Принцессы оазиса

Отсюда открывался такой вид, что захватывало дух. Белый город словно притягивал солнце и отражал его свет до боли в глазах. Вздымались ввысь казавшиеся золотыми минареты, и мягко круглились купола мечетей. Плоские крыши домов образовывали гигантскую лестницу, и на многих из этих ступеней копошились люди. Море переливалось синевой и сверкало серебристыми искрами, на его глади белели треугольники парусов.

Мальчики наблюдали за снующими по улице людьми. Звеня браслетами и непрерывно болтая, прошла группа закутанных в покрывала женщин, и Идрис подумал о бедуинках, лица которых оставались открытыми, бедуинках, порой имевших единственное украшение в виде ярко раскрашенных глиняных бус.

Словно прочитав его мысли, Наби произнес:

— Когда ты вернешься в оазис, наверное, сразу женишься? Я слышал, у вас это происходит рано.

— Я не думал об этом, — уклончиво ответил Идрис, уверенный в том, что они еще не могут беседовать о женщинах, как взрослые мужчины.

— Мне кажется, я останусь один, — задумчиво промолвил Наби, и юный бедуин удивился:

— Почему?

— Чтобы ничто не мешало моему общению с Аллахом и книгами. Если я и женюсь, то только в том случае, когда мне не останется ничего другого.

— К чему ты стремишься?

— Я хочу овладеть тайными знаниями и открыть Сотое Имя Всевышнего[5]. Девяносто девять я уже выучил.

— Ты очень предан Аллаху! — восхитился Идрис, и Наби заметил:

— Да, это так и все же меня не покидает мысль о том, что все религии едины. Это признавали даже Пророки. Иисус провозглашал отречение от мирского и любовь к небесному, а Мухаммед соединил в себе и первое, и второе. Над нами существует нечто всеобщее, то, чему нет названия, а потому придет время, когда люди объединятся, хотя сейчас это кажется немыслимым.

— Объединятся, чтобы бороться с белыми?

Идрис много думал о том, что между мусульманскими правителями, что мелкими, что крупными, нет никакого братства. Они будто забыли слова «Воистину верующие — братья»[6].

— Я говорю обо всех народах.

— Союз верных с неверными?! — возмутился Идрис, и Наби загадочно заметил:

— Когда-нибудь и что-нибудь заставит тебя понять, что это возможно.

Идрис покачал головой.

— Если б твои речи услыхал муаллим…

— Он выставил бы меня из школы, даже если б я принес ему все золото мира, — продолжил Наби и добавил: — Я хочу изучить французский. А ты?

— Язык неверных! Зачем он мне?!

— Как ты догадаешься, что на уме у твоих врагов, если даже не знаешь, о чем они говорят!

— А муаллим? Что он скажет?

— Полагаю, он не станет возражать. Он сам сказал, что ему нужен переводчик.

— Мне кажется, когда-нибудь я стану гордиться тем, что познакомился с тобой, — промолвил Идрис.

Мальчики сидели на стене и болтали до тех пор, пока утренние тени не побледнели, а мостовая не раскалилась, как металлический противень. Все лавки, в которые попадало солнце, закрыли свои двери. Белые одежды редких прохожих почти сливались с озаренными ослепительным солнцем стенами.

По улице медленно шел человек, с виду бедняк, на челе которого отражались все пережитые им нелегкие годы. Но его морщины казались выразительными, а в глазах виделся свет, как у того, кто имеет одну единственную важную, пусть и с трудом достижимую цель.

— Отец! — прошептал Наби и едва не сорвался со стены.

— Он приехал? — удивился Идрис.

— Да. Не представляю, почему? Наверное, что-то произошло!

Мальчики спустились во внутренний двор, и Наби побежал встречать отца.

Идрис сразу понял, каких усилий стоило этому человеку обучать сына в таком заведении. Когда Наби сообщил о своих успехах (которые его отец едва ли сумел бы оценить), мужчина не погладил сына по голове и не похвалил, однако взглянул на него с нескрываемой гордостью.

Наби с отцом отправились к муаллиму Ризвану после полуденной молитвы. Недавно вернувшийся учитель выглядел несколько раздраженным: так было всегда, когда ему приходилось отлучаться из масхаба.

— Если вы хотите узнать о вашем сыне, то могу сообщить, что у него все хорошо.

Мужчина низко поклонился и коснулся губами края одежды наставника.

— Слава Аллаху, да продлит его воля ваши дни! Я приехал еще и затем, чтобы внести плату за обучение Наби. Благодарю, что не исключили его из школы, хотя я не привозил деньги почти два месяца.

В лице муаллима Ризвана отразилось недоумение.

— Но Наби заплатил; как он сказал — деньгами, которые прислали вы. Об этом есть запись в учетной книге.

Отец мальчика покачал головой.

— Я ничего не присылал.

— Но тогда откуда взялись эти деньги?!

Мужчина выглядел испуганным.

— Я не знаю.

Когда наставник вышел во двор непривычно стремительным, пружинящим шагом, ожидавший товарища Идрис почувствовал, что сейчас случится что-то очень плохое.

Отец Наби плелся за муаллимом обессилевшей, шаркающей походкой. Его лицо казалось присыпанным белой пылью, а взор погас.

Идрис не слышал того, что учитель говорил его другу, но он понял все по ошеломленному, растерянному взгляду и опущенным плечам Наби. Когда юный бедуин подошел поближе, до него долетели обрывки фраз:

— Это харам[7]!

— Я заберу сына из школы…

— Да, и немедленно!

Хотя Идрис никогда еще не видел муаллима Ризвана в таком гневе, какая-то сила бросила его вперед, и он воскликнул:

— Нет! Наби нельзя выгонять! Я верю ему, как самому себе! Низкое не может сочетаться с высоким! Если вы исключите его из масхаба, тогда я тоже уеду!

Губы учителя задергались, а глаза словно превратились в пылающие угли.

— Да как ты смеешь!

Схватив Идриса за шиворот, муаллим Ризван почти поволок его за собой. Все, кто присутствовал при этом, раскрыли рты. Мальчишка из оазиса не просто забылся, он совершил неслыханное!

— Вижу, ты совсем не знаешь, как вести себя, бедуин! — прошипел учитель, втолкнув мальчика в кабинет.

Но Идриса уже нельзя было остановить, ибо человеческий характер порождают земля, обычаи и время. Его словно подхватил горячий ветер пустыни, пустыни, никогда не идущей на уступки, манящей одних и преграждающей путь другим.

— Нет, знаю! Это мои деньги, и, если я не обвиняю Наби, его не может обвинять никто! Надо провести расследование, а не верить глупым наветам.

Идрис, не отрываясь, смотрел на наставника. Глаза юного бедуина не боялись солнца, так почему они должны были страшиться чьего-то гневного или обвиняющего взгляда?

Помимо воли муаллим Ризван почувствовал в этом мальчике некую силу, силу будущего правителя, пусть небольшого оазиса, зато правителя истинного, для которого превыше всего — вера в справедливость.

— Хорошо. Я проведу расследование. Пока что Наби останется в школе. А тебе я назначаю розги — десять штук. И пять дней взаперти. К тому же я вызываю в масхаб твоего отца.

В таких случаях мальчики обычно падали на колени и начинали плакать, но Идрис не дрогнул, и муаллим Ризван невольно поразился его недетской твердости, упрямой жизнерадостности и воле стоять на своем.

[1] Муаллим — учитель.

[2] Масхаб — религиозно-правовая школа.

[3] Мустакрух — осуждаемое, вредное, греховное деяние.

[4] «Аль-Муватта» (Расчищенная тропа») — главный труд Малика ибн Анаса (VIII в.), основателя одного из самых строгих течений, преобладавшем в магрибском исламе. Он построил систему права, требующую от мусульманина строжайшего выполнения всех предписаний, исходящих из Корана и Сунны (сборника высказываний Пророка и преданий о его поступках).

[5] Согласно Корану, тайное, Сотое Имя Всевышнего может открыться лишь посвященным высочайшей степени и пророкам.

[6] Коран, 49:10.

[7] Харам — категорически запретное, строго наказуемое действие.