Мне оставили виллу на Лазурном Берегу

Глава 1. Письмо из Франции

Вера узнала о смерти Элеоноры Делакруа в тот день, когда бывший муж в третий раз перенёс обещанный приезд за своими вещами. На кухне стояли две картонные коробки с книгами, в прихожей — сумка с инструментами, и всё это казалось продолжением брака, который давно закончился на бумаге, но упорно не желал освобождать пространство. За окном дождь размывал очертания соседних домов. Вера открыла ноутбук, чтобы закончить рекламный каталог, увидела незнакомое французское имя в почте и сначала решила, что письмо ошибочное. Потом прочла тему: «Наследственное дело мадам Элеоноры Делакруа». Рука, державшая чашку, дрогнула.

В девять утра у Веры уже состоялось совещание с заказчиком, который третий день просил сделать синий цвет логотипа «чуть более уверенным». Она терпеливо показала три варианта, выслушала рассуждения о характере оттенков и обещала прислать окончательный макет до вечера. Ещё недавно подобные разговоры забавляли её. Теперь, когда ипотека осталась за ней, а доходы приходили неровно, она перестала относиться к заказчикам снисходительно. За каждым бессмысленным исправлением стояли вполне осмысленные деньги. Когда Игорь позвонил и снова попросил подождать с коробками, Вера смотрела на экран с недоделанной обложкой и думала не о разводе, а о том, что ей придётся работать в субботу. Он между тем рассказывал о новой квартире, где пока не было места для его вещей. Вера не спросила, с кем он теперь живёт. В последнее время она вообще научилась не задавать вопросов, ответы на которые ничего не меняли.

Они познакомились три года назад во Флоренции. Элеоноре стало плохо возле кафе, и Вера осталась с ней до приезда врачей, а потом привезла в больницу вещи из гостиницы. Вера не считала это особенным поступком. Ей было трудно представить, как можно оставить пожилую женщину одну, когда та плохо понимает итальянскую речь и с трудом находит телефон в сумке. Через два дня Элеонора пригласила её на обед, расспрашивала о России и рассмеялась, услышав, что Вера приехала в Италию впервые за десять лет. «В следующий раз приезжайте ко мне. Там море, и я умею принимать гостей», — сказала она. После поездки они переписывались. Элеонора рассказывала о саде, книгах, своём упрямом внуке; Вера — о работе и разводе, о котором не могла говорить даже с подругами без чувства неловкости. Последнее письмо пришло летом. Вера ответила и больше ничего не получила.

Во время того обеда во Флоренции Элеонора категорически отказалась позволить Вере заплатить за счёт. Они сидели под полосатым навесом маленькой траттории, и пожилая француженка рассказывала о своих путешествиях с таким удовольствием, будто собиралась завтра отправиться в новое. Вера призналась, что за границей бывает редко и долго копит даже на короткую поездку. Элеонора не стала утешать её привычными словами о том, что деньги не главное. Она лишь заметила, что деньги очень удобны, когда позволяют выбирать, где просыпаться по утрам, а потому притворяться, будто они ничего не значат, было бы глупо. Вера запомнила эту фразу. В переписке они почти никогда не обсуждали богатство. Гораздо чаще спорили о книгах и о том, стоит ли прощать людей, которые однажды тебя подвели. Когда Вера написала о разводе, Элеонора не стала расспрашивать о подробностях и не посоветовала сохранить семью. Она прислала фотографию распустившейся белой розы и написала: «Новые цветы появляются на старых кустах. С людьми иногда происходит то же самое». Вера рассмеялась так неожиданно для самой себя, что тут же написала Элеоноре об этом.

Она прочитала сообщение нотариуса дважды. Французские фразы переводчик превращал в сухие, не всегда понятные предложения, но главное было ясно: Элеонора умерла, а Веру просили связаться с конторой относительно завещания. Вера закрыла лицо ладонями. Смерть казалась невозможной не потому, что Элеонора была молода, а потому, что в её письмах всегда было столько жизни: новые розы, шумные соседи, спор с садовником, смешная история про внука, который купил дорогущую кофемашину и не умеет ею пользоваться. Только спустя несколько минут Вера заметила слово «наследница» и подумала о маленькой вещи на память — возможно, о книге с дарственной надписью. Она написала нотариусу, и тот предложил видеовстречу в тот же день.

Она открыла историю переписки и прокрутила её до последних сообщений. В июле Элеонора писала о ветре, который сломал ветку старой магнолии, и о том, как садовник отказывался признать, что дереву давно требуется помощь. В августе Вера отправила фотографию своего рабочего стола и пожаловалась на жару. Сообщение осталось без ответа. Тогда она решила, что подруга уехала отдыхать или устала от электронной почты. Теперь простые строки приобрели другое значение: человек мог исчезнуть из твоей жизни, пока ты разбираешь счета, покупаешь хлеб и убеждаешь себя, что напишешь завтра. Вера нашла в телефоне фотографию, сделанную на прощание во Флоренции. Элеонора стояла у гостиницы с лёгким шарфом на плечах, Вера обнимала её за талию, и обе щурились от солнца. Ей захотелось позвонить кому-нибудь, кто знал Элеонору и мог рассказать, как прошли её последние дни. Но единственный известный ей родственник, внук Адриан, существовал пока только в письмах.

К полудню Вера переоделась в светлую блузку и убрала со стола чеки и кружку. Лоран Моро оказался сдержанным мужчиной с мягкой манерой говорить. Он выразил соболезнования, уточнил, как Вера познакомилась с Элеонорой, и сообщил, что покойная упоминала её с большой теплотой. Затем произнёс фразу, которую Вера попросила повторить: по завещанию ей предназначалась вилла «Мирабель» в Сен-Жан-Кап-Ферра. Не право пожить в доме, не денежная сумма, а сама недвижимость — разумеется, после выполнения предусмотренных законом процедур. У Элеоноры были родственники, и нотариус не скрывал, что оформление потребует проверки наследственных прав, налоговых расчётов и множества документов. Но он говорил о вилле так, словно Вера уже должна была понимать, что это за место.

— Простите, месье Моро, — сказала она, когда он закончил объяснять. — Вы, наверное, не представляете, как странно всё это звучит. Я не знала, что Элеонора настолько богата. И уж точно никогда не просила у неё ничего подобного.

— Это я как раз представляю, мадам Соколова. Она заранее предупредила меня о вашем удивлении. И предусмотрела отдельные средства для расходов, связанных с наследованием и содержанием дома на первое время. Точные суммы мы обсудим после расчётов. Моя задача сейчас — объяснить вам положение дел, а не торопить с решением.

Вера осторожно спросила о стоимости виллы. Услышав «около четырёх миллионов евро», она решила, что неверно поняла числительное. Нотариус повторил сумму, назвал её предварительной оценкой и предложил прислать фотографии. Вера кивнула, хотя уже почти перестала воспринимать его слова. Перед глазами возникли её квартира с потемневшей кухонной столешницей, список платежей на холодильнике и старый чемодан, у которого заедала молния. Она знала цену каждому из этих предметов. Четыре миллиона евро не помещались рядом с ними даже мысленно.

После первых объяснений Вера взяла ручку и начала записывать вопросы, чтобы не растеряться окончательно. Она спросила, не означает ли наследство необходимость немедленно переехать, можно ли сначала приехать всего на несколько дней, кто оплачивает работу садовника и как вообще выглядит дом, содержание которого может стоить больше её годового дохода. Нотариус отвечал без раздражения, иногда просил подождать и сверялся с бумагами. Он пояснил, что осмотр дома не равен вступлению в наследство: сначала предстоит проверить завещание и права родственников, оценить имущество, рассчитать обязательные платежи и только затем подписывать документы. Отдельно он попросил не смешивать владение французской недвижимостью с правом жить во Франции: эти вопросы решаются по разным правилам, и срок разрешённого пребывания Вере придётся соблюдать независимо от судьбы виллы. Сухая последовательность юридических действий даже успокоила её. В мире, где только что появился дом за четыре миллиона, всё ещё существовали документы, сроки и люди, которые могли объяснить следующий шаг. Перед прощанием Моро попросил её никому не переводить деньги по письмам от неизвестных посредников и все расходы согласовывать с конторой. Эта простая предосторожность сделала происходящее чуть более реальным.

В тёмном экране ноутбука отразилось её лицо: прямые тёмно-русые волосы, собранные наспех, усталые карие глаза, тонкая складка между бровями. Вера машинально распустила резинку, провела пальцами по прядям до плеч и усмехнулась. В тридцать семь она не считала себя некрасивой, но за последние месяцы привыкла смотреть в зеркало исключительно по делу: проверить, не размазалась ли тушь, не торчит ли воротник. Сейчас ей захотелось не исправить что-нибудь в своей внешности, а просто выспаться, надеть любимое платье и выйти из дома без списка обязательств в голове.

После звонка Вера долго не вставала. Телефон высветил имя Игоря, и она почти машинально потянулась ответить. За двенадцать лет она привыкла рассказывать ему обо всём необычном, хотя в последнее время его реакции чаще портили радость, чем разделяли её. Она отклонила вызов. На почту пришла папка от нотариуса, и Вера открыла первое изображение: белый дом среди кипарисов, широкая терраса, ступени, уходящие в сад, и море такого насыщенного синего цвета, что фотография казалась неправдоподобной. На втором снимке был бассейн с каменным бортиком, на третьем — гостиная с высокими окнами и книжными шкафами. Вера увеличила изображение террасы. В тени полосатого зонта стояло плетёное кресло, а рядом — столик с чашкой. Элеонора когда-то присылала фотографию из этого же места. Только тогда Вера смотрела на море, не представляя размеров дома за спиной фотографа.

Сначала Вера хотела поделиться новостью с Катей, но, представив её восторженный крик и сотню вопросов, решила подождать. Сама она пока не могла ответить даже на главный: что делать с таким наследством? Она открыла карту побережья, увеличила мыс, увидела изгиб дороги и маленькие пляжи, о которых прежде не слышала. Потом нашла стоимость обеда в местном ресторане и невольно присвистнула. Телефон снова завибрировал: Игорь спрашивал, можно ли забрать вещи в воскресенье вместо субботы. Вера написала, что оставит коробки у консьержа. Отправив сообщение, она вернулась к карте. Ей хотелось хотя бы несколько минут подумать о Франции, не объясняя никому, почему это важно.

Вечером Вера достала из шкафа маленькую жестяную коробку, куда складывала билеты, открытки и вещи, которые почему-то было жалко выбросить. Среди театральных программ и старых чеков лежала открытка с изображением флорентийского собора. На обороте Элеонора своим крупным, немного наклонным почерком написала: «Никогда не позволяйте чужой привычке к вам становиться вашим представлением о себе». Тогда Вера не поняла, почему незнакомая почти женщина выбрала именно эти слова. Теперь, после развода, фраза показалась ей удивительно точной. Она долго рассматривала открытку, вспоминая, как Элеонора без всякой торжественности могла спросить за обедом, счастлива ли Вера, а затем спокойно выдержать молчание, не спеша утешать и давать советы. Игорь никогда не задавал таких вопросов: ему было достаточно знать, что ужин готов, счета оплачены и никаких неудобств не предвидится. Вера положила открытку рядом с паспортом. Ей предстояло выяснить столько практических вещей, что думать о собственных чувствах казалось роскошью, но именно в этот вечер она впервые позволила себе не отвечать на очередное сообщение бывшего мужа.

На следующий день она созвонилась с нотариальной конторой ещё раз, уже с блокнотом и списком вопросов. Вера хотела знать, какие документы нужно перевести, кто оплачивает охрану дома, можно ли ей осмотреть комнаты до завершения оформления и не окажется ли неожиданное богатство долгом, который она не сумеет выплатить. Помощница Моро терпеливо разъяснила порядок предварительных действий и предупредила, что окончательные расчёты займут время. Вера записывала всё подряд, даже очевидное, потому что боялась забыть что-нибудь существенное. Потом открыла сайты авиакомпаний, сравнила цены и на несколько минут зависла над кнопкой бронирования. Покупка билета представлялась границей: пока она только читала письма, происходящее ещё можно было принять за ошибку; как только заплатит за дорогу, придётся признать, что она действительно летит во Францию смотреть на дом, который никогда не могла бы себе позволить. Она закрыла глаза, вспомнила смеющуюся Элеонору на террасе и нажала кнопку.

Последним файлом оказался портрет хозяйки: Элеонора в голубом платье сидела среди роз и улыбалась человеку за камерой. Вера приблизила снимок, разглядела знакомые морщинки у глаз и вспомнила, как та смеялась во флорентийском кафе. Она уже думала о билетах во Францию и от этого чувствовала неловкость: новость о наследстве заслоняла известие о смерти. Она закрыла фотографию и открыла календарь, чтобы прикинуть сроки поездки. В этот момент пришло ещё одно письмо нотариуса. В коротком сообщении говорилось, что о её приезде следует предупредить управляющую виллой и месье Адриана Делакруа, внука покойной. Последняя строка была неожиданной: «Месье Делакруа просил сообщить ему дату вашего прибытия лично».

Глава 2. Мирабель

В Ниццу Вера прилетела почти через месяц. За это время она успела получить необходимые документы для поездки, провести несколько долгих разговоров с нотариусом и понять, что наследство не превращает человека в хозяйку виллы за одно утро. Предстояли формальности, расчёты и решения, в которых она пока не разбиралась. Но Моро организовал ознакомительный визит, а управляющая «Мирабель» обещала встретить её и показать дом. Когда самолёт начал снижаться над морем, Вера прильнула к иллюминатору. Береговая линия изгибалась под крылом, белые здания теснились между холмами и водой, а внизу блестели яхты, похожие на игрушечные. Она подумала, что ещё недавно выбирала, на какой месяц перенести покупку нового пальто, и едва не рассмеялась от нелепости происходящего.

В самолёте она почти не спала. Вера взяла с собой один большой чемодан и дорожную сумку, долго сомневаясь, уместно ли ехать осматривать многомиллионную виллу в обычном бежевом пальто, которое носила уже четвёртую осень. В конце концов решила, что переодеваться ради чужого дома было бы глупо, даже если дом скоро станет её собственным. За месяц она успела рассказать обо всём Кате, выслушать её недоверчивые вопросы, показать фотографии и получить совет ничего не подписывать без независимого юриста. Катя, обычно легкомысленная, на этот раз оказалась удивительно практичной. Они вместе составили список документов и телефонов, а вечером перед вылетом подруга принесла маленький блокнот в кожаной обложке: «Записывай всё. Ты ведь потом сама не поверишь, что это происходило». Вера положила его в ручную кладь. По дороге в аэропорт ей позвонил Игорь. Он наконец забрал коробки и хотел уточнить, почему её нет дома. Вера ответила, что уезжает на несколько дней. Куда именно, он не спросил.

В аэропорту её ждал водитель с табличкой «Madame Sokolova». Машина выехала на дорогу вдоль побережья, и Вера старалась смотреть сразу во все окна. За пальмами мелькали светлые фасады, балконы с коваными перилами, кафе, где люди сидели под навесами в лёгкой одежде. Октябрь здесь совсем не походил на тот, который она оставила дома. Водитель, заметив её интерес, рассказал о соседних городках и показал рукой в сторону мыса. Вера знала название Сен-Жан-Кап-Ферра по документам, но до сих пор не представляла, как может выглядеть место, где дома скрыты за высокими оградами, а за каждой поворотной дорожкой неожиданно открывается море.

По мере приближения к мысу дорога становилась уже, а дома за оградами — всё менее похожими на обычные. За высокими живыми изгородями угадывались фасады с колоннами, над воротами склонялись бугенвиллеи, на подъездных дорожках стояли дорогие машины. Вера следила за поворотами и названиями улиц, стараясь запомнить путь к дому, который ещё недавно существовал для неё только на фотографиях. Водитель, представившийся Жюльеном, объяснил, что многие владельцы приезжают сюда лишь на сезон, но «Мирабель» всегда оставалась жилым домом. Мадам Делакруа не любила, когда окна месяцами стояли закрытыми: приглашала друзей даже зимой, велела зажигать камины и ставить цветы в гостиной. Вера с облегчением слушала его. Она боялась оказаться в музее, где ничего нельзя трогать; в доме, где привыкли жить, ей было бы легче освоиться.

Ворота «Мирабель» были из тёмного металла, с простым растительным узором. Машина медленно поднялась по дорожке между кипарисами и остановилась перед светлым фасадом. Дом оказался красивее фотографий, но не из-за размеров или стоимости. У него было удивительно спокойное выражение: высокие окна с бледно-зелёными ставнями, балкон над входом, старые каменные вазоны и розы, которые продолжали цвести, несмотря на конец осени. Вера вышла из машины, вдохнула воздух с запахом хвои и влажной земли и услышала, как за домом тихо шумит море. Ей захотелось постоять здесь одной, но входная дверь уже открылась.

Мадлен Бернар, управляющая виллой, оказалась невысокой женщиной лет шестидесяти с серебристыми волосами и внимательными глазами. Она поздоровалась по-английски, взяла Веру за обе руки и сказала, что мадам Элеонора была бы счастлива увидеть её здесь. От этих слов у Веры защипало глаза, и Мадлен тактично предложила сначала выпить чаю. Они прошли через прохладный холл с мраморным полом в гостиную, где огромные окна выходили на сад. Вера узнала диван с фотографии, старинные часы на каминной полке и большой стол, на котором лежали журналы. Ничто не напоминало выставленный на продажу особняк. Здесь жили, читали, забывали очки возле кресла, оставляли раскрытую книгу на подоконнике. От этого мысль о смерти Элеоноры стала особенно острой.

Чай подали не в парадной столовой, а в небольшой комнате рядом с библиотекой. Здесь стояли низкие диваны, круглый столик с потёртой деревянной столешницей и лампа под кремовым абажуром. На подоконнике лежали садовые ножницы, забытые кем-то рядом с вазой роз. Вера сразу заметила эту небрежную деталь и почему-то расслабилась. Мадлен налила чай в тонкие чашки, предложила лимонный кекс и без расспросов дала гостье несколько минут прийти в себя. Потом показала фотографию Элеоноры в молодости, где та смеялась, придерживая широкополую шляпу. «Она была очень упрямой», — сказала Мадлен с теплотой, которую не сумела скрыть даже её сдержанная манера. Оказалось, управляющая работала здесь больше двадцати лет, знала привычки хозяйки и помнила, какой чай та любила пить после обеда. Вера спросила, не будет ли её приезд болезненным для сотрудников. Мадлен ответила, что люди привыкли к переменам владельцев, но не привыкли к тому, что о них спрашивают прежде, чем дают распоряжения. Эта фраза заставила Веру осторожнее относиться к каждому следующему вопросу.

Вера задержалась в гостиной дольше, чем в остальных комнатах. Светлые стены здесь не были пустыми: их пересекали узкие лепные карнизы, а между высокими окнами висели небольшие акварели в потемневших золочёных рамах. Низкие диваны стояли не вокруг телевизора, а друг напротив друга, словно Элеонора рассчитывала прежде всего на разговоры. На подлокотнике одного кресла сохранилась чуть вытертая ткань; рядом, на приставном столике из орехового дерева, лежала лупа в серебряной оправе. В этой комнате роскошь не выглядела выставленной напоказ. Ею пользовались годами, оставляли на мебели книги, открывали окна в непогоду, спорили за чаем. Оттого Вере стало здесь спокойнее, чем в безупречном мраморном холле.

Мадлен показала ей дом без спешки. В библиотеке пахло деревом и кожаными переплётами; в столовой длинный стол отражался в старом зеркале; на втором этаже располагались спальни, каждая со своим видом на сад или море. Комната, приготовленная для Веры, выходила на просторный балкон. На кровати лежало лёгкое покрывало цвета слоновой кости, возле окна стояло кресло, а в ванной были свежие полотенца и стеклянные флаконы с лавандовым запахом. Вера всё время спрашивала, можно ли трогать вещи, открывать шкафы и пользоваться посудой. Мадлен отвечала терпеливо, пока наконец не улыбнулась: «Вы здесь гостья только сегодня. Потом вам придётся привыкать, что спрашивать разрешения не у кого». Вера хотела возразить, что документы ещё не оформлены окончательно, но поняла, что Мадлен говорит не о бумагах.

На втором этаже Мадлен открыла дверь в комнату Элеоноры, но не предложила войти. Вера сама остановилась на пороге. Здесь было удивительно светло: стены цвета тёплого песка, высокий туалетный столик с овальным зеркалом, низкий диван у французского окна. На спинке кресла лежал шёлковый платок, а на тумбочке стояла рамка с фотографией молодого мужчины. Вера узнала черты лица, которые видела на старых семейных снимках в письмах: должно быть, тот самый Адриан. Она попросила пока ничего не менять в комнате. Мадлен кивнула с явным одобрением. Чуть позже они спустились в кухню, где повар готовил обед. Просторное помещение с медными кастрюлями, свежими травами и открытой дверью во внутренний двор показалось Вере почти роднее парадных залов. Повар представился Люсьеном, с улыбкой спросил, любит ли она рыбу, и пообещал приготовить что-нибудь простое. Вера вдруг поняла, что не ела с раннего утра и ужасно проголодалась.

За обедом ей подали запечённого сибаса с лимоном и овощами, ещё тёплый хлеб и салат из помидоров, пахнущих настоящим летом. Вера ела медленно, глядя на полоску моря между колоннами террасы. Мадлен рассказывала о саде: о старых оливах, которые нельзя обрезать слишком сильно, о розах, требующих ежедневного ухода, о маленьком участке с пряными травами, куда Элеонора любила ходить сама. После обеда Вера попросила показать ей не только красивые места, но и хозяйственную сторону виллы. Они заглянули в прачечную, комнату с оборудованием для бассейна, помещение, где хранились садовые инструменты. Цифра в четыре миллиона постепенно обрастала трубами, фильтрами, зарплатами и расписанием работ. Это не пугало меньше, зато делало задачу понятнее. У старого фонтана Вера остановилась, чтобы записать в блокнот вопросы для нотариуса. Ветер перевернул страницу, и Мадлен придержала её ладонью. «Мадам Элеонора тоже всё записывала», — заметила она. Вера улыбнулась. После долгих сомнений решение наконец перестало казаться чужим.

Затем они прошли дальше по саду. Каменная лестница вела от верхней террасы к бассейну, дальше начинались дорожки среди олив и розмарина. В одном углу стоял старый фонтан с потемневшей чашей, в другом — беседка, увитая жасмином. Вера остановилась у балюстрады. Под ней лежала бухта, на воде белели паруса, а вдали берег поднимался к домам, похожим на разноцветные кубики. Она никогда не видела такой красоты и вдруг почувствовала острое, почти детское желание остаться. Не на неделю, не до окончания оформления, а надолго — чтобы утром открывать эти окна, покупать цветы для столовой, знать по именам людей в соседней пекарне. Желание было настолько сильным, что она испугалась его.

— У дома большие расходы? — спросила Вера, когда они вернулись на террасу. — Я понимаю, вопрос не очень романтичный. Но мне необходимо знать, сколько всё это стоит в обычной жизни.

Мадлен одобрительно кивнула и положила перед Верой папку с расходами. Та открыла первую страницу и машинально потянулась за телефоном.

— Здесь зарплаты постоянных сотрудников, обслуживание бассейна и сада, коммунальные платежи, страховка, — пояснила Мадлен. — А старому дому ещё требуются ремонты, которые нельзя заранее расписать по месяцам. Мадам Элеонора предусмотрела резерв, но доступ к этим средствам и порядок платежей нужно обсудить с нотариусом.

— Получается, даже при предусмотренном Элеонорой резерве мне нужно заранее понимать, какие расходы обязательны, а какие можно отложить?

— Именно так. Я отвечаю за дом и постоянных сотрудников, а все платежи и порядок доступа к резерву следует согласовать с нотариусом. Мадам Элеонора была очень практичной женщиной, особенно когда делала то, что другие считали безумием.

Вера записала последнее замечание и улыбнулась. Это было похоже на Элеонору. Но радость от наследства стала осторожнее: вилла оказалась не только подарком, но и огромной ответственностью.

Ближе к вечеру Вера поднялась в приготовленную для неё спальню. За окнами медленно темнело, на террасе зажглись фонари. Она открыла чемодан, достала старый свитер и на мгновение замерла, сравнивая его с безупречным покрывалом и дорогими шторами. Игорь однажды сказал, что ей не хватает размаха: она всегда выбирает безопасное и не решается на большое. Теперь она находилась в доме, который он не сумел бы представить даже в самых смелых планах. Ей не захотелось ни сфотографировать комнату для него, ни сообщить о приезде. Она переоделась и спустилась с ноутбуком в гостиную.