Принцессы оазиса

— Эта девочка — ваша дочь? — с сомнением уточнила сестра Доротея, переведя взор на Жаклин.

— Я скажу вам правду, — Франсуаза в волнении сжала руки, — она потеряла родителей, и мы с мужем решили ее удочерить. Мы нашли девочку в пустыне, она умирала, а вдобавок ничего не помнила о своем прошлом. Я сразу решила, что это знак свыше: Господь послал нам ребенка, которого у нас не было и не могло быть. Мы с мужем полюбили ее всем сердцем. К сожалению, мы переоценили свои возможности в том, что касается ее обучения и воспитания, потому обращаемся к вам. Я готова щедро платить за дополнительные занятия французским и за повышенное внимание к моей дочери. Мы с мужем не хотим, чтобы она оставалась безмолвной вещью; вдобавок ее душу необходимо озарить светом истинной веры.

— Почему у нее острижены волосы?

— Мы не смогли расплести косички, — призналась Франсуаза и добавила: — Она… она была такой чужой, но мы все же решили попытаться изменить ее будущее.

— Взяв эту девочку к себе, вы поступили благородно, не отрицаю. Вы желаете сделать из нее европейку? — спросила монахиня, думая о том, что это невозможно.

У Франсуазы загорелись глаза, и она коротко ответила:

— Да!

Сестра Доротея не знала, что сказать. Заведение открылось совсем недавно, и, если родители будущих воспитанниц узнают, что сюда приняли арабку, это пагубно скажется на репутации пансиона. Но с другой стороны, монахиню тревожила эта девочка, потерявшая и настоящих родителей, и память. Лицо маленькой бедуинки было неподвижным, в ее глазах не мелькало и проблеска света.

Сестра Доротея хорошо знала людей, и она не видела между этой женщиной и этим ребенком ни малейшей внутренней связи. Державшая в руках куклу Жаклин сама была куклой для мадам Рандель.

Монахиня чувствовала, что должна принять арабку в пансион хотя бы для того, чтобы забрать ее у этой женщины. Возможно, люди и не одобрили бы такого поступка, но Бог наверняка согласился бы с этим.

— А где сейчас ваш муж, мадам Рандель? — на всякий случай поинтересовалась сестра.

— На службе. Но он тоже станет навещать Жаклин.

— Документы подпишете вы?

— Да, я. И я готова внести плату вперед за несколько месяцев, а также сделать щедрое пожертвование вашему пансиону.

Сестра Доротея не собиралась произносить слова благодарности, хотя, наверное, это следовало сделать. Мадам Рандель поставила перед ней слишком много задач и проблем.

Монахиня посоветовала Франсуазе навестить приемную дочь не раньше, чем через месяц, пообещав женщине немедленно известить ее в случае чего-то непредвиденного. Она сказала, что занятия в классах начнутся на следующей неделе, а пока Жаклин будет полезно познакомиться с другими детьми и немного привыкнуть к установленным в пансионе порядкам. После чего решительно взяла девочку за руку и повела за собой.

Франсуаза не обняла и не поцеловала ребенка. Она лишь проводила девочку задумчивым и отчасти облегченным взглядом. А Жаклин даже не оглянулась.

В дортуаре были высокие окна и красивые светлые занавески. Он был полон воздуха и света. Ряды аккуратно застеленных кроватей, маленькие столики и нарядные коврики радовали глаз.

Когда сестра Доротея вошла в комнату, воспитанницы, которых пока было всего шестеро, вразнобой поздоровались с ней.

Девочки сгрудились в углу дортуара и, по всей видимости, собирались заняться какими-то своими делами, но теперь молча, внимательно, с нескрываемым любопытством разглядывали Жаклин и ее куклу, а маленькая арабка настороженно следила за ними.

Сестра Доротея была умной женщиной, а потому сказала:

— Эта девочка долгое время жила в другой стране и поэтому пока не говорит по-французски. Но в целом она такая же, как вы. Не пугайте ее, а постарайтесь с ней подружиться.

— А почему у нее короткие волосы?

— Она болела, и ее пришлось остричь, — подумав, ответила монахиня.

— У нее красивая кукла, — сказала одна из воспитанниц, чье лицо обрамляли задорные белокурые локоны.

— Да. Возможно, Жаклин позволит вам с ней поиграть. Но вы не должны забывать, что это ее вещь. Примите девочку в игру, так она быстрее научится языку.

Светловолосая девочка осторожно протянула руки к кукле.

— Можно?

Жаклин подобралась и даже сделала шаг назад. Но потом взгляд ее темных, как ночь, глаз столкнулся с взглядом девочки, чьи глаза казались кусочками дневного неба, и она почувствовала, что взамен позволения взять Натали ей предлагают нечто бесценное. Доверие, понимание, дружбу.

Маленькая арабка отдала игрушку, и девочки тут же занялись ею. У них тоже были куклы, хотя не такие красивые и дорогие; зато у одной из воспитанниц имелся миниатюрный фарфоровый сервиз, а у другой — целый ворох кукольной одежды, сшитой заботливыми материнскими руками.

Жаклин с изумлением наблюдала, как игрушки оживают в руках девочек и начинают разговаривать, шевелиться, совершать какие-то действия. И не важно, что дети говорили за них, двигали их руками и ногами. Все это было как будто по-настоящему.

Вскоре ей тоже дали чью-то куклу и поручили какую-то роль. Увлеченные игрой девочки не обращали внимания на то, что она не знает их языка, запросто обращались к ней, и спустя какое-то время Жаклин уже запомнила несколько французских слов.

Зазвенел колокольчик, и девочки быстро рассадили кукол на кровати, а белокурая воспитанница с красивым именем Ивонна потянула арабку за рукав.

— Пойдем!

Та уже знала, что это означает, и без колебаний последовала за новой подругой.

Оказалось, их позвали на второй завтрак, в такую же большую светлую комнату, где были столы и стулья, которые девочки без промедления заняли.

Воспитанницы не переставали болтать, пока не появилась строгого вида монахиня с молитвенником в руках. Тогда все совершили какие-то странные действия и произнесли явно заученные слова. Жаклин ничего не делала, она лишь следила за другими, но никто не обратил на это внимание.

Потом девочки вновь расслабились, а когда появилась еда, оживились. Подавали булочки с маслом, мармелад, мед и молоко: простую еду, которой Жаклин осталась очень довольна.

После воспитанниц вывели в сад. Здесь были цветущие кусты и засаженные травой лужайки, пестрые клумбы и лиственные деревья, из густых крон которых доносился стрекот цикад. В саду привыкшие к сдержанному поведению и сковывающей движения одежде девочки могли побегать и порезвиться.

Жаклин не двигалась, она только наблюдала за другими, пока все та же Ивонна не вовлекла ее в какую-то игру.

Так началась ее жизнь в пансионе. С великим трудом сестра Доротея нашла подходящего учителя. Он приходил каждый день и уединялся с Жаклин в отдельной комнате. Девочка быстро поняла, что пока она не выполнит необходимую часть упражнений и не выучит положенное количество слов, ее не отпустят к новым подругам.

В их кругу она запоминала еще больше фраз и старалась повторять действия детей в классе и в столовой. Если Жаклин в чем-то ошибалась и чего-то не понимала, сестра Доротея и другие воспитательницы мягко поправляли ее и объясняли, как и что надо делать.

Многие полюбили эту ни на кого не похожую девочку с необычной судьбой, хорошо относились к ней, и маленькая арабка не чувствовала себя обездоленной.

Жаклин не ощущала утраты, напротив, ее поглотило чувство новизны и полноты жизни. Она не любила оглядываться назад, потому что там зияла странная пустота, и понемногу училась радоваться настоящему. Прошлое казалось утонувшим во тьме, тогда как в настоящем царил свет. Что касается будущего, о нем Жаклин пока не задумывалась. В конце концов, то были почти ничем не омраченные солнечные мгновения детства, беззаботное, щедрое на восторги время.

Вскоре в пансион начали пребывать новые воспитанницы, но поскольку Жаклин была в числе первых и у них сложился свой кружок, несмотря на некоторые особенности поведения и внешности, ее воспринимали как равную. Не было ни презрения, ни подозрений, ни насмешек, тем более все девочки были из хороших семей, воспитанные, порой даже слишком скованные, потому что их с раннего детства приучали вести себя подобно маленьким женщинам.

Ивонна была куда живее и общительнее остальных. Она привязалась к Жаклин; отчасти из-за Натали, а еще потому, что арабка была такой необычной.

В дортуаре их кровати стояли рядом, и Ивонна завела привычку, когда все улягутся спать, шептаться с новой подружкой, благо та все лучше и лучше понимала по-французски.

— А кто твои родители? Как зовут твою маму? — однажды спросила она.

Жаклин промолчала, и Ивонна решила, что та не поняла вопроса. На самом деле, девочка просто не знала, что ответить.

Спустя три недели в пансион наведался Фернан Рандель. На всякий случай он решил проведать Жаклин раньше своей супруги.

Впервые увидев приемного отца маленькой арабки, монахиня удивилась. Она ожидала увидеть мужчину, безнадежно испорченного войной. Однако собранность и строгость майора не скрывали его человечности. А еще сестре Доротее почудилось, будто за внешней суровостью Фернана Ранделя таится пронзительное, на грани отчаяния одиночество.

Она предложила ему присесть, и, поблагодарив, мужчина опустился на стул. Монахине казалось, что Фернан Рандель ждет от нее каких-то конкретных выводов и советов, потому на вопрос о том, как дела у Жаклин, она ответила:

— Вы сами знаете, что с девочкой не все ладно. Потеряв родных и память, она перенесла тяжелую душевную травму и сейчас пытается найти некую точку опоры. Ей приходится делать это в чужом, незнакомом мире. Как всякий ребенок, она постепенно оправится, но станет иной. То есть, в какой-то степени, это будет уже не она. Вас это не волнует?

— Волнует. Но я не знаю, что нужно делать.

— Что-то подсказывает мне, что лично вы не собирались удочерять эту девочку.

— Это была прихоть моей жены, — признался майор. — А моя супруга весьма своеобразный человек. Даже прожив с ней немало лет, я далеко не всегда ее понимаю.

— Насколько я мне известно, вы спасли этого ребенка? — уточнила монахиня, и Фернан вскинул удивленный взор.

Что наплела Франсуаза сестре Доротее?! Не зная этого, он уклонился от прямого ответа:

— Можно сказать и так. Я пытался вернуть девочку в ее мир, но, по-видимому, ее родные погибли.

— Значит, обратного пути не существует, и надо думать, как двигаться вперед, — с долей суровости произнесла монахиня. — Рано или поздно вы заберете Жаклин из пансиона. А пока она должна, — сознавая, что это не совсем правильное слово, сестра Доротея слегка споткнулась, — научиться видеть в вас своих родителей.

— И как этого добиться?

— Прежде всего — любовью. Вспомните свою семью, мать и отца, их отношение к вам.

— Я вырос сиротой.

— Почему? — с искренним сочувствием поинтересовалась сестра Доротея.

— Отец погиб на войне, а мать умерла. Я не знаю, как заслужить или завоевать расположение ребенка.

— Не надо делать ни того, ни другого. Просто протяните некую ниточку от себя к ней. Попробуйте испытать сочувствие, жалость… Все, что делается от чистого сердца, свято и нерушимо. Самое главное в нашей жизни чувство обладает способностью помогать нам во всем. Ведь вы наверняка кого-то любите или любили.

Фернан задумался, после чего нерешительно произнес:

— Мне кажется, даже такое, как вы говорите, святое чувство, как любовь, способно претерпеть множество изменений.

— Вы правы, — спокойно подтвердила монахиня и добавила: — Но я открою вам секрет: любовь к ребенку, своему ребенку, не меняется. Это Божий подарок на всю жизнь.

— Мне бы хотелось в это верить, — вздохнул Фернан, и сестра Доротея заметила:

— Конечно, для вас это будет нелегкий труд. Но, поверьте, он того стоит! Сейчас я приведу Жаклин. Говорите с ней по-французски: она многому научилась. — И заметила: — В ней сохранилась некая диковатость, но это придает ей своеобразие, скажу больше — очарование. Я не хотела брать ее в пансион, но теперь изменила свое мнение.

— Других детей не смущает, что Жаклин принадлежит к иному народу? В нашем обществе бытует мнение, что каждый должен жить среди равных себе.

— Воспитанницы этого не понимают и не задумываются об этом.

— А их родители?

Сестра Доротея улыбнулась.

— Они навещают своих детей. И потом внешне Жаклин не так уж сильно отличается от остальных воспитанниц, особенно когда на ней европейская одежда. Просто она немного смуглее, чем другие девочки, вот и все. Так вы хотите ее увидеть?

— Конечно. За этим я и пришел.

Сестра Доротея ушла за ребенком, и Фернан получил мгновение передышки. Он задумался. До сего времени его смущала непреодолимая и таинственная преграда, воздвигнутая природой между двумя расами, но сейчас он задумался о другом: сможет ли он полюбить Жаклин, а она — его? Много лет он руководствовался рассудком; сумеет ли теперь испытать глубокое, сильное, искреннее чувство — ведь оно не возникает по прихоти и не рождается по заказу!

Монахиня привела девочку. На ней было светло-серое платье, накрахмаленный передник, белые чулки и черные туфли.

При этом ее глаза были темнее и больше, чем у других детей, ресницы — длиннее, волосы — гуще, губы — ярче. Она манила и покоряла своей экзотической красотой.

Жаклин слегка присела и застенчиво промолвила:

— Здравствуйте, отец.

Было ясно, что такому обращению ее научила сестра Доротея, и все-таки у Фернана перехватило горло, а по телу разлилась жаркая волна. Он чувствовал, как в его душе растопилось что-то застывшее, смягчилось нечто жесткое: сомнения исчезли, зародилась вера.

На самом деле, заставить Жаклин назвать майора именно так, было довольно просто. Девочке уже было известно, что святым отцом называют кюре, и она полагала, что, возможно, и тут имеется в виду нечто подобное. Во всяком случае, она никак не связывала такое обращение с родственными чувствами, но Фернан об этом не знал.

— Я оставлю вас, — сказала сестра Доротея и вышла из кабинета.

— Тебе здесь хорошо? — нерешительно произнес Фернан.

Девочка кивнула.

— Натали с тобой?

— Да.

Соображая, о чем у нее спрашивают, Жаклин ненадолго задумывалась, однако в целом она уже неплохо выучила язык. Фернан воспрянул духом.

— У нас есть конюшня, а в ней — лошади! Ты хочешь их увидеть?

На самом деле, Жаклин желала остаться в пансионе, где чувствовала себя в безопасности и нашла подруг, но она не смела возражать взрослым, потому как уже поняла, что именно они решают все.

Фернан заметил, что лицо девочки выглядит чересчур неподвижным, гладким и холодным. Жаклин была лишена привычных для ребенка эмоций, и это настораживало.

Когда майор поделился своими тревогами с вернувшейся сестрой Доротеей (та рассудила, что нескольких минут для первого свидания будет достаточно), монахиня заверила, что со временем девочка станет такой, как другие дети.

— Просто вокруг нее очень много непривычного, незнакомого. Вы же видите, как сильно она изменилась, и с каждым разом станете замечать все новые результаты ее воспитания.

Она на мгновение положила ладонь на макушку Жаклин, а та неожиданно повернула голову и доверчиво посмотрела на монахиню. Фернану почудилось, что на лице девочки промелькнула тень улыбки, и у него потеплело на душе.

Когда майор рассказал Франсуазе о посещении пансиона и о произошедших с Жаклин переменах, женщина так обрадовалась, что тут же предложила взять девочку домой в ближайший воскресный день.

Она накупила сладостей, заставила Фернана приладить в саду качели и на всякий случай велела оседлать одну из смирных лошадей.

Фернан не забыл сказать жене:

— В первую очередь ты должна заботиться о Жаклин, а не о себе.

Франсуаза выглядела удивленной.

— Ты думаешь, я не знаю?

— Просто я не хочу, чтобы ты считала ее игрушкой. Она — живой человек.

— Я это понимаю, — с некоторым раздражением произнесла Франсуаза, но Фернан не отступал:

— Не она должна поступать так, как ты хочешь, а тебе стоит научиться угадывать ее желания.

— Полагаю, со временем это должно стать взаимным, — ответила женщина, и майор немного успокоился.

Хотя они вышли из дома довольно рано, жара уже наступала на побережье. Склоны холмов, казалось, потрескались от раскаленного воздуха. Кружевные оборки шелкового зонтика Франсуазы трепал знойный ветер. В середине пути супруги все же остановили местную коляску с развевающимися занавесками, защищенную крышей, и забрались внутрь.

По дороге Фернан размышлял о детях. Они были почти у всех из его сослуживцев, многие из которых прибыли в этот южный край уже с семьями. Только он не знал, каково это, когда сын или дочь бросается в твои распахнутые объятия и прижимается к твоей грубой запыленной форме!

Сумеет ли он стать хорошим отцом? Сможет ли Жаклин вести себя так, как другие дети? И в нем, и в ней надо было возродить искру жизни, и Фернан не был уверен в том, что это удастся сделать.

Привезя Жаклин домой, Франсуаза ходила вокруг да около нее, но не решалась о чем-то заговорить или к чему-то приступить. Девочка не была голодна, потому что недавно позавтракала. Качели тоже не произвели на нее впечатления. И тогда Фернан решил отвести ее на конюшню.

Прежде Жаклин не показывали ни конюшни, ни лошадей, потому как думали, что она может испугаться животных.

Здесь пахло соломенной трухой и нагретым солнцем деревом. Лошади мирно хрустели сеном, изредка всхрапывая, прядая ушами, вскидывая хвосты и потряхивая гривами.

В этом месте Франсуаза всегда ощущала себя в своей стихии. Подойдя к оседланному смирному коню удивительно красивой золотистой масти, она положила ладонь на его бархатистую шкуру.

— Его можно погладить, — сказал Фернан Жаклин и осторожно протянул ее ладошку к боку коня.

Он заметил, как ожило лицо девочки, озарилось тем самым внутренним светом, какого он не чаял увидеть.

Повинуясь неожиданному порыву, Фернан приподнял ребенка и усадил на спину коня.

Жаклин затаила дыхание. Ее глаза блестели. Она ушла куда-то в себя, на ее губах появилась легкая улыбка. Быть может, она мысленно общалась с лошадью или ее душа унеслась туда, где пусть и не было памяти, но остались какие-то чувства.

— Она ничуть не боится! — восхитилась Франсуаза. — Совсем как я!

Это было неудивительно: ведь Жаклин росла рядом с животными и с раннего детства привыкла ездить на верблюде.

— Когда-нибудь мы будем скакать вместе, как две амазонки! — продолжила женщина, и майор встревожился.

Ездить на лошади так, как это делала его жена, граничило с безумием. Вместе с тем он был доволен тем, что у Жаклин и Франсуазы нашлось что-то общее.

Франсуаза перерыла весь город, но нашла альбом, где красовались цветные рисунки лошадей различных пород, были описаны способы дрессировки и показана амуниция. Каждое воскресенье, забрав Жаклин домой, она читала девочке эту книгу и показывала иллюстрации, а потом они шли на конюшню, смотрели на лошадей, выводили одну из них во двор, и женщина катала ребенка по дорожкам сада.

Всему остальному, говорила Франсуаза, девочку научат и в пансионе, а тут — их мир, их стихия. Даже конюха на это время отсылали куда-нибудь подальше.

Фернан не спорил, но у него была одна тайна, которой он не делился со своей женой. Ему первому Жаклин стала давать свою маленькую, теплую, нежную ладошку и пусть застенчиво и тихо, пусть по подсказке или принуждению сестры Доротеи называть его отцом, от чего по телу майора всякий раз пробегала дрожь.

От обращения к Франсуазе она уклонялась, но женщина словно не замечала этого.

Фернан радовался тому, что отныне жена выглядела жизнерадостной, увлеченной, но при этом ее порывы не были опасными и не причиняли никому вреда. Жаклин не успевала надоесть Франсуазе; напротив, женщина с нетерпением ждала выходного дня. С некоторых пор воскресные вечера тоже стали своеобразной отдушиной: супруги сидели на террасе и мирно беседовали; иногда Франсуаза смеялась, вспоминая о том, что они с Жаклин делали днем.

Однажды майор с женой припозднились: уже стемнело, а они все еще пили вино. Постепенно на землю опускалась желанная прохлада, и в то же время земля щедро отдавала накопленное за день тепло. Звонко стрекотали цикады, и одуряюще сильно пахли цветы.

Франсуаза была в пеньюаре, цвет которого было сложно различить в темноте. Фернан признался себе, что довольно давно не обращает внимания, как она выглядит и во что одета, и объяснял это ее холодностью к нему.

На самом деле, она выглядела блестяще: сияющая кожа, тонкие черты, полные губы, большие глаза. В ней всегда было что-то от чужеземки, нечто притягивающее, жгучее и вместе с тем непонятное.

Шелковый пеньюар был надет на голое тело. Фернан понял это, когда, отставив бокал, жена поднялась с места, а потом наклонилась к нему, и его взору открылась ее нежная белая грудь.

— Почему бы нам не отправиться в постель? — вкрадчиво промолвила Франсуаза.

Майор невольно отпрянул. В какой-то момент именно она решила, что у них будут отдельные спальни, недвусмысленно дав понять, что больше не желает видеть его рядом с собой.

— Ты меня не хочешь.

— Ты в этом уверен?

— Я ни в чем не уверен уже очень давно.

Франсуаза села на колени к мужу. Ее руки блуждали по его плечам и спине, ее поцелуи обжигали его губы. Майор остро ощущал свою уязвимость. В конце концов, он был живым человеком. Он не монах и не должен стыдиться вожделения, тем более эта женщина — его жена.

Ему было обидно от сознания того, что Франсуаза ему изменяла, — ведь он сам никогда этого не делал, хотя обладал мужской привлекательностью и женщины обращали на него внимание! — но он не мог переделать ни свою, ни ее натуру. Сейчас она желала принадлежать именно ему, только ему. Быть может, отныне так будет всегда?

Он овладел ею прямо на террасе — благо вокруг не было ни души, овладел быстро, жадно, так как ей нравилось, а потом отнес в спальню, чтобы наслаждаться уже не спеша. Поскольку обстановка комнаты Фернана была по-военному скромной, они устроились на широком ложе Франсуазы с тонкими простынями и множеством подушек.

Лунный свет скользил по слитым воедино обнаженным телам. Женщина прерывисто дышала, а иногда вскрикивала. Майору чудилось, будто с каждым движением он все глубже погружается в некую бездну.

С некоторых пор спутником его жизни стал определенный аскетизм. И сейчас он счел возможным сполна утолить давний голод и не сдерживать бурю страсти. В конце концов, душа могла и не участвовать в этом, потому что Фернан давно понял: именно душу стоит оборонять самым крепким щитом. Особенно если дело касается Франсуазы.

Была почти середина ночи. Майор лежал на спине, а Франсуаза — рядом, на боку, глядя мужу в лицо. Ее бедро красиво изгибалось, а грудь слегка колыхалась в такт успокоившемуся дыханию.

— Завтра ты можешь не ходить на службу? — спросила Франсуаза Фернана, проведя рукой по его волосам.

— Не могу.

— Жаль. Провели бы день в постели. Тогда еще раз — сейчас. — И это прозвучало почти как приказ.

Франсуаза могла неделями отвергать его, а потом наступала пора, когда она была готова отдаваться ему раз за разом. Было слишком поздно, и он утомился, но Фернан знал, что, если откажется, скажет, что не хочет или не может, жена осыплет его упреками, оскорблениями и насмешками.

Он давно понял, что надо ловить определенные мгновения жизни. Он был неплохим человеком и мужем, но жизнь вечно вынуждала его довольствоваться какими-то крупицами. И кто меньше всего считался с его желаниями, так это Франсуаза.

Фернан решил, что постарается заснуть, ни о чем не раздумывая. И все-таки кое-что не давало ему покоя.

— Помнишь историю про араба с конюшни твоего отца, которую ты мне рассказала? — натянуто произнес он. — Неужели это правда?

Темные глаза Франсуазы сверкнули, словно в них отразился свет луны.