солнцу. Ради такого случая он принял свою самую величественную и внушающую страх позу и так широко раздвинул ноги, что между ними поместились бы врата в другое измерение. Бессознательно, Джейсон сел в ту же позу. Если бы кто поглядел на ситуацию с высоты птичьего полета, наверняка бы решил, что у них соревнование по приседанию.

Мы с мамой разместились на диване, прижавшись друг к дружке мягкими плечами, и наблюдали за допросом. Моя матушка питала особое доверие к высоким мужчинам, а в Джейсоне было добрых шесть футов, плюс два дюйма густых волос, как у типичного миллениала, так что она больше не думала, что он может оказаться убийцей.

– Он кажется таким… спокойным, – вполголоса сказала она. – Может, даже слишком спокойным.

И в самом деле, его глаза напоминали лотерейные шарики, плавающие в потоках воздуха, а сам он источал странную умиротворенность трипующей психоактивной жабы. Никаких лишний движений, дыхание, похожее на спокойные волны музыки в стиле нью-эйдж. Он напоминал генератор покоя, покрывавший все в радиусе шести футов вокруг. Никогда еще я не была настолько заинтригована.

– Может, он болен, тебе так не кажется? – спросила меня мама, и мы с ней дружно повернулись в его сторону. Отец спрашивал Джейсона, чем он собирается заниматься по жизни, а тот, судя по виду отца, говорил, что он – царь ящериц, каждую ночь спит в пирамиде, а в свободное время медитирует, подсчитывая крупинки песка во Вселенной.

– Наверное, ему просто стоит выпить холодного чая, – сказала я.

– А еще лучше поесть как следует, – добавила мама, убежденная в том, что если натолкать людей едой под завязку, у них отпадет всякое желание ругаться. – Давайте пойдем в «Дон Пабло», там и поговорим. Можем перенести наш семейный совет туда.

«Дон Пабло» был псевдомексиканским ресторанчиком, который страшно гордился своей суперострой едой. Зачем есть чуть-чуть остренькое блюдо, если может сделать такое, от которого у вас во рту откроется геенна огненная, полная орущих грешников?

– Грэг? Не хочешь пойти в «Дон Пабло»?

От такого предложения папино лицо просияло, но тут же вновь насторожилось. А вдруг мама коварством и едой пытается убедить его принять этого засранца под свою крышу? Ну нет, женщина, не на того напала.

– Тогда позвольте я… приготовлюсь… к ужину, – хитро бросил он и ушел, а когда вновь спустился по лестнице, мы увидели, что из его штанов торчит пистолет.

Мы сели в машину и поехали по Ривер-роуд.

– Пристегни-ка ремень, Грэг, – машинально бросила мама – очередная граната в войне, которая тянулась на протяжении всего их брака. Папа в жизни ни разу добровольно не пристегнул ремень безопасности. Сама идея «безопасности» казалась ему нелепой. Зачем ему такие предосторожности, он что, девчонка сопливая? Или хрупкая дамочка? А может, он беременный? А вот взять хотя бы Джона Уэйна, Клинта Иствуда и могучего волосатого Самсона из Библии – они навряд ли пристегивались ремнями безопасности. А если бы и пришлось, то они скорее оторвали бы чью-то руку и ею бы пристегнулись.

– Нет! – рявкнул он. Как и всякий человек, любящий себя побаловать и жадный до разного рода удовольствий, он обожал исторгать громогласное «Нет!» в ответ на просьбы других людей.

– Но если мы попадем в аварию, ты вылетишь лбом в окно и на завтра твои дети проснутся сиротами!

– Ну это уже будут не мои проблемы, – негромко усмехнулся он.

«Это будут не мои проблемы» – одна из его любимых искрометных фразочек наравне с «Что это значит, бледнолицый?» Он сыпал ими примерно дюжину раз на дню по самым разными поводам, и они никогда не теряли своей свежести.

Он выждал минутку, смакуя свою победу в битве из-за ремня безопасности, а затем вдруг обернулся и пронзил взглядом Джейсона.

– Выкинешь в «Дон Пабло» какой фортель – и будешь иметь дело со мной! – рявкнул он и похлопал по пистолету. Не знаю, почему именно в тот момент я решила сообщить ему о наших истинных намерениях. Возможно, мной двигал тот же инстинкт, который однажды подбил меня швырнуть зажженную петарду прямо в лицо моей сестре Мэри и крикнуть: «С ДОРОГИ!» Это не черт за язык дернул, нет. Это скорее был неконтролируемый панический импульс.

Я спросила свое тело, хватит ли ему храбрости. Ответ был «нет», но я все равно решилась. Набрала полную грудь воздуха, выпрямилась на сидении.

– Мама, папа, я должна вам кое-что сказать. Я уезжаю в Колорадо вместе с Джейсоном.

– ДА НИ ЗА ЧТО! – громыхнул отец, громче, чем когда бы то ни было. Причин не пускать меня было столько, что и не сосчитать. Для начала, там же сплошь одни хиппи! Мать молчала. Только на мгновение смежила веки – должно быть ей было видение, как через десять лет Колорадо легализует марихуану.

– Колорадо? – повторила она. – Но где вы будете жить?

– А, ну с моими соседями, – ответил Джейсон, – у нас дом в Форт-Коллинзе.

Единственное, что я знала про этих ребят – так это то, что они жарили стейки каждый день и играли в ужасной группе под названием «Бачок унитаза». Они перебрали целую кучу разных названий, но в итоге все сошлись на мнении, что «Бачок» – самое лучшее, прямо то, что надо. А поскольку мы только-только вышли из золотой эры великих туалетных групп, меня такое название нисколечко не смутило. Если бы отец узнал о том, что они каждый день жарят стейки – моментально переметнулся бы на их сторону, признав их благородными и приятными мужчинами, прямо-таки с пылу с жару из пещеры. Но он не дал мне возможности рассказать ему об этом.

– Никуда ты не поедешь! – возмущался он. – В мое время люди женились, а не ехали через полстраны, чтобы жить во грехе!

– А! – включился Джейсон, заметив лазейку. – Об этом не волнуйтесь, Мистер… Отец.

Я на секунду испугалась, что он сейчас запаникует и назовет его «Ваше Святейшество».

– Если вас это беспокоит, то знайте, что я уже сделал предложение вашей дочери. На парковке у продуктового.

– У «Крогера», – вставила я, так как это был самый семейный и приличный из всех продуктовых в округе.

И кстати – мы не солгали.

Когда мы катались по округе в течение отведенного нам часа, Джейсона вдруг настигла длань неминуемой судьбы, и он свернул на ближайшую парковку. Скрючил свои шесть футов на коврике у водительского сиденья в попытке встать на одно колено, уставился на меня, как влюбленный Квазимодо, и предложил выйти за него замуж.

Эта информация должна была повлиять на родителей и вынудить их принять мое решение, но почему-то не повлияла.

– Разворачивай этот драндулет! – взревел отец теперь уже на мать, стреляя словами, как из пулемета. – Если мы сейчас приедем в «Дон Пабло», я не знаю, что сделаю!

Наверное, для начала он убил бы самого Дона Пабло – просто чтобы дать выход чувствам.

Мама развернула машину.

После такого нам троим не очень-то хотелось есть, но мы все равно пошли в ресторан. «Дон Пабло» располагался в большой переоборудованной фабрике, поэтому смутно напоминал ночной клуб, и у людей, приходивших туда, складывалось совершенно ложное представление о Мексике. Искусственный кактус в углу беспомощно тянул вверх свои хилые ручки – будто и его мой отец держал на прицеле пушки. Матушка еще не дошла до того состояния, в котором коктейль «Маргарита» кажется ей универсальным лекарством от стресса и невзгод, поэтому выпила так много мексиканского чая со льдом, что к тому моменту, как нам принесли еду, превратилась в ходячий маракас. Джейсон в ужасе пялился на свою фахиту с говядиной, которая еще совсем недавно скакала по равнинам Запада, прекрасна и горда.

Позже, когда мы вернулись домой, отец надел свои самые прозрачные боксеры, чтобы показать нам, как он зол. И налил себе ирландский сливочный ликер «Бейлис» в крошечный хрустальный бокальчик, чтобы мы поняли, что у него разбито сердце.

Не могу не упомянуть о том, какими крошечными глоточками он его цедил! Отец напоминал гигантского домового, пьющего капли росы. Он собирал губы в куриную попку и с громким «с-с-с-сюп» вбирал в рот самую маленькую капельку «Бейлиса», какую только можно себе представить. Слава Богу, Грэг Локвуд никогда не был пьяницей, хотя на своем собственном мальчишнике наклюкался так, что на следующий день чуть не заснул, стоя у алтаря в своей матросской форме, прямо посреди церемонии венчания. Возможно, это стало для него уроком.

Я вовсе не пытаюсь преуменьшить его шок. Он сразу понял то, что до меня тогда еще не дошло: я собиралась сбежать из дома. Я никогда не проявляла особого интереса к драме, так что мне лишь предстояло узнать, что я сама стала ее участницей: что вскоре я увижу стремительное развитие сюжета, несколько неожиданных поворотов и наконец кульминацию. Что будет конфликт, и месть, и развязка. И самое главное – я пойму, что я и есть та сила, которая толкает действие вперед. Это не пейзаж проносился мимо, это я неслась вперед, не разбирая дороги.

Джейсон поднялся по главной лестнице – решил с ним поговорить. Отца он нашел сидящим в тишине, практически голышом, в окружении разобранного оружия – тот напоминал немного спятившего боевика. Все это произошло как раз в разгар папиного увлечения оружием, когда он заставлял всю семью ходить в тир и соревноваться друг с дружкой в меткости. И всякий раз, когда он сталкивался с неприятными ему людьми, он принимался демонстративно чистить оружие у них на глазах. Одна часть меня находила эту привычку просто ужасной, но другая уважала его склонность к возвышенному драматизму. Если хочешь отпугнуть какого-то слизняка из интернета, который пытается моногамно покуситься на твою дочь, что может быть лучше, чем заманить его в свою комнату и собрать у него под носом смертоносный пазл?

– Твой отец явно переборщил с ликером, – шепнул мне Джейсон, когда вернулся назад. – И ликер очевидно ударил ему в голову. Как думаешь, он не попытается меня пристрелить?

– А ты случайно не упоминал при нем, что ты пацифист, интеллигент или что тебе нравится абстрактное искусство?

– Хм-м-м-м… Вроде бы нет.

Какое вкусное у него получилось «хм-м» – как будто он смаковал сам акт размышления и находил его просто восхитительным. Плохой знак. Если он и перед отцом выкидывал такие вот «хм-м», тот, скорее всего, уже передергивает затвор. Мы решили смыться этой же ночью – так, чисто на всякий случай.

Мы уже возвращались к монастырю рука об руку, когда солнце начало подрумянивать закатные облака.

– О боже, – вздрогнул Джейсон, увидев нашу реку, – выглядит так, будто именно здесь изобрели грязь.

– Если присмотреться, можно разглядеть трехглазых рыбок, – кивнула я. Если к шестидесяти у меня в голове образуется опухоль, мы оба будем знать, почему. Жизнь в окружении прекрасного пейзажа – такая же роскошь, как полки, забитые книгами, уроки музыки и поездки в музеи по выходным. Это бескрайние зеленые лужайки банкнот.

Солнце далеко на западе напоминало зловещую жемчужину. Лысоватый хилый лесок, окружавший монастырь, до крови расчесал небо своими корявыми ветками. Мой пейзаж тоже был ничего – но от такой красоты обычно рождаются мутанты. Мне снова вспомнились слова сестры: «Да это у нас не все дома. Если парня назвали Джейсон, он скорее всего в полном порядке».

Он насвистывал что-то, и свист у него получался объемным и тягучим – как пение скрипки. Глубина и простор жили в Джейсоне, как во мне жил мой монастырь. Перед его взглядом будто простирались далекие дали. Он посмотрел на тупые квадратные тела нефтяных цистерн и снова повернулся ко мне:

– Они похожи на холмы.

– Ты действительно решила уехать? – спросила мама. Машина была уже забита под завязку, а отца все не было. Мама протянула руку в окно пассажирского сидения и сунула мне в руку деньги. Насколько я понимаю, моя мать принадлежит к числу тех женщин, которые всегда пытаются всучить тебе денежку. Окончательность и бесповоротность моего решения, похоже, в конце концов перетянули ее на мою сторону.

Я сказала ей, что да, действительно. Как же хорошо у меня выходят концовки, подумала тогда я. Всякий раз удается как-нибудь эдак закрутить – хитро и неожиданно. Годные концовки выскакивали из-под кончика моего карандаша, как букеты – из рукава фокусника. Чистая магия! Шелк, дым и зеркала. Ни одна из них не была выстраданной.

– Пожалуйста, будь осторожна, – сказала мама, и уголки ее рта опустились вниз, прямо как у клоуна, известного на весь мир способностью превращать свое лицо в маску человеческой трагедии. Матушка знала обо мне все самое важное. Что я предпочитаю есть маленькой столовой ложкой, а не обычной. Что я мастерски нахожу всякие вещицы на улице, потому что всегда хожу, приклеившись взглядом к земле под ногами. Что я хотела стать волшебницей, жить в скорлупе и играть на золотой арфе. Что я построила у себя в голове дом где-то далеко-далеко отсюда. И при этом мне все равно казалось неправдоподобным, что это она и ее страдания произвели меня на свет.

Я чувствовала, что со мной все будет хорошо. Там мне будет лучше. Там я стану свободной.

– Все взяли? Уверены? – спросила она, когда Джейсон завел мотор. Он улыбнулся и кивнул на стопки моих книг, громоздящиеся на заднем сидении. Мы проехали мимо биллборда, на котором было написано «Господь отвечает лишь на те сообщения, которые Ему отправляют, стоя на коленях», и поехали прочь – от церкви, приходского дома, монастыря, моей душной комнатки наверху, от непонятно как, зачем и откуда взявшейся 400-килограммовой фигуры гориллы во дворе у соседей. Все привычное стремительно уменьшалось в зеркале заднего вида – и я провожала это взглядом. Одна за другой на небе зажигались