- -
- 100%
- +
Проснувшись утром, семейство сразу увидело, что этот оазис намного больше и богаче чем тот, в каком они жили прежде. Здесь было несколько колодцев, и росло множество финиковых пальм, чьи широко раскинувшиеся зонтики создавали густую изумрудную тень. А люди обитали не только в шатрах, но и в глиняных лачугах, что, по меркам обитателей пустыни, считалось роскошью.
Местный шейх им тоже понравился. Он доброжелательно расспросил Гамаля о том, что случилось с ним и его семьей, и пообещал отправить своих людей в их оазис, чтобы узнать, остался ли там кто-то в живых, а также предоставить беглецам шатер и даже дать пару овец.
Вскоре пришли неутешительные вести: похоже, никто из соплеменников Гамаля не выжил. В лучшем случае они разбежались кто куда. Оазис Туат был уничтожен.
Состоялся совет племени, на коем было принято решение в виду сложившихся обстоятельств позволить мужчине и его семье остаться в оазисе Айн ал-Фрас — «Верблюжий источник».
Через несколько дней Гамаль произнес традиционную клятву шейху Сулейману: «Моя кровь — твоя кровь, мой ущерб — твой ущерб, моя месть — твоя месть, моя война — твоя война, мой мир — твой мир. Ты наследуешь мне — я наследую тебе, ты взыскиваешь за меня — я взыскиваю за тебя, ты платишь выкуп за меня — я плачу выкуп за тебя».
Только житель пустыни понимал, что такое асабийя — высшее духовное единство, связующее соплеменников узами взаимной ответственности.
Такая клятва считалась нерушимой: клятвопреступника изгоняли из племени, а вне племени, лишенного средств существования, поддержки общины, оскверненного всеобщим презрением, бедуина могло спасти только чудо.
Конечно, в любом оазисе люди делились на богатых и бедных, господ и слуг, аристократию и чернь. Но племя защищало каждого его члена от покушений внешнего мира и решало внутренние проблемы.
Анджум очень нравился Айн ал-Фрас. Он был прекрасен, как пейзажи из сновидений. Здесь было вдоволь воды, так что ею даже мылись, потому что «чистота — половина веры». Тут не надо было питаться двумя горстями муки в день, причем муки, перемешанной с песком.
И все-таки ей чего-то не хватало, потому иногда она уходила на край оазиса и, присаживаясь на корточки, чертила палочкой на песке. В те минуты Анджум ощущала связь с Байсан, смутную, таинственную и вместе с тем реальную связь. Она представляла сестру рядом с собой, она разговаривала с ней, и ей чудилось, что Байсан слышит ее слова, хотя и не может ответить.
Девочка проводила время в одиночестве, пока однажды к ней не подошел незнакомый мальчик.
Он был немного старше нее (никто из бедуинов не знал своего точного возраста, все определяли его только приблизительно), одет в длинную чистую белую рубаху, что само по себе говорило о благородном происхождении, поскольку в ее родном оазисе ребята такого возраста, случалось, еще бегали голыми.
Анджум показалось, что по сравнению с этим мальчиком она выглядит маленькой, грязной оборванкой. Однако он не стал смеяться над ней, а спросил:
— Ты из той семьи, что пришла к нам из другого оазиса? На вас напали белые люди?
Анджум кивнула.
— От них всегда одни только беды! — с отвращением произнес мальчик. — Когда я вырасту, стану сражаться с ними.
Еще раз посмотрев на незнакомца, девочка заметила, что на его плетеном поясе висит кинжал. Значит, он был сыном не простого бедуина, а воина.
— А ты кто? — поинтересовалась Анджум, имея в виду его происхождение.
— Я сын шейха. Меня зовут Идрис, — гордо ответил мальчик, и девочка вздрогнула от неожиданности, а он спросил: — Что ты здесь делаешь? Я не раз видел, как ты уходишь на край оазиса и сидишь тут одна.
— Я рисую на песке, — просто сказала Анджум.
— На песке нельзя рисовать — ветер сейчас же все заметет.
— Я знаю.
— Я слышал, как ты с кем-то разговариваешь. Но ведь тут никого нет!
Анджум немного почертила на песке, а потом медленно и тихо произнесла:
— Я говорю с сестрой.
Идрис понял.
— Ты ее потеряла? Она умерла?
— Я не знаю. Она исчезла.
Он покачал головой.
— Ничто и никто не исчезает бесследно.
— А мои рисунки — да. Ты сам об этом сказал.
— Но песок не способен поглотить память о человеке.
Девочка посмотрела на него с надеждой.
— Я тоже так думаю, — призналась она.
— А твои родители? Что они говорят?
Тяжело вздохнув, Анджум опустила глаза.
— Ничего.
— Тебе одиноко? — спросил Идрис и неожиданно промолвил, не дожидаясь ответа: — Хочешь, я буду твоим братом?
Анджум поняла, почему он предложил стать ее братом, а не другом. Мальчики не дружат с девочками, у них очень разное воспитание. Конечно, она бы хотела иметь старшего брата, но ведь Идрис гораздо выше ее по рождению!
Когда она сказала об этом вслух, мальчик ответил:
— Мы все равны перед Аллахом. И нет таких жертв, каких я, как сын шейха, если это понадобится, не принес бы ради свободы и счастья своих соплеменников.
Хотя Идрис произнес явно не свои, заученные слова, они показались Анджум удивительно искренними.
— Хорошо, — сказала она, — будь моим братом!
Он улыбнулся.
— Завтра рано утром я приду к твоему шатру. Я хочу показать тебе то, чего ты наверняка еще не видела.
— Здесь, в оазисе?
— Нет. Потому мы и выедем на рассвете.
На следующий день девочка проснулась до восхода солнца и тут же выбралась наружу. Было тихо. Пышные перистые верхушки финиковых пальм огораживали оазис от пустыни зеленой стеной, защищали его от ветра. Лишенный пыли воздух казался удивительно свежим и чистым.
Ожидая прихода Идриса, Анджум думала о том, что ей нравится здесь все больше и больше. Она заметила, что поведение матери и отца тоже изменилось. Гамаль и Халима работали с удовольствием, в их глазах появилась надежда. Тут их никто не притеснял, не унижал, не попрекал тем, что они бедны, и не пытался отнять последнее. Здешние люди вообще жили куда богаче, чем в оазисе Туат: лучше одевались и питались. Во многих шатрах были ковры из верблюжьей шерсти и медная посуда.
Анджум не знала, что однажды Гамаль сказал жене:
— Может, и хорошо, что мы приехали сюда только с одной дочерью. Нас бы могли не принять из-за близнецов, и тогда мы бы точно погибли.
Идрис появился, когда солнечный свет только-только начал раскрашивать пустыню, превращая ее однообразную гладь в палитру мягких и нежных красок.
Он вел в поводу молодую стройную верблюдицу с ослепительно белой шерстью, коей заря придала розоватый оттенок. Обрамленные длинными ресницами глаза животного казались подведенными сурьмой. Анджум никогда не видела такой красивой верблюдицы. Белые верблюды считались самыми благородными, быстрыми и выносливыми и использовались исключительно для верховой езды.
— Ее зовут Айна, — сказал мальчик и неожиданно прочитал стихи:
Верблюдица так резва и так торопится в путь,
Будто в жилах ее клокочет не кровь, а ртуть.
А как худа и стройна! Ее завидя, газель,
Стыдливо взор опустив, должна с дороги свернуть.
И даже доблестный барс за быстроту ее ног
Без колебанья отдаст когтей разящую жуть.
Подобна мастью пескам. Широк и правилен ход.
Гонись за нею поток — и тот отстанет чуть-чуть.
Верблюдица и огонь — кто пылче? Оба равны.
Кто легче — ветр иль она? У них единая суть[3].
Девочка с восхищением смотрела на великолепное животное.
— Она твоя?
— Отец подарил мне ее, когда она была еще верблюжонком. Можно сказать, мы выросли вместе.
Обладание собственным верблюдом в столь юном возрасте в глазах Анджум было признаком высокого статуса и большого богатства. Наверняка Идриса ждало великое будущее! Девочка вновь подумала о том, насколько они неравны.
Видя ее замешательство, мальчик заметил:
— Ты моя сестра, а значит — принцесса оазиса!
Покрасневшая от удовольствия и смущения, Анджум спросила у отца, можно ли ей поехать с сыном шейха.
— Это не опасно. Я много раз бывал в том месте, — добавил Идрис, и Гамаль низко поклонился.
— Конечно, молодой господин!
Идрис поставил верблюдицу за колени, чтобы Анджум смогла забраться ей на спину. Сидя верхом на этом прекрасном животном, девочка в самом деле ощущала себя принцессой.
Верблюдица двигалась плавным шагом, что являлось свидетельством высоких кровей. Ехать на ней, да еще с сыном шейха, было большой честью. Анджум подумала, знают ли родители Идриса о том, куда, а главное — с кем он отправился, но не решилась об этом спросить.
В этот час пустыня вовсе не казалась опустошенной зноем и изнуренной жаждой. Еще не поднялся жестокий горячий ветер, и дали не скрылись за дрожащей пыльной дымкой.
— Твоя сестра была старше или младше тебя? — спросил Идрис.
Вчера Анджум не сказала, что они близнецы, а теперь вспомнила, что в родном оазисе это считалось плохим знаком. Что, если здешние люди думают так же? Тогда это может навредить отцу, матери, да и ей самой.
— Младше, — ответила она.
За то время, пока Байсан не было рядом, она сама стала старше, а существовало ли время в том мире, куда попала сестра?
Заметив, что вопрос о сестре вызвал у Анджум замешательство и грусть, Идрис постарался отвлечь ее рассказом о своей верблюдице. Айна была на редкость послушной и умной, никогда не лягалась и не кусалась. Ее можно было отпускать без привязи, не боясь, что она убежит.
— Она, наверное, дорого стоит?
— Да. Но отец ничего для меня не жалеет.
— Должно быть, он очень любит тебя?
На лицо мальчика наползла странная тень, и он ответил, глядя вдаль:
— Я его единственный сын. А моя мать была его любимой женой.
Анджум похолодела.
— Была?
— Да. Она умерла.
— А отчего?
— От укуса змеи. Отец был очень счастлив с нею. Он говорил, что подобное счастье приходится оплачивать слишком дорого. Так и случилось.
Значит, Идрис знал, что такое терять близких людей! Теперь уже проникнутая сочувствием Анджум решила отвлечь своего «брата» от горьких мыслей. Она спросила, почему оазис носит название Верблюжий источник.
— Есть легенда о том, как один из наших предков заблудился в пустыне. После нескольких дней скитаний он обессилел и рухнул на песок, готовый умереть. Но вдруг его преданный верблюд ударил копытом по земле, и из ее недр забила струя прохладной, прозрачной воды. В один миг пустыня покрылась травяным ковром, а из песка поднялись пальмы. Так появился наш оазис.
Вскоре Идрис велел Анджум закрыть глаза, и она послушно смежила веки.
Когда верблюдица остановилась, мальчик сказал:
— А теперь смотри!
Девочка ахнула. Впереди простиралось бесконечное поле кустиков альфы. Было невозможно поверить в то, будто только что кругом не было ни единого растения, даже чахлого саксаула, а сейчас перед взором распростерлось целое поле зелени!
На самом деле, это были всего лишь невзрачные пучки травы, однако Анджум в восторге захлопала в ладоши.
— Здесь мы пасем лошадей. Это место напоминает зеленое море, — сказал Идрис и заметил: — Такие вещи говорят нам о том, что два совершенно противоположных мира могут существовать рядом.
Он спешился и пошел вперед. Мальчик двигался с гордой пленительной грацией, он был ладно сложен и обещал стать очень красивым мужчиной. Но Анджум еще не понимала этого. Он ей просто нравился, и она ему доверяла. В родном оазисе мальчишки были другими: имели привычку дразниться, дергать за волосы, швыряться пылью. А Идрис был воспитанным, благородным, но при этом — незаносчивым, не тщеславным. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд.
— Ты видела море? — спросил он.
— Нет. А какое оно?
— Это огромное пространство, полное воды, как пустыня — песка, только эту воду нельзя пить.
— Почему?
— Она слишком соленая. И в городе ты не была?
— Нет.
— Когда мы с отцом поедем в город, я возьму тебя с собой.
Анджум обрадовалась.
— А можно?
— Ты же моя сестра, — веско произнес Идрис, и тогда девочка наконец обмолвилась о том, что ее волновало:
— Разве твой отец позволит? Неужели у тебя нет родных сестер?
— Есть, но они намного старше меня. Некоторые уже замужем.
— Когда ты вырастешь, тоже женишься, — задумчиво произнесла Анджум. — У тебя будет много жен?
— Не знаю. Я бы предпочел иметь только одну.
— Почему?
— От женщин очень много шума, — признался Идрис, и девочка засмеялась.
Как всякий житель пустыни, он любил и ценил тишину, настоящую, глубокую тишину, позволявшую услышать самого себя.
— А чей это город? — спросила Анджум, и мальчик нахмурился.
— Белые считают, что их. Но он был нашим и будет наш.
— Они нас не прогонят?
— Нет. Торговля — единственное средство примирения, и мы им пользуемся. И потом часть города по-прежнему принадлежит арабам.
— А что вы покупаете у белых?
— Мой отец — оружие, чтобы сражаться против них же. А они берут у нас ковры, лошадей, баранов. На арабском рынке мы покупаем продукты, ткани, украшения для женщин, каких не делают у нас, — ответил Идрис и пообещал: — Я тебе что-нибудь подарю.
— Почему ты решил стать моим братом? — рискнула спросить девочка.
— Отец говорил о вас с большим сочувствием. Он считает, что вы, как нездешние, да к тому же самые бедные, нуждаетесь в помощи. Поддерживать слабых — занятие, достойное благородных людей. А еще… ты показалась мне не такой, как все. Когда ты сидела на краю оазиса и что-то чертила на песке, а потом смотрела вдаль, в твоем лице была такая тоска! Но я не видел слез, потому что ты плакала сердцем. Со мной, — Идрис вздохнул, — когда я потерял маму, было то же самое. Я так же уходил на край оазиса и молча просил сочувствия у пустыни.
— Тебя никто не утешал? — тихо спросила Анджум, подумав про его отца и многочисленных родственников.
— Отец сам чуть не сошел с ума. Остальные мужчины считали, что и он, и я должны сами справиться с горем, а женщины, — он запнулся, — возможно, были даже рады, потому что отец слишком сильно любил мою мать.
Анджум понимала: им обоим хотелось заполнить какую-то пустоту. Одиночество сделало их наблюдательными и восприимчивыми к чужим страданиям. Девочка ощутила смешанное чувство боли и облегчения. Она обрела человека, близкого если не по крови, то по духу.
Она вернулась обратно оживленная и бодрая. Родители давно не видели ее такой. Время, проведенное с Идрисом, казалось чудесным, и впереди было еще много таких замечательных дней. Конечно, у ее названного брата были свои мальчишеские (считай — мужские) дела, но он обещал, что они с Анджум все равно станут видеться.
Родителям казалось, что Анджум наконец избавилась от печали, вызванной потерей сестры. Они ошибались в этом, так же как она ошибалась в их чувствах, думая, что они уже не вспоминают Байсан.
С одной стороны, Гамаль и Халима были рады общению Анджум и Идриса, но с другой — их что-то настораживало.
— Хорошо ли, что наша дочь общается с сыном шейха? — спросила женщина у мужа.
Мужчина пожал плечами.
— Я думал об этом. Пока они дети, это не вызовет толков. И если отец мальчика — а он же правитель оазиса! — не против, тогда…
— Кто знает, — с воодушевлением подхватила Халима, — вдруг потом Анджум сможет получить работу в гареме шейха!
— Мы пришлые, — напомнил Гамаль.
— Но нас приняли.
— Пройдет много времени, прежде чем мы станем здесь своими, — ответил мужчина, и спустя несколько дней его слова подтвердились.
По утрам Анджум с удовольствием ходила к колодцу. Ей очень нравилась здешняя вода, а особенно то, что ее было вдоволь. Зачастую возле источника даже не скапливалась очередь.
В стороне несколько мужчин (дойкой крупного скота у бедуинов занимались исключительно представители сильного пола) доили верблюдиц, наполняя твердые снаружи и скользкие внутри сосуды из засушенного вымени этих животных. Анджум с удовольствием подумала о том, как, вернувшись к шатру, выпьет сладкого верблюжьего молока и поест вкусных лепешек, которые испекла мать.
Если вдоволь воды и еды — это уже счастье, подумала Анджум и тут же сказала себе: как жаль, что Байсан не может разделить с ней все, что произошло и происходит в последние дни.
Девочка впервые задала себе вопрос, не было ли расставание с сестрой своеобразной платой за новую, лучшую жизнь? Почему какие-то неведомые силы привели их в этот оазис, тогда как все остальные погибли, — даже Джан, казавшаяся бессмертной предсказательница и колдунья, хранительница памяти племени!
Почувствовав, что настроение начинает портиться, Анджум решила не ломать голову над вопросами, ответ на которые известен только Аллаху. Опустив ресницы, она позволила солнечному теплу ласкать свое лицо. Мягкий утренний свет проникал сквозь закрытые веки, и она ощущала внутри его радужные отблески.
Открыв глаза, Анджум с удивлением увидела девочку, которая стояла перед ней, преграждая дорогу к колодцу. Та была выше, сильнее и крепче, потому что наверняка с рождения хорошо питалась. Во взоре незнакомки была уверенность в себе и — неприкрытая враждебность.
Анджум не понимала, что ей надо, а потому растерялась. На девочке была чистая рубашка с вышитыми рукавами и воротом, бело-голубые бусы и браслеты от сглаза, явно купленные на городском рынке. К ее косичкам были привязаны блестящие монетки.
Сняв кувшин с плеча, обняв его руками и прижимая к груди, Анджум молча ждала.
Несколько секунд незнакомая девочка разглядывала ее своими недобрыми глазами, а потом неожиданно произнесла:
— Ты уезжала с Идрисом из оазиса. Ты встречаешься с ним. Кто тебе позволил!
Она произнесла имя мальчика так, будто была с ним в родственных или приятельских отношениях.
— Он сам предложил мне стать моим братом, — прошептала Анджум.
Незнакомка презрительно фыркнула.
— Братом?! Да как ты смеешь! Ты нам чужая. Ты оборванная и грязная.
Девочка задрожала. Она испуганно смотрела на собеседницу. Она знала: только кажется, будто женщины всецело зависят от мужчин. На самом деле, им многое по плечу, и они обладают оружием, недоступным и непонятным сильному полу.
— А ты кто? — рискнула спросить Анджум, и незнакомка высоко подняла голову.
— Я Кульзум, сестра Идриса.
Девочка вспомнила, что мальчик говорил, будто у него есть только взрослые сестры. Нежели солгал? Но зачем?
— Шейх Сулейман — твой отец? — уточнила она.
— Он мой дядя. Все знают, что Идрис — единственный сын правителя племени, а потому ищут его расположения. И если ты думаешь, будто сумеешь чего-то добиться через него, то ошибаешься! Ты не первая, а последняя среди нас! Он не станет тебя защищать, да и не сможет, даже если захочет: дядя решил отправить его учиться в город.
Анджум сникла. Идрис не рассказывал ей об этом. Да и кто она такая, чтобы он стал делиться с ней планами своей знатной семьи!
Внезапно девочка тряхнула головой. В ней жило врожденное понимание того, как можно сочетать покорность с достоинством.
— Если я что-то нарушила, прости, — сказала она. — Я сделала это от незнания, а не по умыслу.
Кульзум не нашлась, что ответить и невольно отступила, пропуская Анджум к источнику.
Настроение девочки испортилось. Этот замкнутый, ограниченный песками зеленый мир уже не радовал ее так, как прежде. Она поняла: где бы она ни очутилась, ей всегда придется зависеть от воли других людей.
Вечером Анджум в одиночестве отправилась на край оазиса и принялась смотреть на закат. Когда огромное багровое, зловещее солнце опустилось за горизонт, небо еще пылало оттенками желтого, оранжевого и алого, и девочка подумала, что это отблески ее несбывшихся надежд.
Анджум знала, что надо вернуться обратно, пока на землю не опустилась ночь, и, повернувшись, увидела приближавшегося к ней Идриса.
— Я пришел сказать, что завтра мы едем в город, — слегка запыхавшись, сообщил он и добавил: — Иди к шатру. Твои родители волнуются.
Анджум молчала, и тогда он спросил:
— Ты чем-то огорчена?
Девочка решила сказать правду.
— Сегодня меня подкараулила Кульзум — твоя двоюродная сестра. Она возмущалась тем, что я вижусь с тобой.
Идрис махнул рукой.
— Не обращай на нее внимания! У меня полно таких «сестер», и с ними страшно скучно. Они только и знают, что сплетничать и следить друг за другом. Я буду делать то, что хочу, и мне никто не сможет помешать.
Анджум ничего не ответила, хотя думала иначе. Она полагала, что на свете существуют силы, с которыми не способен совладать ни один из смертных.
Глава пятая
— Перед отъездом нам надо зарегистрировать Жаклин, как нашу дочь, — сказала Франсуаза, — чтобы впоследствии ни у кого не возникло никаких сомнений. Окрестить ее можно уже на месте, потому что пока она не подготовлена к этому.
Фернан нахмурился.
— Люди все равно станут болтать. Она не европейка, и это видно.
— Вот уже несколько дней я принимаю солнечные ванны. Через неделю я буду даже темней Жаклин. А если кому-то захочется говорить лишнее, полагаю, у нас достаточно влияния и средств, чтобы заткнуть им рты!
— Прости, но я передумал, — не глядя на жену, произнес Фернан, — нам придется вернуть девочку родителям.
Они с Франсуазой сидели на террасе особняка. Они уже выставили его на продажу, и майор удивлялся, что жена нисколько не огорчена тем, что ей предстоит покинуть дом, в котором она родилась и выросла. Напротив, Франсуаза буквально жаждала вырваться отсюда. Впрочем, ее реакцию всегда было сложно предугадать.
Перед супругами стояли прохладительные напитки и вино. Небо над головой было бледно-синим, а над морем протянулась узкая розовая полоска. Птицы парили куда свободнее, чем днем; издалека доносились их громкие крики. Ощущение вечера с необычайной, неумолимой силой проникало в душу и сердце. Даже спустя долгие годы пребывания в чужой стране, Фернан наслаждался этим чувством. Однако он уже знал, что вечер будет испорчен.
— Это еще почему? — зловеще проговорила Франсуаза и нервно обмахнулась веером.
— Потому что ты непредсказуема. Скажу больше — ты больна, — отрывисто произнес он. — Я много думал об этом. Мне постоянно приходится следить за тем, чтобы ты чего-то не натворила. Теперь я буду вынужден заботиться еще и о том, как бы ты чего-нибудь не сделала с ребенком. Я не справлюсь.
Выслушав мужа, Франсуаза глубоко вздохнула, а потом с неожиданным спокойствием промолвила:
— Вижу, пришла пора рассказать тебе правду. — И, сделав паузу для того, чтобы отхлебнуть из бокала, принялась говорить: — Я совершенно здорова. Как была здорова моя мать. Конечно, мне больно и горько, что она оставила меня в столь раннем возрасте, но я могу ее понять. Мой отец был солдафоном в полном смысле этого слова, грубым человеком, не признающим мораль. Полагаю, мать покончила с собой, случайно увидев среди его трофеев какой-нибудь мешок с отрезанными головами или конечностями! Не знаю, как теперь, но тогда это было в порядке вещей. Кстати, это я нашла мою мать повесившейся. Сначала я не поняла, почему между ее ногами и полом — пустота, а потом подняла голову и увидела ее лицо.
Фернан похолодел.
— Это правда?
— Да, — ответила Франсуаза и принялась рассказывать: — Мама была утонченной женщиной, ее заставили приехать сюда и выйти за него, потому что ее семья разорилась. Несмотря на то, что у нее появилась я, она сочла свою жизнь пустой и бесцельной. Каким бы черствым ни был отец, наверное, он ощущал свою вину, потому что после случившегося баловал меня свыше всякой меры, хотя это уже не могло ничего спасти. К тому же я быстро почуяла безнаказанность и свободу. Говори, что считаешь нужным, делай, что хочешь, и все падет к твоим ногам! Со мной опасались связываться, а все сказанное мной, что называется, брали в толк. Если б кто-то скакал верхом так, как это делала я, он бы давно убился, но я ни разу даже не упала с лошади. Если б другой человек вел себя так, как вела я, он бы непременно нарвался на неприятности, а мне все сходило с рук. Моей натуре претило все обычное, пресное, тем более — корыстное, и в результате, будучи совсем юной, я влюбилась в араба. Не смотри на меня так, я не лгу! Ты знаешь, как сильно мой отец ценил лошадей, и этот юноша служил у нас конюхом. Он был прекрасен, в нем жили дикость и жар пустыни. Я верила в то, что Бог одарит меня всем, что соответствует моей дерзости, уму и красоте, и считала, что этот мальчик создан едва ли не по моей прихоти. Я прокрадывалась в конюшню каждый день во время сиесты и отдавалась ему на охапке сена. Мы не разговаривали, потому что не нуждались в словах, и, несмотря на происходящее, нами владели самые чистые и безгрешные в мире чувства. Меня пронзало ощущение блаженства, счастья и некоей первозданности, близости к чему-то сокровенному. Надеюсь, он чувствовал то же самое. Это я его соблазнила, потому только я была виновата в том, что случилось в дальнейшем. Я погубила нечто искреннее, прекрасное, то, что было самым дорогим для меня.