Дочь снегов

Нельзя отрицать, он умеет обращаться с женщинами. Стоит только ему свистнуть, и они бегут за ним, как собаки. У него на этот счет удивительный дар. Там была одна очень подлая и красивая индианка. Я в жизни не встречал красивей, разве только Бэллу. Так вот, я думаю, он свистнул ей, так как он замешкался в лагере дольше, чем было нужно. Питая пристрастие к бабам…

– Довольно, мистер Бишоп, – прервал его председатель. Он отказался от безрезультатного наблюдения за каменным лицом Фроны и перевел взгляд на ее руку, которая, нервно подергиваясь, выдавала то, что скрывало лицо. – Довольно, мистер Бишоп. С нас хватит индианок.

– Подождите, дайте ему кончить показание, – мягко сказала Фрона. – Оно, по-видимому, очень существенно.

– А вы знаете, что я собираюсь сказать? – запальчиво спросил Дэл председателя. – Не знаете? Ну так заткнитесь! Я хочу сообщить дополнительные сведения.

Билл Браун вскочил с места, чтобы предотвратить стычку, но председатель сдержался, и Бишоп продолжал:

– Я давно бы покончил с ухаживаниями за индианками и тому подобным, если бы вы не прерывали меня. Как я уже говорил, он имел против меня зуб, и не успел я опомниться, как он треснул меня прикладом по голове, усадил индианку в лодку и был таков. Вы все знаете, что представляли собой берега Юкона в восемьдесят четвертом году. И вот я остался один-одинешенек, без снаряжения, за тысячи миль от человеческого жилья. Я благополучно выбрался оттуда, не стоит рассказывать, как именно, и он также. Вы все слышали о его приключениях в Сибири. Так вот. – Дэл сделал многозначительную паузу. – Я случайно кое-что знаю об этом.

Он сунул руку в обширный карман своей клетчатой куртки и извлек оттуда грязную книжку в кожаном переплете, очень старую на вид.

– Я получил это от старухи Пита Уипла, Уипла из Эльдорадо. Это имеет отношение к ее двоюродному деду или прадеду, уж я не знаю, к которому из них. И если здесь кто-нибудь умеет читать по-русски, то мы узнаем подробности этого путешествия по Сибири. Но так как здесь никто не может…

– Курбертен! Он может ее прочесть! – крикнул кто-то в толпе.

Все расступились, давая дорогу упиравшемуся французу, которого, несмотря на протесты, насильно подтолкнули вперед.

– Знаете русский язык? – спросил его Дэл.

– Да, но из рук вон плохо, – смущенно ответил Курбертен. – Я его знал очень давно, а теперь забыл.

– Валяйте! Мы критиковать не станем.

– Нет, но…

– Читайте! – скомандовал председатель.

Дэл сунул ему в руки книгу, открытую на пожелтевшем заглавном листе.

– Я черт знает как давно хотел поймать парня вроде вас! – восторженно заявил он барону. – Так что теперь, когда вы мне попались, вам от меня не отделаться. Жарьте!

Курбертен начал, запинаясь:

– Дневник отца Яконского, заключающий в себе краткое описание его жизни в монастыре бенедиктинцев в Обдорске и подробное изложение его чудесных приключений в Восточной Сибири среди Людей Оленя.

Барон поднял глаза, ожидая дальнейших инструкций.

– Скажите, когда это было напечатано? – спросил его Дэл.

– В Варшаве, в тысяча восемьсот седьмом году.

Рудокоп с торжеством оглядел собрание.

– Вы слышали? Не упускайте этого из виду! Тысяча восемьсот седьмой год. Запомните!

Барон открыл первую страницу:

– Это следует приписать Тамерлану, – начал он, бессознательно придавая переводу знакомый оборот речи.

При первых его словах Фрона побледнела и уже больше не могла оправиться за все время чтения. Один раз она украдкой взглянула на отца и обрадовалась, увидев, что он смотрит прямо перед собой: она чувствовала, что не в силах сейчас встретиться с ним глазами. На Сент-Винсента она не обращала никакого внимания, хотя знала, что он внимательно наблюдает за ней. Он видел только ее бледное лицо, совершенно лишенное выражения.

– Когда Тамерлан прошел с огнем и мечом по Восточной Азии, – медленно читал Курбертен, – государства рушились, города сметались с лица земли, и племена рассеивались, как… как… звездная пыль. Спасаясь от победителей… нет… нет, от разнузданности победителей, эти беглецы забрались в самую глубь Сибири, распространяясь к северу и востоку и оседая на берегах полярного бассейна цепью монгольских племен.

– Переверните несколько страниц, – посоветовал Билл Браун, – и читайте отдельные отрывки. Мы не можем просидеть над этим до утра.

Курбертен так и сделал.

– Прибрежные жители из племени эскимосов по природе своей безобидны и жизнерадостны. Они называют себя укилионами, или Людьми Моря. Я купил у них собак и провизию. Они подвластны чоу-чуэнам, живущим внутри страны, которые известны под именем Людей Оленя. Чоу-чуэны – злобное и дикое племя. Когда я отдалился от берега, они напали на меня, отобрали все мое имущество и обратили меня в рабство. – Он перелистал несколько страниц. – Я добился того, что мне разрешили участвовать в собрании вождей, но это не приблизило меня к свободе. Они так ценили мою мудрость, что ни за что не хотели расстаться со мной… Старый Пи-Юн был великим вождем. Было решено, что я женюсь на его дочери Ильсвунге. Эта Ильсвунга была грязным существом. Она никогда не мылась и отличалась дурным нравом… Я женился на Ильсвунге, но она лишь называлась моей женой. Она пожаловалась на это своему отцу, старому Пи-Юну, и он страшно разгневался. Между племенами начался раздор. Но в конце концов я стал еще могущественнее, чем был прежде, благодаря моей изворотливости и находчивости. И Ильсвунга больше не жаловалась, потому что я научил ее раскладывать пасьянс и еще многим другим вещам.

– Довольно? – спросил Курбертен.

– Да, достаточно, – ответил Билл Браун. – Но подождите минуту. Будьте любезны, назовите еще раз год издания книги.

– Тысяча восемьсот седьмой, Варшава.

– Постойте, барон, – сказал Дэл Бишоп. – Теперь, когда вы стоите перед судом в качестве свидетеля, мне нужно вам задать еще вопрос. – Он обернулся к собранию: – Джентльмены, вы все кое-что слышали о приключениях подсудимого в Сибири. Вы, наверное, заметили их поразительное сходство с тем, что описал отец Яконский около ста лет тому назад. И вы решили, что тут имеет место полное заимствование. Но я докажу вам, что здесь не только заимствование. Подсудимый бросил меня на Оленьей Реке в восемьдесят восьмом году. Осенью этого же года он был в Сент-Майкле на пути в Сибирь. В восемьдесят девятом и девяностом годах он, по его словам, переживал разные чудеса в Сибири. В девяносто первом году он вернулся и строил из себя героя-победителя во Фриско[2]. Теперь посмотрим, не поможет ли нам француз.

– Вы были в Японии? – спросил Дэл.

Курбертен, следивший за датами, сделав быстрый подсчет в уме, не сумел скрыть своего удивления. Он умоляюще посмотрел на Фрону, но она ничем не помогла ему.

– Да, – сказал он наконец.

– Вы там встречали подсудимого?

– Да.

– В каком году это было?

Все подались вперед, чтобы услышать ответ.

– В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, – неохотно сказал барон.

– Но как же это может быть, барон? – спросил Дэл, прикидываясь простачком. – Ведь подсудимый был в это время в Сибири.

Курбертен пожал плечами, как бы говоря, что это его не касается, и сошел со свидетельского места.

Неожиданно был объявлен перерыв на несколько минут, во время которого старатели перешептывались и покачивали головами.

– Все это ложь. – Сент-Винсент наклонился к самому уху Фроны, но она не слушала его. – Обстоятельства против меня, но я могу все это объяснить.

Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Председатель предложил Сент-Винсенту занять его место. Фрона обернулась к отцу, и глаза ее наполнились слезами, когда он коснулся ее руки.

– Может быть, ты хочешь бросить все это дело? – спросил он после минутного колебания.

Она покачала головой. Сент-Винсент начал говорить. Это была та же история, которую он рассказывал ей, но несколько дополненная; и она нисколько не противоречила показаниям Ла-Флитча и Джона. Он признал случай с чаном, вызванный, по его словам, простым актом вежливости с его стороны и бессмысленным гневом Джона Борга. Он признал, что Бэлла была убита из его револьвера, но заявил, что этот револьвер был взят у него Боргом несколько дней тому назад и не возвращен. Что касается обвинения Бэллы, то тут он ничего не может сказать. Он не в силах понять, почему она решилась умереть с ложью на устах. Он никогда ничем не вызывал ее неудовольствия, даже в мелочах, и не может объяснить ее ложь местью. Что же касается показаний Бишопа, то он не желает их обсуждать. Это сплошная клевета, ловко разбавленная правдой. Этот человек действительно поехал с ним на Аляску в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, но его версия относительно происшествий, имевших там место, является беспардонным вымыслом. Что касается барона, то здесь произошла маленькая ошибка в числах, только и всего.

Допрашивая его, Билл Браун обнаружил неожиданный факт. По словам подсудимого, он отчаянно боролся с таинственными незнакомцами. «Если это действительно так, – спросил Браун, – то чем вы объясняете тот факт, что вы вышли из драки совершенно невредимым? При осмотре тела Борга было обнаружено множество ушибов и ссадин. Как же вы во время такой потасовки остались целы?»

Сент-Винсент не мог этого объяснить, но сознался, что чувствует ломоту и боль во всем теле. Кроме того, не в этом вовсе дело. Факт тот, что он не убивал ни Борга, ни его жены, он это твердо знает.

Фрона обратилась к собранию с прочувствованной речью, где прежде всего напомнила о неприкосновенности человеческой жизни и связанной с риском опасности косвенных улик, а также о правах обвиняемого в тех случаях, когда возникает сомнение. Затем она рассмотрела показания, отбрасывая все лишнее и стараясь придерживаться голых фактов. Она решительно отрицала, что причина убийства обнаружена. А если это так, то использование связанных с ним улик является оскорбительным для умственных способностей присутствующих. Но она достаточно верит в их человечность и проницательность, чтобы знать, что такие мелочи не повлияют на их решение.

С другой стороны, разбираясь в отдельных пунктах обвинения, она отрицает, что близость между Сент-Винсентом и Бэллой является доказанной; точно так же не доказано, что Сент-Винсент делал попытки к какому-либо сближению. Если судить беспристрастно, то инцидент с чаном – единственная улика, на которую ссылались свидетели обвинения, – был только смешным эпизодом, доказывающим, как простая любезность джентльмена может быть ложно истолкована бешеным дикарем мужем. Она полагается на здравый смысл присутствующих. Дураков тут нет.

Здесь пытались утверждать, что у подсудимого дурной нрав. Ей не приходится доказывать это в отношении Борга. Всем известны его страшные припадки гнева. Его вспыльчивость вошла в поговорку в округе; она оттолкнула от него друзей и создала много врагов. Поэтому весьма вероятно, что незнакомцы в масках и были из числа их. Не так ли? Какими мотивами руководствовались эти люди, она не может сказать; она предоставляет судьям решать, могут ли найтись во всей Аляске двое людей, которым Джон Борг насолил так, что у них могла возникнуть мысль об убийстве.

Свидетели заявили, что следов этих двух людей они не нашли нигде. Но они не упомянули о том, что следов Сент-Винсента, Пьера Ла-Флитча и Джона Шведа тоже не оказалось. Да это и было бы излишне. Все и так знают, что нигде не сохранилось следов Сент-Винсента, когда он выбежал из хижины на дорогу и вернулся с Ла-Флитчем и другим человеком, потому что на утрамбованной тропинке мягкие мокасины не делают отпечатка. Если бы лед не спустился вниз по течению, то убийцы точно так же не оставили бы на нем своих следов.

При этих словах Ла-Флитч одобрительно кивнул головой, и она продолжала:

– Обвинение построено на том, что у Сент-Винсента были руки в крови. Если бы в ту минуту осмотрели мокасины на ногах мистера Ла-Флитча, то на них также оказалась бы кровь. Это, однако, не говорит о том, что он замешан в пролитии крови.

Мистер Браун обратил внимание на то, что подсудимый в жестокой схватке не получил ни одной ссадины или царапины. Она благодарит его за это. Осмотр тела Джона Борга доказал, что ему были нанесены тяжелые повреждения. Он был крупнее, сильнее, тяжелее Сент-Винсента. Если Сент-Винсент действительно совершил убийство и вследствие этого, естественно, принимал участие в тяжелой борьбе, изувечившей Джона Борга, то как же он вышел из нее невредимым? Этот факт заслуживает серьезного внимания.

Возникает второй вопрос: зачем он побежал вниз по дороге? Совершенно невероятно, чтобы он, совершив убийство, побежал бы, не одеваясь и не приготовившись к бегству, по направлению к другим хижинам. С другой стороны, легко предположить, что он стал преследовать настоящих убийц и, измученный, запыхавшийся и, разумеется, возбужденный, помчался в темноте прямо вниз по дороге.

Все ее выводы были строго последовательны; когда она кончила, ее проводили дружными аплодисментами. Тем не менее она была недовольна и даже оскорблена, так как понимала, что это относится скорее к ней лично, чем к ее делу и к потраченному ею труду.

Билл Браун, как стряпчий по темным делам, всегда прислушивался к разговорам в толпе, извлекая даже пользу для себя, в противном же случае он искусно прибегал к собственному авторитету. В этом ему сильно помогал прирожденный юмор. Он быстро покончил с таинственными незнакомцами в масках, назвав их мифическими фигурами.

Они не могли покинуть остров. Состояние льда за три или четыре часа до вскрытия не разрешило бы этого. Подсудимый не обвиняет никого из жителей острова, потому что они все, кроме него самого, могут доказать свое алиби. Возможно, что подсудимый был сильно возбужден, когда бежал по дороге, где столкнулся с Ла-Флитчем и Джоном Шведом. Хотя, казалось бы, можно предположить, что он привык к подобным передрягам за время своего путешествия по Сибири. Но это несущественно; факты говорят, что он, несомненно, был в состоянии ненормального, даже истерического возбуждения. А убийца в таких случаях не думает о том, куда бежит. Подобное происходило не раз. Преступники часто сами спешат навстречу возмездию.

Коснувшись вопроса об отношениях между Боргом, Бэллой и Сент-Винсентом, он ловко сыграл на инстинктивном предубеждении своих слушателей и на время перешел от прозаических рассуждений к всемогущим сентиментальным общим местам. Он признал, что косвенные улики никогда не дают неопровержимых доказательств. Но этого от них не требуется. Они только не должны оставлять места сомнениям. Вот все, что от них требуется. Он докажет, что эта цель достигнута, еще раз пересмотрев показания.

– И наконец, – сказал он, – вы не можете не учитывать последних слов Бэллы. Мы ничего не знали непосредственно. Мы нащупывали путь в темноте, цеплялись за мелочи, стараясь представить себе всю картину. Но, джентльмены, – он сделал паузу, посмотрев на лица слушателей, – Бэлла знала правду. И это не косвенная улика. Тяжело и прерывисто дыша, обливаясь кровью и глядя перед собой остекленелым взором, она сказала правду. На пороге вечной ночи, издавая предсмертные хрипы, она чуть приподнялась и, указав дрожащим пальцем на подсудимого, произнесла: «Он, он, он! Сент-Винча, он это сделал».

Палец Билла Брауна все еще был нацелен на Сент-Винсента, когда последний, пошатываясь, встал. Его лицо казалось серым и постаревшим. Он оглядывался кругом, не в силах заговорить. «Трус! Трус!» – шептали кругом достаточно громко, чтобы он мог расслышать. Он несколько раз провел языком по сухим губам, пытаясь вымолвить хоть слово.

– Как я уже сказал, – удалось ему наконец прохрипеть, – я невиновен. Клянусь богом, я невиновен! – С трудом соображая, он уставился на Джона Шведа. – Я невиновен. Я… я невиновен… невиновен…

Казалось, он был погружен в какое-то глубокое раздумье, в котором Джон Швед играл немаловажную роль. И когда Фрона схватила его за руку и мягко заставила сесть, в толпе кто-то закричал:

– Тайное голосование!

Но Билл Браун моментально вскочил на ноги.

– Нет! Я говорю, нет!.. Открытое голосование! Мы мужчины и не должны бояться своего мнения.

Его заявление было встречено хором сочувственных голосов, и открытое голосование началось. Друг за другом вызванные по имени люди говорили всего одно слово: «Виновен».

Барон Курбертен протиснулся вперед и пошептался с Фроной. Она кивнула головой и улыбнулась, и он, вернувшись назад, занял место у дверей. Когда пришла его очередь, он сказал: «Нет, невиновен», – так же, как Фрона и Джекоб Уэлз. Пьер Ла-Флитч поколебался с минуту, пристально посмотрел на Фрону и Сент-Винсента, затем сказал своим мелодичным, словно флейта, голосом: «Виновен».

Когда председатель встал, Джекоб Уэлз точно случайно подошел к противоположному концу стола и прислонился к печке. Курбертен, внимательно следивший за всем, откатил от стены бочонок из-под солонины и встал на него.

Председатель откашлялся и ударил молотком по столу, призывая к порядку.

– Джентльмены! – объявил он. – Подсудимый…

– Руки вверх! – властно скомандовал Джекоб Уэлз, и за ним моментально последовал пронзительный крик Курбертена:

– Руки вверх, джентльмены!..

Они держали толпу под прицелом своих револьверов. Все подняли руки. Председатель последовал общему примеру, все еще крепко держа молоток. Не было никакой паники. Каждый остался стоять или сидеть в том положении, в каком его застигло приказание. Взгляды присутствовавших, перебегая с одной фигуры на другую, неизменно возвращались к Джекобу Уэлзу.

Сент-Винсент сидел как оглушенный. Фрона сунула ему в руку револьвер, но его ослабевшие пальцы отказывались повиноваться.

– Идем, Грегори! – молила она. – Скорее! Корлисс ждет с лодкой. Идем!

Фрона расшевелила его, и он с усилием взял оружие. Тогда она стала толкать и трясти его, точно человека, охваченного тяжелым сном, пока ей не удалось поставить его на ноги. Его лицо было мертвенно-бледно, а взгляд как у лунатика, и весь он, казалось, находился в состоянии полной беспомощности. Все еще поддерживая его, она отступила на шаг, чтобы дать ему возможность пройти вперед. Он попытался это сделать; колени его дрожали. Кругом не было слышно ни звука, кроме тяжелого дыхания толпы людей. Кто-то откашлялся. Этот звук нарушил тишину, и глаза всех укоризненно обратились на виновника шума. Последний смутился и стал неловко переминаться с ноги на ногу. Затем снова воцарилось молчание, прерываемое тяжелым дыханием.

Сент-Винсент сделал еще шаг вперед, но его пальцы разжались, и револьвер с грохотом упал на пол. Он даже не пытался поднять его. Фрона быстро нагнулась, но Пьер Ла-Флитч наступил на револьвер ногой. Она взглянула на Пьера и увидела, что он стоит с поднятыми руками, рассеянно уставившись на Джекоба Уэлза. Она толкнула ногу, но мускулы оказались напряженными и твердыми, что никак не вязалось с безучастным выражением его лица. Сент-Винсент, ничего не соображая, беспомощно смотрел вниз.

Заминка привлекла внимание Джекоба Уэлза, и, пока он пытался выяснить ее причину, председатель воспользовался случаем. Его правая рука, не сгибаясь, метнулась вперед, и тяжелый молоток вылетел из его пальцев. Пролетев короткое расстояние, он ударил Джекоба Уэлза ниже уха. Револьвер выпал из руки Уэлза, выстрелив при падении, и Джон Швед с рычанием схватился за бедро.

Одновременно был побежден и барон. Дэл Бишоп, все еще с поднятыми руками и невинным выражением лица, просто-напросто пинком выбил из-под француза бочонок, заставив того упасть. Пуля Курбертена пробила крышу, никого не задев. Ла-Флитч схватил Фрону за руку. Сент-Винсент, внезапно пробудившись, кинулся к дверям, но метис быстро подставил ему ногу.

Председатель ударил кулаком по столу и закончил прерванную фразу:

– Джентльмены, подсудимый признан виновным!