Прикосновение

Глава 5. Сон Сафии

В ту ночь, о которой я поведу речь, луна стояла высоко — та самая бледная, ущербная луна, что висит над землёй в последние ночи Рамадана, когда пост ещё не завершён, но уже ощущается его скорое окончание, и в воздухе разлито то особенное, томительное ожидание, какое бывает только на стыке одного времени и другого, когда старое ещё не ушло, а новое уже дышит в затылок, и никто не знает, чем обернётся эта встреча. Я лежал без сна, хотя тело моё ныло от усталости, и слушал, как дышит Сафия — не ровным, спокойным дыханием спящего, а тем прерывистым, напряжённым ритмом, который выдаёт работу души, не прекращающуюся даже во сне.

Она много дней уже жила с этой книгой — я знал это, хотя она не говорила мне. Я видел, как она украдкой брала Евангелие с полки, когда думала, что я занят с детьми, и уносила в ту часть дома, которую мы называли кухней, хотя от кухни там была лишь ржавая печка да таз для мытья посуды. Я видел, как её губы беззвучно шевелились, перебирая арабскую вязь, и как она иногда замирала, уставившись в одну точку, и глаза её наполнялись тем особенным, отсутствующим выражением, которое бывает у человека, внезапно услышавшего нечто, чего он прежде не понимал, но что вдруг отозвалось в самой сердцевине его существа. И ещё я видел, как она изменилась в быту — стала мягче с детьми, меньше кричала на Амиру за пролитое молоко, меньше ворчала на Надира за то, что он приносит в дом стружки от своего бесконечного строгания. Она всё ещё молилась по-старому, но в её молитвах появились паузы — те красноречивые провалы тишины, в которых, как мне казалось, она не решалась произнести запретное имя, но уже не могла произносить прежние.

В ту ночь я проснулся оттого, что она вскрикнула. Не громко, не так, как кричат от ужаса, но так, как вскрикивает человек, которого внезапно коснулась чья-то рука, и прикосновение это было не пугающим, а, напротив, долгожданным, но всё же неожиданным — как бывает, когда ты годами ждёшь вести от пропавшего брата, и вдруг, в самый обычный день, входит посыльный и кладёт перед тобой письмо, и ты не можешь сдержать тот первый, непроизвольный возглас, в котором смешаны облегчение, недоверие и радость. Я приподнялся на локте и увидел, что она сидит на циновке, обхватив колени руками, и смотрит в темноту широко раскрытыми глазами, в которых стояли слёзы, но не слёзы горя, а те, что льются от избытка сердца, когда оно переполнено и больше не может удерживать то, что в него влилось.

— Что случилось? — спросил я шёпотом, чтобы не разбудить Юсуфа, спавшего тут же, на соседней циновке, с кулачком, зажатым под щекой.

Она долго молчала, собираясь с силами, и я видел, как вздымается и опускается её грудь, как трясутся руки, которые она пыталась унять, сложив их на коленях, и как она сглатывает, будто слова застряли в горле и не желают выходить наружу. Наконец она повернулась ко мне, и даже в темноте я увидел, что лицо её светится — нет, не физическим светом, а тем внутренним сиянием, которое не спутаешь ни с чем, если хоть раз видел его на лице человека, прикоснувшегося к вечности.

— Я видела сон, — сказала она, и голос её дрожал, но не от страха, а от того трепета, который испытывает пророк, возвращаясь с горы, где говорил с Богом. — Я видела человека в белых одеждах. Он стоял посреди нашего дома, но дом был не таким, как сейчас, — не бедным, не покосившимся, а светлым, полным солнца, хотя я знала, что на дворе ночь. Он посмотрел на меня, и в глазах его было столько любви, сколько я никогда не видела ни в одних человеческих глазах, — любви, которая не требует ничего взамен, которая не оценивает, достоин ли ты, которая просто изливается, как вода из источника, и наполняет всё вокруг. И Он сказал мне… — Она запнулась, и я увидел, как по щеке её побежала слеза, одна-единственная, но крупная, как роса на виноградном листе. — Он сказал: «Не бойся, только веруй».

Тишина, наступившая после этих слов, была такой глубокой, что я услышал, как бьётся моё собственное сердце, — или, может быть, это было её сердце, потому что теперь наши сердца бились в одном ритме, как два голоса, сливающиеся в один хор. Я знал эти слова. Я читал их в Евангелии от Марка, где начальник синагоги Иаир пришёл к Иисусу с вестью о том, что его дочь умерла, и Иисус сказал ему: «Не бойся, только веруй» — и потом вошёл в дом, где уже плакали наёмные плакальщицы, и взял мёртвую девочку за руку, и вернул её к жизни. Я не рассказывал Сафии этой истории — она должна была дойти до неё сама, если бы продолжила читать, — но теперь я знал, что Тот, Кто говорил с ней во сне, повторил ей те же слова, и это не могло быть совпадением, потому что совпадений не бывает в мире, где каждая травинка сочтена и каждый волос на голове имеет своё место в замысле Творца.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Да, — прошептала она, и имя, которое она произнесла, было не «Иса», как прежде, не то имя, которое можно найти в Коране, на странице, заложенной засушенным цветком, но другое, новое для неё, но древнее, как само творение, — она произнесла: «Иисус». И когда это слово сорвалось с её губ, что-то изменилось в самой атмосфере комнаты, как будто воздух сгустился и стал звонким, как хрусталь, и каждый звук — шорох циновки, дыхание спящего ребёнка, далёкий лай бродячей собаки — приобрёл значительность и вес, каких не имел мгновением раньше.

Она рассказала мне свой сон подробно, и я слушал, боясь пропустить хоть одно слово. В её сне — или видении, потому что я уже не сомневался, что это было видение, — Иисус не просто стоял и говорил. Он протянул к ней руку, и на ладони Его она увидела рану, круглую, сквозную, как будто от гвоздя, и из этой раны исходил свет, который был ярче солнечного, но не ослеплял, а давал способность видеть всё так ясно, как она никогда не видела прежде. И Он сказал ей ещё — она не могла вспомнить точных слов, потому что слова, произнесённые там, были не столько арабскими или какими-либо иными человеческими словами, сколько той предвечной речью, которую душа понимает без перевода, но смысл был таков: то, что она читала в книге, — правда; то, во что поверил её муж, — истина; и теперь она должна решить, пойдёт ли она за Ним, даже если этот путь приведёт её к страданию и смерти. Но в Его голосе не было угрозы или принуждения — только призыв, свободный, как ветер, который дует, где хочет, и приглашает, но не тащит.

Когда она закончила, она замолчала, и я молчал тоже, потому что в такие моменты слова не нужны, а нужна только тишина, в которой душа переваривает то, что получила, и раскладывает по тем полкам, которых у неё раньше не было. Потом она подняла на меня глаза — и это были уже не те глаза, что смотрели на меня с недоверием и страхом в ночь моего возвращения. Это были глаза человека, который перешёл через реку и теперь стоит на другом берегу, и хотя этот берег ему ещё не знаком, он уже знает, что дороги назад не будет, потому что мосты за его спиной сгорели, и пламя этого пожара было освящающим.

— Я хочу креститься, — сказала она просто, будто речь шла о покупке соли на базаре. — Ты говорил, что те, кто верят в Иисуса, принимают водное крещение, как Он Сам крестился от Иоанна в Иордане. Я хочу этого. И дети — я хочу, чтобы дети тоже крестились. Если то, что мы нашли, — правда, то мы не можем оставить их во тьме.

Я привлёк её к себе, и мы сидели так, обнявшись, среди спящих детей, среди нищеты и опасностей, среди войны, которая грохотала где-то за горизонтом, — но в этот миг ничто из этого не имело значения, потому что мёртвый ожил, потерянное нашлось, и ещё одна душа, самая дорогая для меня на этой земле, была вырвана из когтей лжи и перенесена в Царство Света. Я вспомнил притчу о сокровище, скрытом в поле, которое человек нашёл и, перепродав всё, что имел, купил то поле. Мы с Сафией продали всё — нашу прежнюю религию, наши прежние убеждения, нашу прежнюю безопасность, — но мы приобрели поле, в котором было сокровище, и это сокровище стоило всего, что мы отдали и ещё отдадим.

На следующий день мы начали готовиться к крещению. Я не знал тогда того, что узнал позже, — не знал, что Церковь, основанная апостолами, хранит полноту таинств, что крещение совершается не просто в любой воде, но в воде освящённой, что за ним следует миропомазание, преподание даров Святого Духа, и что совершать всё это должен епископ или священник, получивший благодать через возложение рук в непрерывной цепи преемства от самих апостолов. Я был мусульманином, ставшим христианином через чтение книги, без наставника, без общины, без Церкви, — и потому понимал лишь то, что открывалось мне на страницах Евангелия и Деяний, а открывалось мне тогда не всё, а лишь необходимое для спасения. Но и того, что я понимал, было достаточно, чтобы сознавать: мы не можем откладывать.

Я объяснил Сафие и детям — тем, кто уже мог понимать, — что крещение есть не просто человеческий обряд, не просто знак, который мы ставим на своей вере, как ставят печать на письме, но есть таинство, в котором человек реально умирает для прежней жизни и рождается для новой, соединяется со Христом в Его смерти и воскресении, омывается от грехов и получает дар Святого Духа. Я не мог выразить это теми словами, которыми выражает Церковь, потому что не знал их, но я чувствовал самую суть: вода в этом таинстве — не просто вода, а купель, в которой Бог совершает то, что человек совершить не в силах. Я прочёл им из Деяний апостолов о том, как Филипп крестил эфиопского евнуха прямо на дороге, как только тот исповедал веру в Иисуса Христа, и о том, как в день Пятидесятницы тысячи людей крестились, не откладывая, и о том, как апостол Пётр сказал: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов, и получите дар Святого Духа». Я не знал тогда, что эти слова — основа того, что Церковь называет крещальной благодатью, что вода и Дух соединены в этом таинстве так же неразрывно, как соединены в личности Христа две природы, божественная и человеческая.

Мы не могли пойти в церковь — в нашем посёлке её не было, а в Алеппо христианские храмы были либо разрушены, либо находились под охраной правительственных войск, и идти туда означало выдать себя с головой. Но я помнил, что и первые христиане часто крестились в реках, в прудах, в любых водах, которые были под рукой, — не потому, что вода важна сама по себе, а потому, что Церковь в крайней нужде, при отсутствии священника, допускает крещение, совершённое мирянином, лишь бы оно было совершено во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, с верой и намерением сделать то, что делает Церковь. Я не знал этих формул, не знал канонов, но сердце моё, ведомое Духом, само подсказывало мне, что если мы не можем прийти к Церкви, то Церковь в своей полноте не может не прийти к нам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.