Голос в коньяке

– Дуся, я решил подарить тебе совместный поход в Большой.

Она удивленно посмотрела на него.

– Ты в самом деле хочешь? Я бы с радостью. Но если только из-за меня… Не нужно.

– Клянусь, что сам проявляю интерес.

– Мне очень приятно! А что будем слушать?

– А вот сейчас и узнаем…

Глеб позвонил в театр, и они долго потом хохотали над девушкой, которая, отвечая на вопрос, что завтра дают в Большом, произнесла «Тоску́», по незнанию делая ударение на последний слог; и над невежеством самого Глеба.

– Девушка, ну что вы… Даже я знаю, что правильно «То́ска» и это опера Верди… Нет, не Верди? – Вопрос конфузливо повис в воздухе, как капля на носу. Дуся сделала страшные глаза и выразительно покрутила пальцем у виска.

Они едва успели к началу представления: Глебу нужно было встретиться с заказчиком. Большая потребность во внутренней свободе провоцировала на одиночное плавание – Глеб был сам себе режиссер. Дуся обожала мужа, верила в его талант и всегда, сама того не ведая, на этапе творческой придумки была его музой и вдохновительницей. Он доверял ее вкусу, охотно принимал во внимание ее видение как основу концепта, не то чтобы в мелочах, но в целом: та могла подкинуть какой-то образ, впечатление, идею, от которых Глеб отталкивался. В день спектакля Дуся приехала в их любимый ресторанчик на Чистых к концу деловой встречи. Переговоры затягивались, мужчины никак не могли продвинуться в определении этапов проекта. Дуся загрустила, подумав: «Ну вот, вряд ли успеем к началу». Но Глеб, прочитав ее настроение, искусно свернул встречу, сообщив, что едет с женой в Большой театр.

Глеб так и не смог понять, почему Дуся влюблена в оперный жанр. Он, как архитектор, умел разбить целую систему на части и выстроить логику их взаимодействия, активно используя общеизвестный принцип «разделяй и властвуй». В архитектуре проще, чем в опере: можно разъять на модули, слои и управлять каждым компонентом в отдельности, подчинив единым правилам игры. Как можно встроить в оперу визуальный ряд, в котором не было никакой правды, и подчинить его прекрасной музыке? Когда Татьяну выходила петь тетя в возрасте за сорок, весом сто двадцать килограммов, Глеб категорически не желал верить, что перед ним трепетная лань, вопрошающая: «Онегин, помните ль тот час?» Дуся настаивала на своем, утверждая, что опера – упоительное единство музыки, театра, сценографии, костюмов и, конечно, прекрасного пения. Действо воспринимается практически всеми органами чувств одновременно, именно потому являет собой по существу «театр жизни». С этим Глеб категорически не мог согласиться: а как же компоненты, модули, слои? Дуся знала, что оперный спектакль станет для него настоящим испытанием, и на пути в зал нежно держала за руку. Трогательное, почти материнское чувство не оставляло все первое действие. Глеб отвлекал, возбужденно шептал что-то в ухо жаркими губами. Она не смела раздражаться на него и переносила свою эмоцию на любимый жанр. В этом состоянии была особенно критичной. Исполнительница роли Тоски пела партию залпом, как будто хотела напеться на всю оставшуюся жизнь, и выглядела так, словно пила шампанское из горла на голодный желудок. Каварадосси брал высокие ноты силовым приемом, будто тяжеловес, поднимающий штангу над головой. Он должен был удержать: себя от срыва, лицо от гримасы, голос от форсированного звука. В какой-то момент Дуся заткнула внутреннего критика и преисполнилась привычным великодушием: это такая музыка, которую можно потреблять в любом исполнении. Она слушала «Тоску»! Этого было достаточно для абсолютного счастья. Глеб явно скучал и к концу первого акта, на арии Скарпиа, стал окончательно изнемогающим и рыхлым. Как только замер последний аккорд, стремительно рванул в буфет, где сразу заказал себе пятьдесят граммов коньяку.

За столик к ним подсела возбужденная чета англичан. Дуся всегда думала, что жители Туманного Альбиона отличаются сдержанностью. Какой, однако, штамп! В их поведении не было ничего туманного. Восторг проливался из них благодатным дождем. Обмен впечатлениями случился эмоциональным. Дуся вела соло, насколько ей позволял английский. Глеб умаслил себя, прикончив коньяк, и ему, очевидно, полегчало. Англичане никак не могли успокоиться, и вдруг дама заговорила еще более эмоционально и, очередной раз взмахнув рукой, опрокинула бокал воды на причинное место мужа. Но и здесь не смогла остановиться – начала промокать салфетками брюки, оставляя на темном кашемире белые катышки. Было неприлично смешно. И Дуся, глупо улыбаясь, силилась не расхохотаться. Спас ситуацию второй звонок. Наспех попрощавшись, они направились к партеру, неожиданно Глеб сообщил, что ему необходимо заскочить в туалет. Он так и сказал: «Дорогая, мне нужно заскочить в туалет». Дуся зачем-то осталась караулить его около мужского сортира. «Мэ» и «жэ» по известным стратегическим соображениям были разнесены в разные локации театра на одном этаже. Хвост из нарядных дам тянулся из фойе и по протяженности был сравним с очередью за колбасой в застойные брежневские времена. Оставалось тихо радоваться, что с мужским дело обстояло куда лучше. Глеба не было довольно долго. У Дуси возникла идея открыть дверь и громко позвать мужа. Пока эта мысль крутилась в голове, она шаг за шагом приближалась к заветной двери. Исполнению плана помешали недоуменные взгляды выходящих мужчин, на которые она натыкалась, как на препятствия. После третьего звонка Дуся заторопилась в зал, откуда уже звучало оркестровое вступление. Но не успела разозлиться, как увидела сложившегося пополам Глеба, пробирающегося к своему месту.