Скажи им, что солгала

Глава 3. Вечер вторника

Я была одна, когда рухнула вторая башня. Ты не позвонила из полиции, как я рассчитывала, но к тому времени стало ясно, что ты и не смогла бы. Майло сломал наш домашний телефон, а мой сотовый не работал. Связь отключилась. Вышка в центре пострадала в результате теракта, кабели между Манхэттеном и Бруклином оборвались, а шквал звонков перегрузил еще работавшие линии, и вызовы не проходили.

Хотя от Всемирного торгового центра меня отделяло не меньше трех миль, запах катастрофы, пожара и озона уже просочился в Кэррол-Гарденс. Дверь в нашу квартиру была надежно заперта: как толстая железная плита, она отрезала меня от остального мира – но окно на кухне я держала открытым, боясь, что вот-вот придется спускаться по пожарной лестнице или, наоборот, баррикадироваться в спальне. В те первые часы война казалась неминуемой. Настоящая война, прямо здесь. Внезапно стало очень легко представить танки, ползущие по Бруклинскому мосту, солдат, стреляющих друг в друга на Пятой авеню, и бомбы, взрывающиеся на Бродвее. Пустые музеи, магазины и рестораны. Здания с открыток, рассыпавшиеся в пыль. Наше поколение знало войны только по книгам или фотографиям из черно-белого прошлого. А нынешние шли так далеко, что не касались нас. Однако теперь война стояла у порога. Наша очередь, подумала я, вдруг осознав всю ее неотвратимость. Ну, конечно. Наше поколение не было гарантировано от катастроф, хотя почему-то думало так.

Я зашла в интернет, кусая губы от неповоротливости модема. Страницы загружались мучительно медленно, гораздо дольше обычного, словно преодолевая приливную волну. Когда мой почтовый ящик наконец открылся, я написала родным – сообщила, что со мной все в порядке, я в безопасности, но телефон не работает и позвонить я не могу. Минуту спустя пришло сообщение от отца, короткое и взволнованное: «Мы смотрим новости, пытались дозвониться. Будь осторожна, Анна! Не выходи из дома! Мы не знаем, что происходит».

Короткий укол раздражения. Мои родители так и не поняли, почему я отказалась от мечты о магистратуре в Йеле, где хотя бы есть шанс найти достойного мужа. Не поняли, что искусство – религия Нью-Йорка. На всей земле только этот город отвечал нашим амбициям. Они не понимали Нью-Йорка и не понимали нас.

«ОК, – написала я в ответ. – Но я же в Бруклине. Со мной все хорошо».

Я выключила компьютер, по-прежнему обуреваемая тревогой. Мне необходимо было чем-то заняться. Чем угодно. Я вытащила из-под кровати шляпную картонку, в которой хранила рисовальные принадлежности, и набор синтетических кистей. Чистого холста у меня не осталось, я разорвала пустую коробку, распластав ее по полу, и села рядом. Перестав прислушиваться к новостям, отвинтила крышки с тюбиков с красками «Гэмблин», всей грудью вдыхая острый запах, и по очереди выдавила разноцветные колбаски на меламиновую дощечку, которую использовала вместо палитры. Тюбики были почти пустыми, но это я и так знала. Краску я расходовала не жалея.

Не знаю почему, но, несмотря ни на что, я отказывалась понимать, насколько переломным станет этот день. Как с него начнется новый отсчет времени. Как все, что привело меня в Нью-Йорк, будет уничтожено. Я все еще думала о премии молодым художникам Фонда Эндрюс[16]. Если я выиграю – а я должна выиграть, должна обойти тебя, – люди увидят, на что я способна. Я попаду в газетные заголовки и получу представительство в галереях. Моя карьера взлетит. Мои мечты осуществятся, и ты для этого не понадобишься.

Мечта о награде, премии в десять тысяч долларов и личной выставке помогала мне держаться в бесконечные летние смены в кафе «Ля Соретт», принимая заказы, собирая грязную посуду и пряча скудные чаевые в карман фартука, чтобы оплатить аренду квартиры, краски и холсты. Все было нормально. Я справлялась со счетами. Работала. Чтобы выжить. Я должна была выжить. А для этого – продолжать писать. Даже в этот день. Отыскать способ погрузиться в гипнотическое спокойствие, которое позволяло мне часами писать, не отвлекаясь на еду, питье и походы в туалет. Перестать думать – о башнях и городе, о тебе и Майло. О том, что мы натворили.

Дай мне такую возможность, – молила я, набирая на кисточку последние капли «индийского красного». – Позволь мне исчезнуть.

Через некоторое время из окна на кухне донесся грохот. Я замерла с кистью в руке, почти уткнувшись лицом в картонку и пятна черной и красной краски. Меня пронзил ужас: Вот оно. Это конец. Я бросила кисть и побежала к окну – очень вовремя, чтобы увидеть тройку военных самолетов, треугольником пронесшихся над крышами. Кроме них и птиц, в небе уже много часов никого не было.

Под окном, на Конгресс-стрит, собрались люди; запрокинув головы, они смотрели вверх, будто небеса вот-вот разверзнутся и оттуда хлынет нечто библейское вроде лягушек или саранчи. Кто-то помахал мне рукой. Я глупо кивнула в ответ. Присмотревшись получше, увидела, что это Лиззи, показывающая мне спускаться.

Я оставила дверь в квартиру приоткрытой, слегка выдвинув защелку на замке, чтобы он не захлопнулся. В случае опасности мне совсем не хотелось рыскать по карманам в поисках ключей, чтобы попасть внутрь. Я пробежала четыре лестничных пролета вниз и впервые за этот день оказалась на улице. Ветер нес в сторону Бруклина дым и пепел, воздух наполнял запах смолы и резины, как в ремесленной мастерской в Хайсмите. Будто тысяча грузовиков одновременно резко затормозили и ушли в занос.

Я приблизилась к группе людей, очевидно живших по соседству – пустые, незнакомые лица, – и едва не столкнулась с Лиззи, стоявшей посреди улицы. Она обняла меня. Мокрая от пота рубашка, аромат, будто она с похмелья. Я отстранилась.

– Я пришла за вами, ребята, – воскликнула она. – Том разговаривает с родителями. Он тоже в пути. – Волосы грязные, будто она с утра не приняла душ. Лицо ненакрашенное, в носу золотая сережка-септум. – С тобой все в порядке?

Я кивнула.

– А с тобой?

– Вроде бы. Я пыталась звонить, но связи нет. Мы идем в «Счастье».

Я покосилась в сторону Корт-стрит. Казалось невероятным, что наш любимый бар по-прежнему на месте, подает пиво и лампочки в форме перцев продолжают гореть, а музыкальный автомат – работать.

– Уиллз наверху? – спросила Лиззи.

Ни один мускул не дернулся на моем лице, хотя перед глазами вновь прокрутилась та пленка: Тайлер с ножом, заброшенный склад, рука, зажимающая твой рот. Я помотала головой. Было еще рано; всего три часа прошло с тех пор, как обрушилась вторая башня.

– Она уехала на работу, – сказала я как можно спокойнее. – Я пытаюсь дозвониться.

– Знаю, я тоже. Наверное, она идет пешком. Ты видела толпу на мосту? Люди все в пепле.

Прежде чем я успела ответить, перед нами возник Том, сообщив на ходу:

– Бумер тоже идет. Из Мидтауна.

Лиззи резко развернулась.

– Он звонил?

– Он был в офисе. Там телефоны еще работают. – Том замешкался. – Может, пойдем?

Я подняла глаза на окно нашей кухни и подумала о своих красках на полу, засыхающих в открытых тюбиках, о красном наброске на картоне, который толком не закончила.

– Я поднимусь, оставлю Уиллз записку, – сказала я. – Подождите минутку.

Я взбежала по ступенькам и подошла к своей картине. Ерунда – просто мазки красного, лишенные всякого смысла. Я смяла картон и затолкала в мусорное ведро, швырнула туда же пустые тюбики, накрыла крышкой шляпную коробку, поставила в раковину меламиновую дощечку. Нашла старую квитанцию и ручку в ящичке с мелочами и попыталась писать, но чернила пересохли. Я бросила ручку и поискала еще что-нибудь пишущее.

«Встречаемся в „Счастье“», – черкнула я, пририсовав к «С» сердечко, потому что хотела, чтобы все выглядело как обычно. Подложила записку под кофеварку, сдернула с крючка связку ключей, заперла дверь и убежала.

Даже средь белого дня в «Счастье» было темно. Мы сели за столик так, чтобы видеть телевизор, продолжавший сыпать фактами и предположениями. Лиззи напротив меня курила сигарету за сигаретой, Том вырезал на деревянном столе перочинным ножом 9–11–01. Мобильные телефоны лежали перед нами, звук был включен на полную.

Наконец, спустя несколько часов, бармен крикнул в нашу сторону:

– К телефону!

Он держал трубку над головой, и рукав футболки сполз, демонстрируя татуировки.

Том поднял голову.

– Кого?

Бармен потряс трубкой в воздухе.

– Любого из вас.

Ты, подумала я. Из полиции. Наконец-то. Я вскочила, опередив остальных.

– Я отвечу.

Но звонила не ты. Это был Майло.

– Я пытался дозвониться вам домой, – сказал он.

Я фыркнула.

– Дурак! Ты же сломал мой телефон. Откуда ты звонишь?

– Из автомата на Десятой. Дошел пешком. – Его голос сел. – Я проходил мимо. Там все полыхает. И вонь кошмарная. Как будто… как будто…

– Она и здесь тоже, – сказала я, но думала вовсе не о пожаре. Я думала о Десятой авеню. Челси, сердце арт-мира – место, где ты должна была находиться до шести вечера, когда галерея Рош закроется до завтра. Майло пошел к тебе. Это не должно было меня задеть, но вот задело.

– Она там?

– Нет, – ответил Майло. – Галерея закрыта. Все заперто. И ни души.

Я представила тебя в полицейском участке, пишущей заявление. Потом кое-что похуже: бандану Тайлера, спадающую с лица. Короткую борьбу. Разрез у тебя на блузке. Кровь на щеке. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Нет, подумала я и отогнала эту картину. Такого не должно было произойти.

– Я не знаю, что делать, – сказал Майло, и мне показалось, он сейчас заплачет.

– Наверное, она пошла пешком. Это займет какое-то время. – Я заставляла себя говорить спокойно. Должна была. Лиззи смотрела на меня через бар, и, хотя она никак не могла слышать наш разговор, я понизила голос. – Ты идешь?

– Куда? – ответил Майло после короткой паузы.

Я прикрыла трубку ладонью и раздраженно шепнула:

– В «Аркадию». – Не хватало только напоминать! Таков был план. С самого начала. Майло встретится с Тайлером в баре в пять часов, и тот расскажет ему, как все прошло.

Майло с усилием выдохнул.

– Я об этом даже не думал.

– Нам надо знать, что там было. Прежде чем мы с ней встретимся. Ты должен поговорить с Тайлером.

Майло ничего не ответил.

– Ты должен пойти, – настаивала я. – Сейчас же. И после приходи сюда. Я буду ждать.

Он по-прежнему не отвечал, и меня охватила ярость.

– Ладно, пока, – рявкнула я и нажала отбой, прежде чем вернуть трубку бармену.

– Все хорошо? – спросил тот.

– Да-а, – протянула я. – Вроде бы. А у вас?

Он перебросил через плечо полотенце, которым протирал стойку.

– Насколько возможно.

Бармен выставил на стойку четыре стопки и разлил по ним самую дешевую ярко-желтую «Куэрво»[17]. Одну опрокинул в рот, вытер губы тыльной стороной ладони и показал мне забирать остальные.

Стоило мне приблизиться к столу, как Лиззи поинтересовалась:

– Кто звонил?

– Майло. – Я проглотила свою текилу, поморщилась и запила пивом. – Движется в нашу сторону, но тоже пешком.

Лиззи уставилась на меня, заинтригованная.

– Что? – спросила я ее.

– Вы еще общаетесь с ним?

Лиззи думала, что знает, что происходит между нами, но в действительности не знала ничего. Ты рассказала ей только свою часть истории. Свой взгляд.

Я зажала ладони под мышками.

– Он звонил не мне, Лиззи. Нам всем.

Она поцокала языком.

Я уже открыла рот, чтобы солгать или объясниться, но поняла, что это не имеет смысла. Лиззи, с ее трастовым фондом, постоянным парнем и матримониальными планами, никогда не понять, что происходит между мной, тобой и Майло.

Еще один поднос с шотами опустился на наш стол.

– Дамы?

Уф, подумала я. Бумер. Я заставила себя улыбнуться, раздуваясь от этого притворства, как воздушный шар на параде, грозящий вот-вот лопнуть. Правда была в том, что я терпеть не могла Бумера. Ненавидела с нашей незадавшейся ночи четыре года назад, еще в Болвине, когда мне отчаянно хотелось задержаться в узком кружке, который ты собрала вокруг себя. Я до сих пор мучилась неловкостью всякий раз, встречаясь с ним. Но он был такой же частью компании, как я. Не было никаких гарантий, что, если тебе придется выбирать из нас двоих, выбор окажется в мою пользу.

Он рухнул на диван рядом со мной и накрыл пухлой ладонью мою руку. Я выдернула ее и отодвинулась. Он поднял вверх рюмку ледяного ликера. Лиззи подняла свою и положила сигарету на край пепельницы. Я взяла последнюю.

«Лимончелло», сладкий и освежающий, как в старые добрые времена.

– Где Уиллз и Майло?

Меня покоробило от того, как Бумер это произнес – Уиллз и Майло, – будто они по-прежнему были парой. Том скользнул обратно за стол и обнял Лиззи за плечи. Его пальцы повисли в воздухе, длинные и бледные, с рыжеватыми волосками и островками шелушащейся розовой кожи, с парой дешевых серебряных перстней, купленных на площади Сан-Марко. Я подумала о Майло – как он сбежал от меня, чтобы искать тебя. Подумала о своей семье в далеком Огайо. Мне почти захотелось, чтобы Бумер снова накрыл мою руку своей.

– Майло идет к нам, – сказала Лиззи.

– А Уиллз? – спросил Бумер.

– Пока тишина.

Я встретилась с Лиззи глазами и заметила в них странный проблеск. Может быть, страха. А может, и осуждения.

– Она вернется, – твердо сказала я. Ты пропадала и раньше, причем надолго. В этот раз у тебя хотя бы было оправдание.

Глава 4. Четыре года назад

Анна разместила свой проект на пробковой доске в студии и села за тот же стол, что неделей раньше. Ночной Северный сквер, внезапная фотосессия и вспышки камеры Уиллоу пробудили дремавшее вдохновение. Она вспомнила о фильме «Семь» с Брэдом Питтом, где убийцей оказался судебный фотограф, и проект родился сам собой. Анна сделала из картона подобие ящика с крышкой сверху и положила в него вырезанные из «Ю. С. Уикли» головы актрис.

Технически проект не был двухмерным, но ей хотелось проявить изобретательность: Анна привыкла писать красивые картины, а не делать коллажи. Привыкла не нарушать правила. Похоже, риск окупился. Одногруппники, подходя к доске, открывали коробку и смеялись. Они понимали, что она сделала, и им это нравилось. Иными словами, нравилась она.

Уиллоу вошла, держа в руках пластиковый стаканчик и простой коричневый бумажный конверт и даже не посмотрела на Анну, уже готовившуюся улыбнуться. Прямиком направившись к доске, она вытащила из конверта цветную фотографию 10×15. Обычный снимок из выпускного альбома – сама Уиллоу, как, вздрогнув, поняла Анна. Опрятная чистенькая девушка с широкой улыбкой, ясными глазами и блестящими, как у чирлидерши, волосами. Анна растерялась, затем расстроилась. Уиллоу никак не изменила фото. Она ничего не сделала.

Вошел профессор Кейп, и в кабинете стало тихо. Он встал у доски, разглядывая проекты, указал на фотографию Уиллоу и развернулся.

– Дайте-ка угадаю, – произнес он, улыбаясь. – Гордыня.

Уиллоу улыбнулась в ответ. Ее голову украшал желто-голубой шелковый шарф, повязанный как косынка. Наполовину девушка с фотографии, наполовину та, с кем Анна познакомилась на прошлой неделе.

– Угу, – ответила она.

– А где второй?

– Разве не ясно? – спросила Уиллоу. – Я ничего не сделала.

– А! – Кейп обхватил подбородок и улыбнулся. – Лень.

Класс взорвался хохотом. Когда до Анны дошло, она тоже заставила себя усмехнуться, но в глубине души разозлилась. Уиллоу превратила задание в шутку, Анна же не видела в искусстве ничего смешного.

– Реди-мейд[18], – одобрительно заметил Кейп. – Полагаю, вы все знакомы с Дюшаном?[19]

По студии, сжимаясь вокруг Анны, пробежала волна кивков и одобрительного шепота, Анна же вся внутренне сжалась. Она слышала о Марселе Дюшане, но знала о нем совсем немного. Она была самоучкой, иными словами – отставала. Всегда.

– Elle a chaud au cul[20], – по-французски добавила Уиллоу.

Кейп рассмеялся. Но только он. Другие студенты растерянно озирались, сбитые с толку не меньше Анны.

Кто-то с заднего ряда поинтересовался:

– Пардон, это у кого горячая задница?

Кейп, по-прежнему улыбаясь, покачал головой.

– Это аббревиатура. L.H.O.O.Q. На французском читается «elle a chaud au cul». Так Дюшан назвал свою «Мону Лизу». Советую полюбопытствовать. – Он подошел к столу Уиллоу и постучал по нему костяшками пальцев. – Очень хорошо. Умно.

Анна записала буквы у себя в блокноте – L.H.O.O.Q., – чтобы потом посмотреть в словаре.

– Теперь маленькая коробочка, – сказал Кейп. – Это чье?

Анна в радостном предвкушении подняла руку.

– Не совсем двухмерная, не правда ли?

Вспыхнув, она покачала головой.

– На первый раз, так и быть, приму. – Кейп развернулся к классу. – Кто желает высказаться?

– Головы в коробке, – сказала девушка с кудряшками с того же этажа общежития, что и Анна. У нее было мальчишеское имя, но Анна его забыла. – Как в том фильме.

Кейп кивнул.

– Хорошо, что еще?

Студия затихла. Анна чувствовала, как другие переглядываются. Она покосилась на Уиллоу – та беззаботно что-то черкала в своем блокноте.

Кейп указал на коробку.

– Кто угадает, какие грехи достались автору?

– Зависть! – выпалил парень с первого ряда.

Профессор опустил руку.

– Почему?

Тишина. Потом:

– Персонаж Кевина Спейси. – Снова та девушка с ее этажа. Райан. Ее звали Райан.

– Именно, – сказал профессор Кейп. – Прямая отсылка. Достаточно творчески – но вторично. Да и образ банальный.

Анна втянула воздух сквозь сжатые зубы, подавляя желание вскочить и бежать со всех ног. Единственное, чего ей хотелось, – быть художником. Чтобы все говорили: Да, ты особенная, ты талантливая, мы это видим, и нам не все равно, что с тобой станет. У нее было только искусство, ничего больше. Только на него она могла рассчитывать. Она уже спланировала свою дальнейшую жизнь, и этот класс должен был стать для нее трамплином: рекомендация Кейпа, бакалавриат в Болвине, магистратура в Йеле, выставки в галереях и, наконец, собственное место в МоМА. Навсегда. Но ей не удался даже этот первый шаг, весь план рушился у нее на глазах. Анна застыла как парализованная, почувствовав, как подступают слезы.

– Вы ошибаетесь, профессор.

Уиллоу. Все головы в кабинете повернулись к ней. Кейп задрал брови, изумленно наморщив лоб.

– Правда?

– Это самобытно, – заявила Уиллоу, крутя карандаш. – И отнюдь не банально. Художник привлекает внимание к женоненавистничеству и насилию в Голливуде. Она бросает Голливуду вызов, используя его же образы.