Жуков. Портрет на фоне эпохи

Жуковы: одной ногой уже вне крестьянского мира

Происхождение семьи будущего маршала по отцовской линии темно. Отец, Константин Артемьевич, был подкидышем, отданным на воспитание бездетной вдове Анне Жуковой, жительнице Стрелковки. За свои труды вдова получала из казны три рубля в месяц. Она дала мальчику свою фамилию, очень распространенную в округе: на момент рождения Георгия в Стрелковке жило пять семей Жуковых. Происхождение отчества Артемьевич неизвестно. Эта неясность происхождения по отцовской линии породит совершенно нелепые теории и слухи. Будущий победитель вермахта, спаситель Москвы и Советского Союза не мог быть сыном простого сапожника. А что, если он был отпрыском благородной семьи из Константинополя, священного города, о котором столько мечтали в России? По словам Анны Давыдовны Миркиной, редактора Агентства печати «Новости», принимавшей участие в редактировании «Воспоминаний» Жукова, он в 1960-х годах часто разговаривал с ней об этих слухах. Он любил, рассказывает она, повторять, что, в конце концов, его отец, возможно, был греком; при этом она не знает, шутил он или нет[5]. Россия имеет долгую традицию сочинения фантастических знатных родословных своим знаменитым детям. К примеру, еще одного сына сапожника и будущего Верховного главнокомандующего Жукова – Иосифа Джугашвили/Сталина vox populi (глас народа (лат.)  – Пер.) во времена его правления объявил сыном великого русского путешественника Пржевальского и даже – что размениваться по мелочам?!  – сыном царя Александра III.

Согласно исследованиям генеалогиста А.И. Ульянова, которому мы обязаны основными знаниями о семье маршала, Константин родился между 1841 и 1844 годами; более точную дату установить невозможно. Анна, его воспитательница, умерла, когда Константину исполнилось 8 лет. Взятый в обучение сапожником с Угодского завода, он научился его ремеслу и в возрасте 12 лет отправился в Москву, где устроился на работу к известному немецкому сапожнику Вейсу. Спустя полвека его сын Георгий пойдет тем же путем. Как и почти все российские городские ремесленники, Константин сохранил самые тесные связи с родной деревней, Стрелковкой, откуда он в 1870 году взял себе жену, некую Анну Ивановну, которая родила ему двух сыновей, Григория и Василия. Последний умер, не дожив до двух лет, что случалось в царской империи с каждым пятым ребенком, а в крестьянской семье с каждым четвертым. В 1892 году овдовевший Константин решает вновь жениться, и снова на уроженке Стрелковки. Одна из дочерей Жукова, Мария, рассказывает, что слышала от стрелковских старожилов, что дед ее «был худощавый человек с небольшой бородкой, волосами, постриженными в кружок, он отличался подвижностью и живостью… Роста он был среднего, но Устинья казалась выше, так как держалась удивительно прямо, а супруг был сутуловат»[6].

Мать Георгия Жукова, Устинья Артемьевна, родилась 26 сентября 1863 года, в стоящей в 6 км от Стрелковки деревне Черная Грязь, месте, судя по названию, совсем не веселом. Она была первым ребенком в семье Артемия Меркуловича и Олимпиады Петровны. Отметим, что дед и бабка Жукова не имели фамилии, как и многие русские крестьяне, недавно освободившиеся от крепостной зависимости. Не имевшие никакого имущества, почти никогда не покидавшие свою деревню, они не нуждались в фамилии. В конце 1880 годов братья и сестры Устиньи примут фамилию Пилихины, непонятно почему. Будущая мать Жукова в 1885 году вышла замуж за Фаддея Стефановича, тоже бесфамильного крестьянина, который умер четыре года спустя от туберкулеза. Устинья осталась одна с трехлетним сыном Иваном и, чтобы прокормиться, вынуждена была наниматься батрачить к соседям. В конце 1890 года у нее родился сын Георгий, от неизвестного отца[7]. Ребенок умер через несколько месяцев. Судьба единоутробного брата Георгия Константиновича, Ивана, неизвестна.

Константин Артемьевич Жуков женился на Устинье Артемьевне в том же 1892 году, в котором овдовел. Ему было около 50 лет, Устинье шел двадцать девятый год. Жених имел некоторые финансовые сбережения, невеста владела несколькими десятинами земли, на которых выращивались пшеница, овес и картофель. Первый ребенок четы – дочь Мария – родился 20 марта 1894 года; она была старше Георгия на два с половиной года. Их младший и любимый сын Алеша, родившийся 11 марта 1899 года, прожил всего полтора года.

В своих «Воспоминаниях», а также в многочисленных биографиях, написанных для военных канцелярий, Жуков всегда заявлял, что его родители были крайне бедны, и это в советском обществе представляло значительный плюс. Позднее это же станут повторять его друзья, например маршал Баграмян, и даже биографы недавнего времени, в частности Владимир Дайнес. Исследования, предпринятые после распада Советского Союза многими российскими историками, в том числе Борисом Соколовым, показывают, что в действительности Жуковы стояли на социальной лестнице совсем не так низко.

Конечно, земли у семьи было мало; приходилось, как и миллионам других крестьян из губерний Центральной России, заниматься отхожими промыслами в городе или деревне. Отец, работая сапожником в Москве, присылал жене деньги и дважды в год приезжал для участия в важных сельскохозяйственных работах. В 1906 году он окончательно поселился в деревне. Изба Жуковых имела одну комнату с тремя окнами, выходящими на восток; сбоку был пристроен сарай, в котором содержались корова и кобыла, что было совсем немало, поскольку в начале 1900-х годов только одна крестьянская семья из трех владела лошадью[8]. Изба, как и все избы в центре России, должно быть, имела размеры 6 аршин на 9 (приблизительно 40 м2), с огромной двухъярусной печью, земляным полом и соломенной крышей, укрепленной березовыми ветками. По избе бегали куры, а зимой в нее брали теленка. Дождь легко просачивался сквозь солому, и такая изба стояла максимум двадцать лет, если только раньше ее не уничтожал пожар. Дом, в котором родился Жуков, стал добычей огня, и зиму семья была вынуждена жить у соседей.

Если Жуковы жили в нужде и знали тяжелые времена, в частности в голодном 1906 году, все же, несмотря на все трудности, столь живописно расписанные маршалом в его воспоминаниях, они отнюдь не принадлежали к числу нищих бедняков. В семье было только двое детей, тогда как для крестьянских семей того времени нормой являлось пять-шесть. Она ежегодно платила налог: 17 рублей 3 копейки, что было относительно крупной суммой. Согласно налоговым ведомостям, стрелковские сапожники зарабатывали в год по 90 рублей, столько же, сколько извозчики. Семейный доход увеличивался за счет тех средств, что Устинья выручала от продажи бакалейных товаров, возимых ею в Малоярославец и Угодский Завод. Данный род деятельности требовал довольно больших затрат: на кормление лошади, на содержание сбруи и наем крытой повозки. Работа была тяжелой, пишет Георгий Константинович, но «мать была физически очень сильным человеком. Она легко поднимала с земли пятипудовые мешки с зерном и переносила их на значительное расстояние. Говорили, что она унаследовала физическую силу от своего отца – моего деда Артема, который подлезал под лошадь и поднимал ее или брал за хвост и одним рывком сажал на круп»[9]. На фотографии, сделанной в 1942 году, мы видим Устинью в возрасте около 80 лет; она в черном платье, на голове – платок в горошек. Некрасивое лицо, прозрачные голубые глаза, источающие странную смесь суровости, уверенности и иронии. По словам ее внучки Эллы, она никогда не улыбалась, мало говорила, не интересовалась внучками. Во время войны, после возвращения из эвакуации в 1943 году, она сбежала из роскошной московской квартиры Жуковых на улице Грановского и поселилась на их даче в Сосновке. Она любила в любую погоду сидеть во дворе на скамейке, молча, в одиночестве, положив руки на колени. На фотографии именно руки привлекают внимание: большие, с очень мощными кистями и запястьями. Силу и необычайную выносливость Георгий Константинович унаследовал от матери. Эти качества, наряду с упорством, хладнокровием и храбростью, будут ему наилучшей поддержкой в тяжелых испытаниях Великой Отечественной войны.

Сельская школа, запоздалая культурная революция царизма

Маленький Георгий получил образование благодаря усилиям старого режима, начавшего борьбу с неграмотностью. В период с 1871 по 1911 год количество начальных школ в Российской империи увеличилось в четыре раза, заметно вырос процент грамотных, особенно в деревнях, расположенных ближе к городам. В 1903 году, в возрасте семи лет, Георгий поступил в приходскую школу в Велихове, в полутора километрах от Стрелковки. Создание этого учебного заведения финансировал князь Николай Сергеевич Голицын, генерал от инфантерии и известный военный историк. Школа представляла собой обычную избу с двумя выходами. Возможностью получить основы грамотности воспользовались шесть детей из Стрелковки, что совсем немного для населения в 300 человек, из которых, если основываться на данных о возрастной структуре населения России того времени, минимум 40 % должны были быть моложе двадцати лет. Их мало, но уже и это количество – огромный прогресс, настоящая культурная революция: еще двадцать лет назад в Велихове не было школы. Можно предположительно подсчитать, что около 40 % крестьянских детей получали в 1903 году начальное образование. Таким образом, часть того поколения, к которому принадлежал будущий маршал, имела, по сравнению с предыдущим, новый и весьма сильный козырь.

Георгий просидел за партой три года. Его школьный учитель, деревенский священник, посвящал четверть учебного времени Закону Божьему. В частности, в соответствии с инструкцией Святейшего синода он старался привить своим юным слушателям политико-теологический катехизис, несколько строк из которого мы приводим:

«В(опрос): Как должны мы выражать наше почтение царю?

О(твет): Первое: мы должны быть абсолютно верны царю и готовы отдать за него жизнь. Мы должны безропотно исполнять его приказы и повиноваться властям, назначенным им…

В.: Как должны мы относиться к тем, кто нарушают свой долг перед своим государем?

О.: Они виновны не только перед царем, но и перед Богом».

Какие же знания приобрел Жуков после трех лет, проведенных в церковно-приходской школе? Очевидно, всего лишь научился письму и счету, причем в самом минимальном объеме. В мемуарах маршал вспоминает, что в 13 лет ему требовалась помощь его двоюродного брата Александра Пилихина, чтобы прочесть Конан Дойла. В дальнейшем он несколько увеличил свой культурный багаж, благодаря занятиям на вечерних курсах в Москве, но этот факт является предметом споров, о чем мы расскажем дальше. Первая супруга, Александра Диевна, бывшая учительница, поможет ему усовершенствовать русский язык, так что со временем Жуков станет делать меньше ошибок в письмах, адресованных семье, если верить свидетельству его дочери Эры[10]. Уже после войны, во время бесед с писателем Константином Симоновым, Жуков будет вспоминать, как Сталин, диктуя ему приказы, попутно исправлял ошибки в пунктуации, допущенные маршалом, охотно признававшим то, что знания этого грузина в русской грамматике превосходили его собственные[11]. Так что уровень образования Георгия Константиновича был крайне низок, несравнимо ниже уровня образования германских генералов, с которыми ему пришлось воевать, но равным уровню подавляющего большинства его будущих боевых товарищей: Конева, Рокоссовского, Тимошенко, Мерецкова, Малиновского, Новикова и тем более Буденного[12]. Письмо последнего, написанное 14 марта 1919 года и адресованное начальнику штаба 10-й армии, дает четкое представление о степени грамотности красных полководцев: девятнадцать орфографических ошибок на шестьдесят одно слово, не говоря уже о синтаксисе, имеющем мало общего с нормами грамматики. Никто из них не знает иностранных языков (только Рокоссовский говорит по-польски, поскольку его отец был поляк)[13]. Все эти люди – крестьяне, рабочие, ремесленники – были оторваны от привычных своих занятий Первой мировой войной, революцией и Гражданской войной – семилетним периодом жестокого насилия, сделавшим из них профессионалов войны, самоучек, вырвавшихся из общей массы и ставших на сторону новой власти, давшей им нечаянный шанс подняться по социальной лестнице.

Если одним из признаков крайней бедности считать неучастие в общественной жизни, Жуковы были не так уж бедны. Константина Артемьевича часто избирали деревенским представителем на волостные сходы, что позволяет предположить – точно этого утверждать нельзя,  – что он был грамотным (Устинья ни читать, ни писать не умела[14]). Его сын напишет, что он пользовался большим уважением, «обычно на сходках, собраниях последнее слово принадлежало ему». Как и его отец, Георгий обладал умением заставить себя слушать и убеждать аудиторию, но у него это качество соединялось с холерическим темпераментом, чрезвычайно раздутым самомнением и повышенной возбудимостью. В 1902 году Константин Артемьевич был избран полицейским десятским (низший полицейский служащий); жалованье за отправление этой должности давало ему небольшой дополнительный доход. Мать же имела полезные связи в Москве – ее родной брат Михаил Артемьевич Пилихин, о котором речь пойдет дальше, был известным в Москве меховщиком.

Несмотря на уточнения социального происхождения Георгия Жукова, сделанные нами, он тем не менее и по рождению, и по воспитанию принадлежал к крестьянству, тому самому классу, который, согласно переписи 1897 года, составлял 86 % населения империи. Эта огромная масса людей, совсем недавно и со многими оговорками освобожденных от рабства, была презираема и забыта властью, о чем свидетельствует этот диалог, состоявшийся 22 ноября 1904 года между царем и его министром внутренних дел, князем Святополк-Мирским, который пытался растолковать императорской фамилии суть крестьянского вопроса: «Народ хочет только земли… У него нет никаких прав… Нельзя издавать законы, которыми девять десятых населения не могут пользоваться». Ответ царя, «хозяина земли Русской», как он сам определил свой род занятий в опросном листе переписи: «Перемен хочет только интеллигенция. Народ же ничего не хочет»[15].

Идеальное детство… для советской пропаганды

Описанию детства и отрочества маршал Жуков посвятил более тридцати страниц в своих «Воспоминаниях», которые являются для нас основным источником информации о его юности. Эти страницы он обдумывал и записывал между 1958-м, сразу после своей отставки, и 1965 годами. Окончательная редакция происходила между 1965-м, после подписания 18 августа договора на издание воспоминаний с Агентством печати «Новости» (АПН), и 1969 годом, когда книга вышла в свет. АПН предоставило Жукову редактора, Анну Давыдовну Миркину, в задачу которой входило помочь маршалу написать книгу. Также молодая женщина должна была убеждать его принимать правку, вставки и купюры, навязываемые военным отделом ЦК КПСС. Хождения между Жуковым и его цензорами, державшими прямую связь с генеральным секретарем Леонидом Брежневым, продолжались три изнурительных, по оценке самой Миркиной, года. Первоначальный текст рукописи был в значительной мере восстановлен при десятом издании, вышедшем в 1990 году, когда советская система уже рушилась. Тогда стало очевидно, что около ста страниц было вырезано или же, напротив, навязано маршалу цензурой. В целом сравнение различных изданий служит биографу важным источником для анализа, но страницы, посвященные детству, брежневская цензура практически не трогала из-за их слабой политической окрашенности. Однако возможно, и даже вероятно, что их, редактируя, «пригладила» Миркина.

Есть все основания усомниться во многих местах маршальского рассказа. Так, в нем слишком уж красиво расписана политическая сознательность юного Георгия, в полном соответствии с советскими канонами воспитания масс. Что мы узнаём из первой главы «Воспоминаний»? Что Жуковы были крайне бедны – мы видели, как все обстояло на самом деле. Что его отец был жертвой царского режима: «Я не знаю подробностей, но, по рассказам отца, он в числе многих других рабочих после событий 1905 года был уволен и выслан из Москвы за участие в демонстрациях». И далее: «В 1906 году возвратился в деревню отец. Он сказал, что в Москву больше не поедет, так как полиция запретила ему жительство в городе, разрешив проживание только в родной деревне»[16]. Рассказ пересекают архетипические фигуры, присутствие которых тем более любопытно, что они не всегда органично вплетаются в рассказ, как будто они вписаны другой рукой, очевидно, рукой Миркиной, искушенной в тонкостях советских правил написания книг. Среди обязательных в черно-белом мире былого СССР был Ленин, о котором отец и товарищи Георгия «слышали» в 1905 году; а также кулак, эксплуатировавший несчастных стрелковских крестьян, и дядюшка Пилихин, жуликоватый хозяин, суровый и жестокий эксплуататор детей. Наконец, когда надо привести правильное суждение или мнение, в нем четко слышится голос рабочего-скорняка Колесова, энергично развивавшего политическое сознание юного подмастерья Георгия, жадно его слушавшего.

Итак, что нам известно о политических настроениях отца Георгия? Быстро разберемся с Лениным, чье имя он якобы слышал в те времена и который вместе с юной большевистской фракцией Социал-демократической партии сыграл ничтожно малую роль в событиях революции 1905 года. Практически невероятно, чтобы имя Ульянова стало известно в Стрелковке до 1917 года. Фактически, для огромного большинства русских имя и фигура Ленина станут известными только в сентябре 1918 года, после покушения, совершенного на него Фани Каплан. Если участие отца Жукова во всеобщей забастовке в декабре 1905 года возможно, то запрет на его проживание в Москве не находит подтверждений. В архивах московской полиции и судов об этом нет никаких сведений.

Возможно, Константин Артемьевич вернулся в Стрелковку по более прозаическим – экономическим – причинам. Беспорядки 1905–1906 годов вызвали резкий рост безработицы. Также возможно – и Жуков сам высказывает это предположение,  – что супруга попросила его остаться в деревне, чтобы она могла распоряжаться всеми заработанными им деньгами, а не одним, двумя или тремя рублями в месяц, которые он присылал ей, когда шил сапоги в Москве. Пристрастие отца Жукова к выпивке, признаваемое сыном, также могло побудить мать настаивать на его возвращении домой.

С дядей Пилихиным, братом своей матери, Георгий познакомился в июле 1908 года. Ему было 12 лет, он только что окончил приходскую школу. Пришла пора, как это сделал до него отец, покинуть родной дом и учиться ремеслу. Но где и какому? И тут мать выкладывает свой самый сильный козырь: она предлагает отправить сына учиться ремеслу в мастерской ее брата, Михаила Артемьевича. Его маленькая меховая мастерская преуспевает, жалованье он платит высокое – в сравнении со стрелковскими сапожниками,  – дальнейшее трудоустройство гарантировано. Дядя без возражений соглашается помочь старшей сестре, на которую поразительно похож внешне и с которой, как показывает его жизнь, у них была такая общая черта, как стремление своим трудом выбиться в люди.

Георгий рассказывает о прощании с матерью, трогательном своей нежностью и пониманием того, что детство закончилось. В нескольких строках старый маршал заново переживает страдания, которые испытывал в тот момент, когда маленьким мальчиком прощался с горячо любимым им образом жизни. Он вспоминает о своих походах по влажным березовым рощам, по большому липовому лесу в Величкове, куда деревенские ребята, все в простых рубахах, босоногие или в лаптях, ходили компаниями собирать ягоды и грибы. С утра до ночи он проводил время вне дома, на берегах бесчисленных ручьев бассейна Протвы, где умело и с большим азартом ловил рыбу. Любовь к этому занятию он сохранит до конца жизни. Половой из трактира водил его на охоту: зимой на зайца, летом на уток – еще одна его страсть, с которой он расстанется лишь в преклонном возрасте. Он катался на коньках по замерзшим Угодке и Протве и на лыжах с Михалевых гор, большую часть времени будучи свободным, ни у кого не спрашивая разрешения и ни перед кем не отчитываясь, как жило большинство стрелковских мальчишек. Но ребенок, выросший на воле, на природе, должно быть, часто переходил рамки дозволенного, за что получал крепкую взбучку от отца. Тот требовал, «чтобы я просил прощения», напишет он, и мы ясно видим на лбу подростка упрямую морщинку, так знакомую по его фотографиям в зрелом возрасте. «Но я был упрям и, сколько бы он ни бил меня,  – терпел, но прощения не просил»[17]. Однажды отец так сильно выпорол его, что он несколько дней жил в зарослях конопли, не решаясь вернуться домой, но прощения так и не попросил. У Жукова были и другие случаи проявить свое упрямство. Должно быть, маршал сильно расстроился, когда в ноябре 1941 года немецкие войска полностью разрушили Стрелковку, в том числе и семейный дом. К счастью, за несколько дней до этого он успел эвакуировать мать, сестру Марию и племянницу Анну.

Неправдоподобно злой дядя

Георгий приехал в Москву осенью 1908 года, став еще одной маленькой капелькой в огромном крестьянском море, ежегодно выплескивавшем в город десятки тысяч новых жителей. Через пятьдесят пять лет маршал посвятит этому приезду весьма живописные страницы – редкий случай для мемуаров советских руководителей. Первые же строчки описания выдают его слабость – гурманство: «Возле трактира, несмотря на ранний час, шла бойкая торговля сбитнем, лепешками, пирожками с ливером, требухой и прочими яствами, которыми приезжие могли подкрепиться за недорогую цену»[18]. Москва с ее 1,6 миллиона жителей занимала девятое место по численности населения среди тогдашних мегаполисов. После трех лет революции, репрессий власти, террористических актов и смертных казней в городе установился мир, и он продолжил свой бурный рост, которым отмечено предыдущее десятилетие. Георгий попал на огромную стройку, где перекрещивались железнодорожные и трамвайные пути, где в несколько недель вырастали дома для рабочих и заводские корпуса. По роскошным центральным улицам, Арбату и Тверской, разъезжали первые автомобили, на километры тянулись телефонные провода. «Я никогда не видел домов выше двух этажей, мощеных улиц, извозчиков в колясках с надутыми шинами… Не видел я никогда и такого скопления людей на улицах»[19]. В городе уже было два десятка улиц с электрическим освещением. Первого октября был открыт Народный университет, слушателями которого могли стать все, даже не имеющие аттестата о среднем образовании – заметное событие в николаевской России. В 1909 году городская дума ввела бесплатное четырехклассное начальное образование. Она гордилась дюжиной больших публичных библиотек. Социальная и интеллектуальная модернизация России, какой бы запоздалой и неполной она ни была, становилась реальностью. А вот политическая система оставалась архаичной.