Долг по подписке

– Чисто, как в морге, – пробормотал я, глядя, как его отражение плывёт в глянцевом чёрном полу. – И пахнет так же. Антисептиком и озоном. Запах смерти под маской бессмертия.

Его проводили в цех захвата движения – «Обсерваторию», как её здесь называли. Это был гигантский куб, стены и потолок которого были усеяны тысячами камер-линз, словно фасеточные глаза механического божества. Воздух внутри гудел от низкочастотного гудения серверных стоек и шипел озоном, вырывающимся из систем охлаждения. Техник, человек с пустыми, как у выпотрошенной рыбы, глазами и гибкими кибернетическими щупальцами, выходящими из портов вдоль позвоночника, молча, без единого слова, вручил Дэну костюм.

Это не был гламур кинозвёзд. Это была униформа цифрового чернорабочего, шахтёра, добывающего сырьё для чужих грёз. Костюм из липкой, проводящей ткани, облегающий его тщедушное тело, как вторая, неудобная кожа. Десятки датчиков-присосок, холодных и влажных, прилепили к его лицу, отслеживая каждую микроскопическую судорогу лицевых мышц. На грудь, спину, суставы нацепили инерционные сенсоры, похожие на жирных металлических клещей. Последним надели шлем – громоздкий, давящий на череп, заливающий всё поле зрения мерцающей сеткой отслеживания, превращающий мир в геометрическую абстракцию. Он стоял посреди куба, жалкий и неуклюжий, дрожащий проводок, подключённый к гигантской нервной системе, готовый передать аналоговый сигнал души для последующей оцифровки.

– Сцена 47, дубль 3, – раздался безразличный, синтезированный голос из ниоткуда. – Эмоция: Экзистенциальный ужас при осознании кибернетической дистопии. Начали.

И тогда на гигантском экране позади стеклянной стены зажглась фигура. Его цифровой двойник. «Антропос-7». Идеальный, пластиковый актёр с челюстью, выточенной по золотому сечению, с телом греческого бога, обтянутым дорогим костюмом из виртуального бархата. Глазами, в которых мерцали не чувства, а сгенерированные блики, просчитанные алгоритмом для максимальной эмоциональной отдачи. И этот голографический идол начал в точности, с пугающей синхронностью, повторять каждое движение Дэна.

Это было самое жуткое и одновременно величественное зрелище, которое я видел. Дэн, с его дрожащими руками и сгорбленными плечами, делал неуклюжий, робкий жест отчаяния, сжимая воображаемые решётки клетки. А на экране его цифровой призрак совершал тот же жест, но преображённый – плавный, мощный, наполненный голливудским пафосом, его лицо искажалось идеально-симметричной гримасой боли. Дэн был грязной, аналоговой реальностью, сырым, необработанным мясом жизни. А он – его очищенной, упакованной в целлофан и готовой к продаже версией. Призрак был прекрасен. Оригинал – уродлив.

И тут случилось нечто, от чего у меня похолодела кровь. Дэн внутри своего шлема, запертый в клетке из света, закрыл глаза. Он перестал пытаться «играть», перестал смотреть на своего двойника. Он просто… отпустил. Отключил сознание и позволил говорить своему телу, своей памяти, своей боли. В его позе, в едва заметной дрожи тонких пальцев, в податливом, почти надломленном наклоне головы была не наигранность, а вся его жизнь. Вся боль от насмешек в лионской школе, горечь десятков неудачных свиданий, унизительная усталость от работы мороженщиком и аниматора на душных праздниках, холодный, всепроникающий ужас перед безысходностью Илон-Сити. Всю свою никем не востребованную, настоящую, сырую боль он выплеснул в этот стерильный, бездушный куб. Он отдал её. Добровольно.

– Стоп! – голос в студии, наконец, потерял синтезированное безразличие. В нём прозвучала заинтересованность, почти жадность. – Райт, это… исключительно. Чистый, нефильтрованный сигнал. Такое не сыграть. Это надо прочувствовать, прожить. Материал принят. Готовим сцену 48.

Шлем отключился, сетка перед его глазами погасла. Дэн стоял, тяжело и прерывисто дыша, его грудь вздымалась под липким костюмом. Пот стекал по его вискам, огибая датчики-присоски. Он снял шлем, и его лицо… его лицо было мокрым от слёз и пота, но оно сияло таким ослепительным, немыслимым светом, что мне захотелось отвернуться. Такого я не видел даже когда он рассказывал о Линде. Это было не искусственное счастье купленной иллюзии. Это было настоящее, выстраданное, добытое из самых потаённых глубин признание. Признание его существования.

В раздевалке, пахнущей чужим потом, хлоркой и статическим электричеством, он не мог усидеть на месте. Его трясло, как в лихорадке, но это была лихорадка восторга.

– Ты видел, Майк? Ты видел? – он хватал меня за рукав, его пальцы были холодными и липкими. – Они сказали «прочувствовать»! «Прожить»! Они увидели! Они увидели меня! Не его, – он ткнул пальцем в сторону пустого теперь экрана, – а меня! Ту боль, что внутри… она оказалась… нужной!

Он был грязен, уставший, его волосы слиплись, одежда промокла, но он выглядел более живым, чем когда-либо за всё время нашего знакомства. Он строил планы, его глаза горели тем самым старым, наивным огнём, который, как я думал, город уже давно выжег в нём дотла.

– Может, если я буду так работать, мне дадут роль с репликами… Всего пару фраз… Может, даже именной аватар, как у настоящих актёров… Представляешь? «Дэн Райт» в титрах голо-драмы…

Я смотрел на него, на это преображение, на это детское, чистое ликование человека, впервые в жизни получившего удовольствие, и чувствовал, как во мне закипает ярость. Глубокая, немодернизированная, животная ярость. Они не просто использовали его тело. Они выскабливали его душу, его самую настоящую, никем не виданную боль, его экзистенциальный ужас, паковали её в цифровую обёртку и продавали как контент для развлечения скучающих менеджеров с 150-го этажа. А он был благодарен. Благодарен до слёз. Благодарен за эту высшую, по его мнению, привилегию – быть выпотрошенным, быть разобранным на винтики эмоций и собранным обратно в идеальную, но чужую форму.