Нефтяные магнаты. Кто делает мировую политику
- -
- 100%
- +
Когда я встретился с шахом, он приближался к концу своего царствования – чего ни один наблюдатель, даже находящийся в самой гуще иранских событий, не мог себе представить.
В 1974 году монарх был знаком с семью американскими президентами и как тонкий стратег строил безопасность Ирана на приспосабливании к Америке. После отвода британских войск из эмиратов Персидского залива в 1971 году и заключения договора о дружбе между Ираком и Советским Союзом, который предусматривал поставки Багдаду современного вооружения, Ричард Никсон и Генри Киссинджер требуют от шаха: Иран должен стать, согласно американскому требованию, предъявленному столь гордому государю, «жандармом Персидского залива». Саудовская Аравия слишком слаба, а Ирак слишком опасен.
Во время нашей второй встречи в 1974 году шах долго рассказывает мне о докладе, который он сделал в Гудзоновском институте (центре военной разведки США, славящемся беспристрастностью своих оценок), где предусматривается, что Иран вскоре присоединится к лидирующей группе индустриальных стран и через десять лет станет пятой или шестой державой в мире. Шах выражается только на литературном французском, замолкая на секунду, когда затрудняется подобрать слово, сформулировать мысль. У него печальные глаза, иногда даже меланхолические, длинный нос, осанка нарочито прямая, будто эта выправка может придать ему величия и заставить собеседника забыть об его малом росте. Мы сидим в огромном салоне на внушительной мебели, отделанной золотом. Его сотрудники в молчании стоят поодаль в глубине комнаты.
Начиная с 1971 года он очень ловко действовал на нефтяном поле, постоянно ратуя за подъем цен, но отнюдь не портя связи со своими американскими союзниками. Он не забывает о том, что первые месторождения, которые обеспечили богатства Западу, были найдены в Персии и что англо-иранский консорциум, который их разрабатывает, покровительствует его стране. Он рассказывает мне о быстрой модернизации Ирана, будто бы ему хочется отомстить прошлому или, по крайней мере, стереть его. Я слушаю его и спрашиваю себя, является ли этот человек фантазером или мечтателем, который прежде всего обращается к самому себе. На самом деле, нефть для него – наихудший подарок. Что-то вроде волшебной палочки, которая позволит, как он верит, исполнить все его желания, подчинит им реальность и поведет его страну усиленным маршем по дороге прогресса. Он говорит мне о завершенных сельскохозяйственных реформах, о правах женщин и о 35 миллионах иранцев, которые вскоре будут жить как обеспеченные европейцы. И он не добавляет, как это делают все добрые мусульмане, «если Аллаху это будет угодно». Тот Иран, который он формирует, является современным и светским государством, которое сумеет возместить свои потери. Население Ирана в своем большинстве глубоко религиозно, почти по-средневековому. И ни один из его мусульманских вельмож не позволит шаху одновременно презреть религию и выступить против обскурантистского духовенства шиитов, самого крупного землевладельца в стране. Духовенства, воплощением которого является аятолла, живущий в изгнании, в Эн-Наджафе, священном городе шиитов в Ираке (где находится могила халифа Али), чьи пламенные проповеди возглашают гибель династии Пехлеви. Шах пожимает плечами. Кто обращает внимание на злобную брань Хомейни?
ЦРУ суетится
Все в этой семье кончается изгнанием… всегда на фоне нефти. В начале Второй мировой войны его отец афиширует свою симпатию к нацистам. Для Гитлера шах очень быстро становится важной пешкой. Шах восхищается гитлеровской Германией и ненавидит Великобританию и Россию. Это оказывается весьма кстати. Гитлер мечтает наложить лапу на нефть пограничного с Ираном Азербайджана, которую контролирует Москва, чтобы снабжать свою армию, и перерезать линии снабжения Британии – ведь иранская нефть питает флот Ее Величества. Высокопоставленные немецкие военные чины появляются в шахском дворце. Но для Реза-шаха все кончается в августе 1941 года. Через два месяца после вторжения немцев в Советский Союз британские и советские войсковые части вступают в Иран, для того чтобы обеспечить охрану большого нефтеперерабатывающего завода в Абадане и линии снабжения Красной Армии, но также и для того, чтобы сместить шаха.
На трон садится его двадцатидвухлетний сын, в то время как Лондон отправляет его отца в изгнание в Южную Африку. Двенадцатью годами позже, месяц в месяц, настанет и очередь сына отправляться в изгнание. В Иране на первом плане в течение двух лет находится один человек, чей престиж среди народа все возрастает, – премьер-министр Мохаммед Моссаддык. Этот семидесятилетний старик с невозможной походкой, который часто появляется на публике в пижаме, решился на немыслимый поступок – объявить национализацию англо-иранских нефтяных промыслов. Оппозиция его политике становится все более жестокой. Он заставляет парламент проголосовать за немедленную конфискацию нефтяных промыслов, принадлежащих британскому гиганту. Он заявляет: «Наш долг в отношении нефти нам диктуют будущие поколения. Следует добывать столько нефти, сколько нам необходимо для нашего развития, а остальная нефть пусть лежит в нашей земле. Она принадлежит завтрашнему поколению».
Перед лицом подобных заявлений неловкое молчание шаха становится весьма красноречивым. 17 августа 1953 года он покидает свою страну, а там уже готовится государственный переворот, направленный на свержение Моссаддыка.
Иран находится на грани удушения, ему объявлен бойкот, ни одна страна не покупает у него нефть, к великой выгоде американских компаний, особенно «АРАМКО» («Арабиен америкен ойл компании»), нефтедобыча которой за один год возрастает с 28 до 40 миллионов тонн.
Однако британские дельцы, в этом конфликте находящиеся на передовой, уважают Моссаддыка. Энтони Идеи, в то время глава британской дипломатии и будущий премьерминистр, рассказывал мне, как он любовно называл его «старина Мосси». «Мы никогда не собирались, – прибавил он, – свергать его, и мы передали это дело американцам». Можно ли этому верить? В любом случае, ЦРУ засуетилось. Человека, который руководит этой операцией, зовут Кермит Рузвельт, он внук бывшего президента Теодора Рузвельта и кузен Франклина Рузвельта. У него есть власть над секретной деятельностью ЦРУ на Ближнем Востоке и в Персидском заливе. Он уже принимал участие в свержении Фарука в Египте годом раньше, в 1952 году. Возвращение шаха бесславное и кровавое. Моссаддыка заключают в тюрьму, более 5000 человек убиты или расстреляны.
Человек, который вновь возвращается в свой дворец, дискредитирован. Я полагаю, что с этого момента он становится политическим шизофреником. Все его усилия и вся его политика направлены на избавление от опеки США при сохранении с ними самых лучших отношений. Возвращение шаха на трон сопровождается новой сдачей карт на нефть. «Бритиш петролеум» и «Шелл» сохраняют свое ведущее положение и контролируют, соответственно, 40 % и 14 % иранских концессий, но при этом опираются на правительство США. «Эксон», «Сокони», «Тексако», «Галф», «Шеврон» получают по 8 %. Это новое соглашение усиливает позицию американских акционерных обществ в Персидском заливе: отныне они обеспечивают 55 % продукции против 14 % в 1938 году.
Слушая шаха во время тех трех встреч, что я с ним имел, я заметил в его голосе и в его словах нечто похожее на желание убедить самого себя, некое тайное страдание, которое иногда прорывалось в беспокойном взгляде его глаз. Это был самодержец, возможно, даже диктатор, вероятно, плохо психологически подготовленный к этой роли.
Миллион баррелей по 1 доллару за баррель
Моя последняя встреча с ним состоялась в 1975 году, когда он проводил свой зимний отпуск в своем шале в Сен-Морице, превращенном швейцарской полицией и его собственной службой безопасности в укрепленный лагерь. Я терпеливо ожидаю около двух часов в отеле, расположенном рядом с обширной приемной, в обществе десятка людей – членов его двора и западных бизнесменов, то есть среди двух разновидностей придворных. В комнате царит полная тишина, прерываемая иногда тихими и краткими репликами. Мои встречи с несколькими государями и диктаторами навели меня на мысль о двух характерных чертах придворных: у них беспокойные глаза и они часто шушукаются.
У входа стоит охрана, и внезапное волнение возвещает о прибытии шаха. Все, кто окружает меня, подскакивают, как на пружинах, и склоняются, как автоматы, перед проходящим мимо них государем в лыжном костюме, несущим толстый анорак и черные лыжные брюки. Секунду спустя он поворачивает голову в нашу сторону и, не сказав ни единого слова, исчезает в своих апартаментах. Ожидание продолжается, и через сорок шесть минут меня вводят в его комнаты, где он встречает меня, уже одетый в пуловер с круглым воротом. Он кажется восхищенным тем вниманием, которое оказывает ему весь мир, и мне думается, что это смягчает глубокую рану, приоткрытую в признании, сделанном британскому журналисту Энтони Сэмпсону: «Мы были независимой нацией, пока Советы без предупреждения не вторглись в нашу страну[7], в то время как– вы, британцы, заставили моего отца удалиться в изгнание. Затем до наших ушей дошел слух, что компания [ «Бритиш петролеум»] нашла марионеток, людей, которые довольствовались тем, что щелкали каблуками по ее приказанию. Она предстала перед нашими глазами как некое чудовище, что-то вроде государства в иранском государстве». Я вижу сквозь окно крошечные хлопья снега, которые напоминают легкие пушинки, разметанные ветром. Секретарь шаха сидит на краю кресла, застывший и молчаливый, держа на коленях какое-то досье. Шаху нравится изъясняться по-французски, на языке, который он выучил во времена своей юности, проведенной в швейцарских колледжах в Женеве и в Цюрихе. Его суждения стали резкими, и он трактует события с презрением и высокомерием. В какой-то момент он говорит мне спокойным голосом:
– Через десять лет мы достигнем того же уровня развития, что и вы, англичане и немцы.
Я говорю:
– Но, ваше величество, чтобы этого достичь, потребуется много веков. Считаете ли вы десять лет реальным сроком?
Секретарь заерзал на своем кресле, а я замечаю во взгляде шаха, услышавшего вопрос, веселые искорки, до того как он отвечает безапелляционным тоном:
– Я в этом уверен.
Затем он говорит о слепоте Запада, который должен наконец поверить в то, что царствие дешевой нефти закончилось, и добавляет:
– Не забывайте, нефть – это благородный продукт, действительно благородный.
Он повторяет эти свои последние слова, затем умолкает на несколько мгновений, будто они, эти слова, навели его на размышления.
– Зачем требовать от стран-производителей, чтобы они расточали свое добро ради поддержания вашего благосостояния? Следует подумать о наших будущих поколениях и производить не более 8 миллионов баррелей в сутки.
Сказав эту последнюю фразу, он идет по следам Моссаддыка, старого лидера националистов, а «8 миллионов баррелей в сутки» – это такая информация, которая со временем для меня становится драгоценной. Иран никогда не был в состоянии превысить ежедневное производство нефти от 4 до 6 миллионов баррелей в сутки, и сказанное увеличивает сомнения относительно истинного состояния его резервов, как я это объясню в следующей главе.
Он дал мне на интервью один час, и это время истекло. По-видимому, он думает уже о чем-то другом и проявляет легкие признаки нетерпения, постукивая пальцами правой руки по краю письменного стола. Я поднимаюсь, чтобы откланяться, и все же спрашиваю его:
– Ваше величество, как вы можете утверждать, что за десять лет вы преодолеете слаборазвитость своей страны? Секретарь внезапно съеживается, и в течение краткого момента иранский правитель, похоже, колеблется между гневом и весельем. Он вновь садится, и я тоже, между тем как он наклоняется ко мне:
– Потому, месье Лоран, что я не верю ни в существование рока, ни в процессы, которые управляют человеческими жизнями и жизнью народов и влияют на них.
Он добавляет важную фразу:
– Все может измениться, все может перевернуться.
Похоже, он впервые замечает присутствие своих сотрудников и обращает к ним несколько слов, сказанных по-ирански и более спокойным тоном.
– Я приведу вам один пример, – его суровые черты внезапно смягчаются, словно он готовится рассказать мне о какой-то шутке, и в некотором роде так оно и есть. – В марте 1969 года я отправился в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на торжественных похоронах президента Дуайта Эйзенхауэра. В те времена нефти было много, и она была невероятно дешевой. Она стоила 1 доллар за баррель. В Белом доме я имел долгую встречу с президентом Никсоном, рядом с которым находился госсекретарь Киссинджер[8], и я сказал Никсону: «Господин президент, я считаю, что вы покупаете недостаточно иранской нефти, и я хочу сделать вам предложение, которое будет плодотворным для нас обоих. Я предлагаю вам 1 миллион баррелей в сутки в течение десяти лет по чрезвычайно выгодной для вас цене 1 доллар за баррель, как бы ни менялся в дальнейшем курс ее стоимости. Вы также сможете создать стратегические запасы, которые вы сможете хранить в ваших бездействующих шахтах, и это защитит вас в случае конфликта или прекращения добычи. Если вы согласны, я готов подписать такой договор немедленно». Он посмотрел на мое изумленное лицо. – Никсон дал мне понять, что ему надо подумать над этим, и я уехал в Тегеран, не получив ответа. Через неделю посол США попросил встречи со мной и передал мне послание американского президента. Это был окончательный отказ, который подкреплялся юридическим аргументом: «Правительство США не занимается покупкой нефти, за исключением той, что необходима для военных нужд». Речь шла о коммерческих соглашениях – они, стало быть, должны заключаться с частными компаниями. Я думаю, что на самом деле Киссинджер утопил мою идею, с тем чтобы впоследствии к ней вернуться. Создание, по его инициативе, в 1975 году AIE[9], где промышленные страны располагают свои стратегические запасы, является продолжением моего предложения. В свете происшедших событий я поздравляю себя с тем, что не подписал подобного соглашения. Но кто мог представить себе, что через четыре года мир радикально изменится и цены на нефть взлетят вверх? Стало быть, вы сами видите, все может произойти.
Режим шаха стабилен
Это была наша последняя встреча, потому что Хомейни и исламская революция смели шаха, а я часто вспоминал его последние слова: «Все может произойти». Я полагаю, что люди, стоящие у власти, все слепы, потому что отказываются от мысли, что они могут лишиться своих великих замыслов, а они есть у каждого. Проще говоря, шах потерял связь с реальностью. Рост военного бюджета в Иране был головокружительным: 241 миллион долларов в 1964 году; 4 миллиарда в 1974-м; 10 миллиардов в 1977-м.
Никсон и Киссинджер решили, что следует соглашаться с шахом «во всем, что он потребует». Доклад ЦРУ, переданный в том же году президенту Картеру, «утверждает», что режим шаха стабилен и что монарх останется у власти еще более десяти лет.
В 1978 году, накануне его падения, армия шаха в два раза больше британской армии; она располагает 3000 танков, в то время как у Франции их только 1000. Грунман, создавший модель Ф-14, считающуюся лучшим самолетом-перехватчиком в мире, имеет в Иране более 1000 служащих, которые живут там вместе со своими семьями. У фирмы финансовые затруднения? Шах предлагает выкупить ее. Обольщенный, он не видит ничего, кроме своей армии, которая является плодом перекрутки Западом денег, израсходованных на покупку его нефти, и подтачивает его режим. И когда он исчезает со сцены, те же самые поставщики тут же обращаются к его бывшему сопернику Саддаму Хусейну, чтобы позволить ему приобрести, по крайней мере на бумаге, «четвертую армию в мире», по словам Дика Чейни.
Шах стал первым покупателем оружия в мире, иракский диктатор может только мечтать об одном: превзойти его. Что и было сделано. С губительным результатом, который всем известен.
2. Первое бурение в 1859 году и быстрый рост добычи нефти
Первое бурение было произведено в 1859 году «полковником» Эдвином Дрейком. Его чин столь же неправдоподобен, сколь и обстоятельства, в которых происходило это событие. Несколько инвесторов высказали убеждение, что нефть может иметь применение, что у нее есть будущее… и рынки сбыта. Они купили крохотную концессию, расположенную на месте одной фермы в Титусвилле, на севере Пенсильвании, невдалеке от канадской границы. Речь идет о поселке, который вряд ли был отмечен на карте. 125 его жителей пребывали в нищете. Это был счастливый случай для Дрейка, когда он высадился на берег этой отдаленной местности. Бывший водитель локомотива, ушедший в отставку в тридцать восемь лет по причине плохого здоровья, он был нанят владельцами концессии, потому что он был единственным, кто верил в успех и жизнедеятельность проекта, но также еще и потому – малоизвестная деталь – что он учился на бурильщика… во Франции, в Пешельбронне в Эльзасе.
Почти никто не мог предвидеть, что нефть можно извлекать из земли, выкачивая ее, как это делают с водой. Дрейк был очень упрям. Он начал свои изыскания весной 1858 года, придумав буровую вышку: простое соединение из древка с буром на балансире, приводимое в действие попеременными вертикальными движениями. Он прекратил добычу зимой из-за плохой погоды, а когда вновь приступил к работе, уже в хорошую погоду, его результаты оказались бесплодными. Раздраженные потерей денег, финансисты из акционерного общества «Сенека ойл компани» послали в конце августа 1859 года ему письмо с приказом прекратить бурение. 29 августа, когда это письмо еще не успело до него дойти, фальшивый полковник стал изыскателем, увидевшим, как нефть бьет ключом из глубины двадцати метров.
Нефть дешевле воды
Акционеры «Сенека ойл компани» тут же скупают прилегающие земли, но новость об открытии распространяется, как взрывная волна, и сюда сбегаются изыскатели. Переименованный в Ойл Крик (Нефтяной Родник), район оправдывает свое новое название и являет собой неприятное зрелище – люди теснятся среди беспорядочно установленных буровых вышек, среди моря грязи, нефти и отбросов.
Первые годы добычи нефти иллюстрируют собой незыблемый закон, который будет долго доминировать в царстве нефти: ее рынок зиждится на потреблении.
В году, следующем за открытием Дрейка, цена за баррель достигает внушительной суммы в 20 долларов, но отсутствие крупных рынков сбыта вызывает быстрый обвал цен. В 1861 году баррель стоил всего лишь 10 центов, и цена продолжает падать, что делает нефть продуктом более дешевым, чем вода.
Тем не менее в то же самое время один человек двадцати шести лет, бывший счетовод, с лицом суровым и неприятным, создает свою компанию «Стандарт ойл», которая будет царить на мировом нефтяном рынке и сделает Джона Д. Рокфеллера самым богатым человеком в мире. Многочисленные нефтедобытчики и переработчики нефти вырыли себе могилу, пустившись в дикую конкуренцию, которая породила перепроизводство. Хозяин положения, Рокфеллер, радуется их разорению, заявляя: «Молодцы, ведь если бы они добыли нефти меньше, чем того хотели, они извлекли бы из нее максимальную прибыль; если же они добыли бы нефти меньше, чем требовалось другим, ни одна комбинация в мире не смогла бы поставить шах этому феномену».
Среди жертв и «Сенека ойл компани». В 1864 году компания увольняет Эдвина Дрейка, вознаградив его за все 731 долларом. Всю оставшуюся жизнь он проводит в нищете – через несколько лет умирает почти полным инвалидом. Взлет Рокфеллера и падение Дрейка иллюстрируют еще одно незыблемое правило царства нефти: за единственным исключением, то есть Пола Гетти, все, кто составит себе богатство в этой области промышленности, никогда не приблизятся ни к одной нефтяной скважине, а, наоборот, продемонстрируют полную неблагодарность людям, которые на них трудятся, – добытчикам нефти, которым они обязаны своим богатством.
Мир потребляет 6 миллионов тонн
Этот случай произошел с одним богатым авантюристом, жившим в Лондоне, Уильямом Ноксом Дарси. В 1901 году он приобрел у персидского шаха концессию, которая покрывала пять шестых его владений, то есть 770 000 квадратных километров – площадь, превышающую по своим размерам Техас. Два путешествия, которые он совершил в этот регион, имели целью встречу с шахом Ирана. Фирма, которая появилась на свет в 1908 году, – «Англо-персидская нефтяная компания»[10] – целиком обязана своим успехом поразительному упорству нефтедобытчика Дж. Б. Рейнольдса, которому пришлось сражаться с враждебной природой и эпидемиями, за что Нокс Дарси не выразил ему ни малейшей признательности.
Британское правительство внимательно наблюдает за успехами бурения на персидской земле. Несколько индийских полков передислоцированы в Персию, чтобы охранять нефтяные месторождения и британских сотрудников. Впервые в современной истории нефть становится тем, чем она будет теперь всегда, – стратегической ставкой в игре, приоритетом национальной безопасности, военным козырем. Первым, кто понял все три значения нефти, был Уинстон Черчилль, который в это время, в 1911 году, занимал пост первого лорда Адмиралтейства. Выступая 17 июля 1913 года в парламенте, он заявил: «Мы должны стать владельцами [ «Англо-персидской нефтяной компании»] или, по крайней мере, иметь в своих руках контроль над некоим объемом сырья, необходимым нашей стране». 17 июня 1914 года он представляет парламенту проект, в котором предусматривается, что правительство инвестирует 2,2 миллиона фунтов в обмен на 51 % акций компании; еще одно соглашение, условия которого оставались в тайне, оговаривает, что морское ведомство, на кораблях которого недавно уголь заменили мазутом, будет получать прибыль от снабжения нефтью в течение двадцати лет.
Будущая «Бритиш петролеум» становится соперницей «Стандарт ойл» Рокфеллера и англо-нидерландского объединения «Шелл». В 1914 году в мире потребляется всего лишь шесть миллионов тонн нефти, и все же это полезное ископаемое всегда будет объектом всех ставок в игре, в то время как уголь, который остается еще долгое время преобладающим источником энергии, не порождает ни страстей, ни жажды обладания. Кажется, будто современный мир открыл для себя вместе с нефтью некий чудесный эликсир, который исполняет все желания и утоляет любой аппетит: продукт, ничтожный по своей стоимости, который дает колоссальные прибыли и является фактором ускорения прогресса.
170 километров мощеных дорог
В 1900 году газеты приветствовали «храбрость» Теодора Рузвельта. Он стал первым президентом США, который водил автомобиль, но осторожность смиряла его отвагу. В течение трех лет кабриолет, запряженный лошадьми, был его средством передвижения в случае поломки или катастрофы. В начале века Америка была первым мировым производителем нефти, но она обладала всего лишь 170 километрами мощеных дорог, по которым катилось 8000 автомобилей с ненадежными тормозами, что приводило к многочисленным катастрофам.
В 1908 году Генри Форд запускает в производство свою знаменитую модель «Т», «автомобиль, согласно его рекламе, цвет которого каждый сможет выбрать сам, при условии, что он будет черным». В эту эпоху требовалось не 18 операций для сборки автомобиля, а 7882. Форд в своей автобиографии уточняет, что на эти 7882 операции требуется 949 «сильных, здоровых мужчин, практически безупречных с физической точки зрения», 3338 мужчин с «просто обычной» физической силой, а почти все остальные операции можно доверить «женщинам или подросткам». Форд холодно добавляет: «Мы определили, что 670 операций могут выполнить безногие калеки, 2637 – одноногие, 2 – люди без обеих рук, 715 – однорукие и 10 – слепые». Другими словами, квалифицированная работа не требует человека полностью: достаточно какой-либо его части. Столь циничное утверждение позволяет довести специализацию до ее крайних пределов.
Нефть в исчислениях
В 1911 году автомобилей становится 619 000, в 1914-м – 2 миллиона и в 1924 году – 18 миллионов, из которых 16 – в США. Америка потребляет уже больше нефти, чем понадобится Европе в 1960-м. Зависимость по отношению к этому сырью является уже не только экономической, но и психологической. Нефть стала фактором благосостояния населения.
США – это страна, где все подсчитывается, включая и города. Там нефть находится в самом сердце исчисления. Вот пример с Лос-Анджелесом: более 10 миллионов жителей и более 80 муниципалитетов, которые полукругом тянутся вдоль берега океана в радиусе 100 километров. Размах, который, тем не менее, начинается с бесконечной малости.
В 1820 году Лос-Анджелес – это всего лишь община испанских мистиков из 40 человек. В 1872 году это маленькое местечко, грязное и сонное, где живут 5000 человек, где отсутствует порт, мало питьевой воды и которое не связано с остальной Америкой никаким видом транспорта.