- -
- 100%
- +
— Может, его околдовали, приворожили?
Анахита усмехнулась.
— Никто не колдовал и не привораживал, Каринэ. Твой сын просто влюбился.
Женщина уронила руки на колени.
— И что мне делать?
— Ничего не делай. Пусть все идет своим чередом.
— Но он собирается посвататься к девушке!
— Пусть сватается. Если твой сын так решил, ты не должна вмешиваться.
— Но он получит отказ!
Анахита бросила кости и кивнула.
— Получит.
— Это сломит Вардана.
— Вардана ничто не сломит, — пробормотала гадалка. Она хмурилась, разглядывая кости с разных сторон, будто стараясь что-то понять.
— Ты не говоришь мне правды, — разочарованно произнесла Каринэ.
— Потому что ты, как и все остальные, пришла за правдой, которую хочешь услышать, — заметила Анахита.
Мать Вардана расправила плечи.
— Я согласна услышать другую, настоящую правду.
— Хорошо. Вардана ничто не сломит. Он останется таким же работящим и разумным. Он женится на девушке, которую хорошо знает, и у него появятся дети. Твой сын будет здоров и ему не придется бедствовать. Он проживет долгую жизнь.
— А эта знатная девушка?
— Она, — гадалка шевельнула кости, — в его сердце, в его судьбе. Они будут связаны крепче, чем ты можешь предположить, но все закончится не так, как мечтает Вардан.
— О нет! — Каринэ всплеснула руками.
— Я не сказала ничего плохого, — заметила Анахита.
— Ты способна ошибаться? — спросила женщина старую гадалку, и та пожала плечами.
— Я? Конечно, ведь я человек.
— Ты можешь сделать так, чтобы Вардан ее разлюбил?
— Не могу. Он никогда ее не разлюбит.
Каринэ отдала Анахите курицу и отправилась домой. Было темно; небо слилось с горами, а горы — с землей. Женщина подняла взгляд на луну и звезды, и ей почудилось, будто она стоит на дне гигантского колодца. Да, такова жизнь! Она тянет человека на дно, тогда как в мечтах он стремиться к небесам. Каринэ вздохнула. Вардан желает достать с неба звезду и не стоит винить его за это. Завтра утром она сядет ткать, и пусть ее прекрасный, смелый, наивный сын подарит свой любимой самый изысканный, яркий, нежный и красивый ковер, какой способны сделать руки простой женщины.
Между тем Сусанна, которая, несмотря на горе, отнюдь не была слепой, решила поговорить с дочерью. Они сидели за скромным ужином, обе — в резных деревянных креслах, которые сделал Вардан. Асмик смотрела в окно, на горы и думала о том, что порой недосягаемое и высокое вдруг начинает казаться привычным и близким.
— Зачем ты даешь этому юноше надежду? — спросила Сусанна, и девушка растерялась, не зная, что ответить.
— Я… я не делаю ничего плохого, — пробормотала она. — Мы просто разговариваем, гуляем.
— Но для него это означает большее, — заметила мать.
Асмик молчала. Она вспомнила о поцелуе, который Вардан неожиданно сорвал с ее губ. Она так растерялась, что не смогла противиться. Вардан испугался того, что натворил, и больше не решался к ней прикасаться. Да, это было немыслимо, так же как обмен взглядами с тем арабским юношей в Исфахане.
Асмик казалось странным, что она до сих пор вспоминает мусульманина, которого больше никогда не увидит, что не может заставить себя думать о нем с ненавистью или равнодушием. Молодой араб не походил на человека, способного забыть о совести и чести, но он был чужим, был завоевателем, иноверцем, врагом.
Сусанна поднялась из-за стола, медленно прошлась по комнате и промолвила:
— Мы обязаны помнить о том, что принадлежим к роду Агбалян. Это наша правда, наш долг, наше единственное оружие. Стоит забыть об истоках — и нам придет конец.
— Что ты имеешь в виду, мама? — спросила Асмик, вглядываясь в бледное лицо Сусанны.
— Ты должна продолжать вести себя так, как вела прежде, когда мы жили в богатом особняке, а не в бедном деревенском доме.
Асмик встала с места, по ее щекам разлился румянец, а голос прозвучал взволнованно и звонко:
— Не ты ли говорила, что былые времена безвозвратно ушли и надо забыть о прежних привычках!
— Я хотела сказать, что теперь нам придется по-другому одеваться, отказаться от украшений, обходиться без помощи слуг. Но наша внутренняя жизнь, наши обычаи и вера должны остаться неприкосновенными.
Асмик вновь подумала о своем первом и единственном поцелуе и покраснела еще больше.
— Ты не понимаешь меня, мама! — прошептала она.
— Понимаю. Ты еще очень молода и не можешь, как я, целыми днями думать о погибших родных, о том, что под крышей твоего дома теперь живут чужие люди. Тебе хочется, чтобы жизнь продолжалась, тебе скучно, ты не знаешь, чем себя занять. Этот юноша был первым, кто протянул тебе руку помощи, вселил надежду в будущее.
— Разве это плохо?
— Хорошо. Только он крестьянин, а мы принадлежим к знатному роду.
— Я не считаю его ниже нас, — упрямо произнесла девушка. — У него есть дом, земля, тогда как мы… Мы одного народа и веры, разве это не главное?
— Я тебе все сказала.
Сусанна села, сняла платок и принялась расчесывать волосы. Прежде, когда Асмик заставала ее за этим занятием, девушке казалось, что роскошные, черные как ночь волосы матери напоминают потухшее пламя. Подвески на браслетах Сусанны звенели, словно крошечные льдинки. Теперь браслетов не было, и Асмик видела, что мать водит гребнем по привычке, что отныне это не доставляет ей никакого удовольствия. Ее муж, Тигран Агбалян, умер, и больше ей некому было нравиться.
— Ты любила моего отца, когда выходила за него замуж? — спросила девушка.
— Да, — ответила женщина, и в ее глазах блеснул свет. — Мне было всего четырнадцать, когда мой отец сказал, что ко мне сватается завидный жених. Отец не хотел меня неволить, и нас с Тиграном представили друг другу. Он был молод и красив, он смотрел на меня с улыбкой, и его голос показался мне теплым и мягким. Я дала согласие и все время думала о нем, а к тому моменту, как нас обвенчали, уже была без памяти влюблена. — Сусанна протянула руку и нежно погладила дочь по голове. — Не надо спешить. Отныне ты — единственный бриллиант нашего рода, достойный самой лучшей оправы.
Асмик глубоко вздохнула, отгоняя сомнения и страхи. В этот миг ей почудилось, будто мать возложила на ее голову невидимую корону. Сусанна была права: не стоит размениваться по мелочам. Вардан красив, добр и умен, но они не созданы друг для друга.
Глава четвертая
Наступила осень; лес был полон ярких, мерцающих на солнце красок. Тени облаков, пробегающие по холмам, беспрерывно меняли неуловимые и нежные оттенки листвы. Примостившиеся на склонах гор маленькие поля отливали червонным золотом набухших зерном колосьев, а сады были полны сочных, красных, желтых и зеленых яблок.
Несмотря на страдную пору, Вардан по-прежнему находил возможность видеться с Асмик. Как и следовало ожидать, он не взял с женщин никакой платы за работу и продолжал им помогать.
Как известно, поздняя осень — лучшее время для свадьбы, поэтому молодой человек решил не откладывать важный разговор. Возможно, он обманывает себя и девушка видит в нем только друга?
По воскресеньям Сусанна и ее дочь посещали церковь, но и та, и другая держались особняком и не заговаривали с жителями селения. Приглядевшись к Сусанне, Вардан сделал вывод, что она тверда, как алмаз, и способна выдержать любые испытания, тогда как Асмик хрупка, как хрусталь, и нуждается в защите. Он желал оградить ее от жестокостей жизни, хотел сделать ее счастливой.
Юноша укрепился в своем решении после того, как поговорил с Каринэ. Однажды Вардан спросил у матери:
— Почему Гаянэ больше не приходит в наш дом?
— Потому что, — ответила женщина, — я сказала, что это неприлично. Когда нам понадобится батрачка, мы ее позовем. А еще намекнула, что ты собираешься жениться.
— Ты не будешь против, чтобы я женился на той, которую избрало мое сердце?
— Не буду, — кротко промолвила Каринэ, — главное, чтобы ты был счастлив.
— Я не стану заставлять ее работать. Пусть делает, что хочет или ничего не делает, — заметил Вардан, и женщина согласно кивнула. Каринэ поклялась себе не рассказывать сыну о визите к гадалке и о том, что сказала Анахита.
Узкая тропинка вилась меж одетых золотистым лишайником камней и выгоревшей на солнце травы. Асмик шла впереди, и Вардан мог любоваться гибкой спиной девушки, ее изящной походкой, неповторимой посадкой головы.
«Если Бог позволит мне жениться на ней, я никогда и ни о чем его не попрошу, потому что чаша моей жизни будет до краев наполнена счастьем», — подумал юноша.
Когда они остановились на краю обрыва, Вардан промолвил:
— Возможно, я безумен и дерзок. Наверное, мне нет прощения за мои мечты, но я… я… — И не решился закончить.
Асмик повернулась к нему и посмотрела в глаза.
— Кто же может осуждать и наказывать людей за мечты?
— Если б вы знали, о чем я мечтаю!
— О чем же?
— О вас.
— Обо мне?
Вартану почудилось, что девушка удивилась, и он решился сказать ей правду, решился внезапно, с таким чувством, словно собирался прыгнуть в пропасть.
— Я мечтаю, чтобы вы стали моей женой, мечтаю любить вас всю жизнь, сделать вас счастливой!
Улыбка Асмик была бесхитростной и светлой, и молодой человек почувствовал, как его душа наполняется радостью. Она не возмутилась и не смутилась, она приняла его признание без насмешки, высокомерия или испуга.
— И… что вы намерены делать?
Вардану почудилось, что она произнесла это слишком спокойно, скорее, с любопытством, чем с волнением.
— Просить у госпожи Сусанны вашей руки.
— Мама не согласится, — промолвила Асмик.
— Почему?
Асмик прикусила губу. Ей не хотелось говорить правду.
— Мне кажется, она страшится разлуки со мной. Я — единственное, что у нее осталось.
Сердце Вардана тревожно забилось. В его душе зрела безумная надежда. Если Сусанна увидит, как сильно он любит ее дочь, поймет, насколько он честен, возможно, она передумает.
Он выпрямился и расправил плечи.
— Сегодня я приду в ваш дом и поговорю с вашей матерью.
Асмик опустила ресницы; тонкие пальцы девушки теребили богато украшенный пояс.
— Мама откажет, — повторила она и добавила: — А я никогда не пойду против ее воли.
— Я должен попытаться ее уговорить, — твердо произнес молодой человек.
Он не осмелился спросить, нравится ли он самой девушке и как она относится к мысли об их браке.
Собираясь к Сусанне, Вардан надел вышитую красными нитками рубашку, кожаный жилет, шаровары с обмотками, из-под которых были видны узорчатые носки, украшенный серебром пояс, когда-то купленный в городе отцом за большие деньги, и войлочную шляпу.
Мать смотрела на сына с тайной жалостью, но она ничего не сказала и лишь перекрестила его, когда он выходил за порог. Каринэ вовсе не желала заполучить в невестки изнеженную горожанку; женщина мечтала о простой, здоровой и работящей девушке, а не о загадочной красавице и неисправимой белоручке. Но она молчала, потому что боялась потерять доверие сына.
Сусанна сидела в кресле с таким видом, будто находилась не в бедном, полуразрушенном доме, а в столичном особняке. Ее лицо выражало не гнев, боль или гордость, а нечто более сильное, пугающее своей властью. Юноше чудилось, будто эта женщина способна пригвоздить человека к месту одним лишь небрежно брошенным взглядом. Она не желала признавать свое поражение перед кем бы то ни было, тем более перед тем, кто в ее глазах оставался простолюдином.
— Чего ты хочешь, юноша? — спросила она, хотя ей было известно его имя.
Вардан оробел настолько, что едва сумел вымолвить:
— Я… я хочу жениться на Асмик.
Женщина не удивилась, она всего лишь спросила:
— Знаешь ли ты, какая преграда стоит между вами?
— Мне кажется, — собравшись с силами, заметил Вардан, — любовь не знает преград, как их не знают огонь, вода или ветер.
— Что твоя любовь может дать моей дочери?
— Защиту, верность, заботу! — Голос Вардана срывался от волнения. — Поверьте, я способен прокормить семью. Я готов перечислить все, чем владею, — это не так уж мало! Не беспокойтесь, я не заставлю Асмик работать, ее руки останутся такими же белыми, как сейчас!
Сусанна видела, что молодой человек искренен и прост, но… Женщина вспоминала горделивую грацию Тиграна, глубокий, красивый звук его голоса, вспоминала, как билось ее сердце, когда он смотрел на нее. Их жизнь была полна лихорадочного жара, жара страсти, недаром она родила мужу шестерых красавцев-сыновей и дочь, прекрасную, как сама любовь.
Сусанна не видела в глазах девушки огня, всего лишь растерянность, тоску и робкую надежду. Асмик не любила этого человека, она просто хотела обрести надежный, благополучный мир, неважно, какой ценой.
— Жизнь не обязана давать нам то, чего мы ждем, но мы должны соответствовать тому, для чего предназначены, — загадочно промолвила она и прибавила: — Я не могу согласиться на этот брак.
— Вы не думаете, что это жестоко по отношению к Асмик? — Вардан почувствовал, как теряет почву под ногами, как из сердца уходит надежда, и осмелел. — А если в вашем теперешнем положении вы не найдете для нее подходящего жениха и ваша дочь останется одна?
— Значит, такова ее судьба, — сурово ответила женщина и поднялась, давая понять, что разговор закончен, но Вардан не отступал. Он стоял перед Сусанной отчаявшийся, но гордый, похожий на плененного, но не сломленного воина.
— Что у нее останется?
— Гордость ее рода, сознание того, что она ничего не нарушила, ни через что не переступила, осталась такой, какой ей повелел оставаться Господь.
— Что ж, воля ваша, — Голос Вардана охрип от пережитого унижения — Мне остается пожелать, чтобы судьба Асмик сложилась счастливо.
Он ушел с тайной надеждой на то, что девушка его догонит и они вместе придумают какой-нибудь выход.
Она не догнала. Во время разговора Асмик стояла в соседней комнате и кусала пальцы. Ей было невыносимо жалко Вардана и немного жалко себя, но она понимала, что мать права. Девушка видела в юноше хорошего, честного надежного человека, защитника, опору, но не возлюбленного. Сусанна обладала жизненным опытом, она была умна и смогла уберечь дочь от нежданного порыва, от неверного шага. Так говорила себе Асмик, не зная, что в человеческой жизни возможны такие повороты и такие порывы, от которых ничто не спасет.
Вардан понял, что девушка согласна с решением матери. Вернувшись домой, он пролежал двое суток, отвернувшись к стене, не разговаривая и не принимая пищи. На третий день он поднялся и занялся привычными делами; не потому, что поддался на уговоры Каринэ, а из-за того, что земля, растения и животные требовали неустанной заботы.
Когда пора уборки урожая осталась позади, Вардан стал уходить в лес. Он блуждал в стороне, противоположной той, в которой обитали Сусанна и ее дочь. Забирался далеко в горы и охотился или просто любовался природой. Молодой человек надеялся, что край яркого солнца и глубоких теней излечит его душу.
Здесь слышалось лишь гудение насекомых, щебетание птиц, да похожий на вздох или шепот шорох в верхушках деревьев. Однажды Вардан обнаружил в дупле дерева пчелиное гнездо и обрадовался: это была ценная находка! Он сделал на стволе дерева две метки, которые означали, что у пчел уже есть хозяин и никто другой не может завладеть медом. Увлеченный своим занятием, юноша не заметил, как к нему приблизился человек, и почти испугался, когда внезапно увидел, что из-за ветвей на него внимательно смотрят два черных глаза.
— Что тебе… — начал он и тут же расслабился, узнав Гаянэ.
— Я не хотела подкрадываться, так получилось, прости, — сказала она.
— Что ты здесь делаешь?
— Собираю целебные травы.
Хотя Гаянэ и впрямь держала в руке корзинку с травами, Вардан заподозрил, что девушка нарочно следила за ним.
— Я и не знал, что ты тоже бродишь по лесу!
— Я делаю это изредка, когда у меня немного работы или когда Манушак чувствует себя получше.
— Как ее здоровье?
— Она сильно сдала. Не знаю, удастся ли ей пережить зиму.
— Если с ней… что-то случиться, ты останешься жить в ее доме?
Гаянэ печально улыбнулась и кивнула. Молодой человек вспомнил, что это был за дом: маленькая глинобитная хижина с соломенной крышей, приют беспросветной бедности. Вардан слышал от матери, что зимой Гаянэ и Манушак варят похлебку из сушеной травы, в которой нет ни капли жира. Чтобы сохранить скудное тепло, они закрывают дыру в потолке хижины и задыхаются от дыма.
— Почему ты больше не приходишь в наш дом?
Гаянэ покраснела.
— Твоя мать сказала, что ты женишься, потому будет лучше, если я…
— Я не женюсь, это неправда, — перебил Вардан и спросил: — А у тебя есть жених?
Это было жестоко, и он знал об этом. Обычно накануне свадьбы гостям торжественно демонстрировали приданое невесты. Что могло быть у нищей сироты, живущей из милости у такой же нищей старухи? Едва ли Гаянэ пожелает взять в жены даже самый последний из бедняков!
— Нет, — прошептала девушка.
Вардан смотрел на нее и размышлял. Узкое лицо, небольшие глаза, тонкие губы, худенькие руки. Бедная одежда, незамысловатая прическа, никаких украшений. Он не находил в Гаянэ ничего привлекательного, но с другой стороны, такая девушка станет ежеминутно благодарить Бога за то, что он даровал ей красивого доброго мужа, достаток, уважение соседей.
— Ты приходила к нам, потому что я тебе нравлюсь? — внезапно спросил он.
Гаянэ сделала шаг назад, будто собираясь убежать, а потом глубоко вздохнула и просто ответила:
— Да. Но больше я не приду.
Потом повернулась и пошла прочь.
Вардан долго смотрел ей вслед, а потому не сразу увидел, что по тропинке движутся люди, а заметив, едва успел спрятаться за стволом дерева. Судя по одежде, это были чужаки, которых он никак не ожидал увидеть в этих краях. Их было человек двадцать; вооруженные кинжалами и саблями, они вели за собой навьюченных лошадей. Сердце молодого человека тревожно забилось. Это были арабы! Страшное воспоминание Асмик и Сусанны внезапно воплотилось в реальность!
Они направлялись в сторону Луйса, туда, куда ушла Гаянэ. Вардан прикусил губу. Что будет, если эти мужчины догонят девушку? Не лучше ли выйти из укрытия?
Он сделал вид, что не собирался прятаться, и спокойно вышел на тропу. Завидев местного жителя, предводитель каравана в расшитом серебром синем кафтане и такого же цвета чалме остановил своих спутников повелительным жестом и обратился к юноше:
— Кто ты такой? Можешь нам помочь? Мы ищем селения… — Он вынул грамоту, развернул и прочитал названия.
Вардан молча выслушал. У незнакомца было смуглое лицо с выразительными темными глазами, лицо, которое могло бы показаться утонченным и красивым тому, кто не был наслышан о коварных и жестоких властителях, принуждавших жителей древней земли Сасанидов[1] принимать чужую веру и преследовавших христиан.
Первым в списке был Луйс, дальше шли названия других, по большей части незнакомых Вардану селений. Молодой человек растерялся. А если он откажется? Его будут пытать, а потом убьют?
Вероятно, араб догадался о мыслях Вардана, потому что примирительно произнес:
— Не бойся, мы не собираемся никого трогать. Просто перепишем население, узнаем, сколько в нем взрослых мужчин, и установим новый налог.
Вардан лихорадочно размышлял. Если он выведет арабов к селению, возможно, они не заметят жилища Сусанны и Асмик. Если же чужаки сами начнут искать дорогу…
Предводитель каравана не торопил юношу, он напряженно и вместе с тем терпеливо ждал. Внезапно Вардан с удивлением понял, что этот араб, вначале показавшийся ему зрелым мужчиной, старше его на каких-нибудь четыре-пять лет. Просто в отличие от Вардана этот человек изведал, что такое война, ощутил вкус крови и смерти.
— Идите за мной, — прошептал юноша, — я отведу вас в селение.
Они молча шли по тропинке, а вокруг возвышались нагретые солнцем, окаймленные нетронутыми лесами скалы.
Камран ибн Касир с любопытством оглядывался вокруг. Очутившись в горах, сын пустыни был вынужден признать, что в диковатом пейзаже скрывается глубокая первозданная сила. Горы представляли собой серьезное, порой непреодолимое препятствие, но они завораживали, пленяли, их было трудно не полюбить.
Камран родился в Багдаде и происходил из знатной семьи. Его отец-араб был высокопоставленным чиновником халифата, а мать — наложницей-персиянкой, потому он получил персидское имя[2]. Юноше с детства не нравился деспотизм отца, из-за которого члены семьи, особенно женщины, чувствовали себя забитыми и униженными. Ничто не могло нарушить слепого жестокосердия, непоколебимого хладнокровия Омара ибн Дауда, его абсолютной веры в себя и свою правоту.
Будучи младшим сыном, который не мог рассчитывать на большую долю в наследстве, Камран решил добиться независимости и попытать счастья на военной службе. Именно в Персии, на родине своей матери, Камран, к тому времени дослужившийся до довольно высокого для своего возраста чина, впервые начал выказывать недовольство политикой халифа в захваченных землях.
Его чувства усилились после истории с семейством Агбалян. Камран мог хладнокровно взирать на кровь и смерть, царившие на поле боя, но его душа и сердце оказались бессильны перед девичьими слезами. После того как Асмик и ее мать уехали из Исфахана, он выяснил, кто они и что с ними произошло, и не стал скрывать возмущения.
Кто-то донес на него, и ослушника призвали к ответу. Камран не подумал отпираться; выслушав молодого человека, его начальник с усмешкой промолвил:
— Разве не военные подвиги позволили тебе возвыситься над другими!
— Сейчас мы не на войне. В мирной жизни не надо совершать бессмысленные зверские злодеяния, нужно попытаться наладить отношения с теми, кто исповедует другую религию, — смело возразил Камран.
— Война за веру во имя Аллаха никогда не закончится, — назидательно произнес начальник и добавил: — Твое вольнодумство и непокорность сослужили тебе плохую службу. Я приму во внимание твои заслуги и знатное происхождение твоего отца и не стану сурово наказывать тебя. А всего лишь отправлю в поход по горным селениям, где живет немало армян. Надо разобраться с налогами. — Он усмехнулся. — Посмотрим, чего ты сможешь добиться мирным путем!
Когда Вардан привел отряд в Луйс, Камран спросил юношу, где можно остановиться.
— Мы не причиним вам вреда, — повторил он. — Напротив, вознаградим за гостеприимство.
Удивленный словами чужеземца, Вардан пожал плечами. Завоевателей не принимают как гостей и от них не ждут благодарности.
Камран прошел по селению и остановил свой выбор на нескольких домах, где разместил своих людей, а сам поселился в доме Вардана. Молодой араб поклонился испуганной Каринэ и вновь произнес, что ни женщине, ни ее сыну не грозит никакая опасность.
В ту ночь Вардан почти не спал. Он думал о том, что завтра воскресный день и Сусанна с Асмик наверняка придут в церковь. Как сделать, чтобы они не попались на глаза арабам? Гордость мешала ему отправиться в дом Сусанны, и он решил подождать женщин на окраине селения и предупредить о пришествии чужеземцев.
Однако все случилось иначе. Рано утром воины Камрана ибн Касира прошлись по домам жителей Луйса и велели всем мужчинам и юношам старше тринадцати лет собраться на площади. Вардану не удалось улизнуть, и он стоял вместе со всеми, изнывая от тревоги за Асмик и Сусанну, которые вот-вот должны были появиться на дороге.
Арабы заканчивали переписывать мужчин и юношей и собирались отпустить их на церковную службу, когда Вардан увидел высокую, прямую фигуру матери Асмик, напоминавшую погасшую черную свечу.
Рука Сусанны, которой она опиралась на руку дочери, напряглась и стала твердой, как железо, а глаза расширились, будто их взору внезапно открылось то, чего невозможно постичь разумом. Арабы! Жестокая судьба достала ее и здесь! Погибшие надежды и страх перед будущим застыли в сердце женщины ледяным сгустком.