Наследник, которого не должно быть
- -
- 100%
- +
— Когда? — повторил я.
Она сглотнула.
— Три года назад. В конце зимы.
Три года. Значит, Дмитрий в этом теле жил всё это время под дядей. И, судя по тому, что я сейчас читаю, — жил, как зверь в клетке: вроде кормят, но дверца всегда на замке.
Я взял квитанции.
Вот здесь было самое интересное. Потому что письма можно подделать. Человек может переписать слова, эмоции, смысл. А вот деньги — упрямая штука. Они оставляют следы, даже когда их прячут.
Квитанций действительно было несколько.
И каждая — мелкая. Домашние расходы. Плата за лекаря. Плата за обучение Дмитрия до Академии.
А где крупное?
Где содержание дома, охрана, ремонты, хозяйство, налоги? Где счета за поместья, рудники, предприятия — всё то, что должно быть у княжеского рода?
Нет.
Либо я держу в руках детский набор наследника, чтобы не лез, куда не надо.
Либо род уже обобрали так, что показывать нечего.
Я осторожно отложил бумаги на стол и посмотрел на Марфу.
— Где остальные документы? — спросил я спокойно.
Она побледнела.
— Дмитрий Александрович я — голос дрогнул. — Его светлость велел
Ага.
Велел.
Я мог бы сейчас сказать: говори, и источник бы зашевелился. Я бы снова заплатил кровью. И получил бы правду.
Но я уже чувствовал лёгкую слабость после предыдущего скажите правду. Для тела это пока была серьёзная трата.
А значит, надо действовать иначе.
Старым способом, ещё до магии.
Политикой.
— Марфа, — сказал я мягко, почти сочувственно. — Вы служите этому дому. Не дяде. Дому.
Она сжала пальцы так, что побелели костяшки.
— Да, Ваша Светлость.
— Где остальные документы?
Она вздрогнула.
— Документы у нотариуса, — выдохнула она. — Часть. Остальное в кабинете его светлости. У вас туда нет доступа.
— Нотариус? — уточнил я.
— Родовой. Иван Григорьевич Корнеев.
Имя тоже отозвалось в памяти Дмитрия: сухой, правильный, служит закону. Таких можно купить. И иногда их можно перекупить — если предложить лучшую цену или лучший страх.
Я кивнул.
— Хорошо. Степан Платонович, — повернулся я к охраннику, — вы знаете, где живёт нотариус Корнеев?
Охранник замялся.
— Знаю, Дмитрий Александрович. Но без распоряжения
— Без распоряжения дяди? — уточнил я.
Он сжал челюсть.
— Его Светлости.
Я улыбнулся.
— Прекрасно. Значит, поедем вместе. Вы же отвечаете за мою безопасность.
Марфа тихо охнула.
Охранник посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который добровольно лезет в яму со змеями.
— Дмитрий Александрович, сейчас вам не стоит — начал он.
— Стоит, — сказал я.
И, чтобы не превращать это в спор, добавил чуть более лёгким тоном:
— Иначе я начну тренироваться. А вы сами сказали, что я потерял сознание после тренировки. Хотите повторения?
Охранник поморщился.
Я увидел, как в его глазах пробежала мысль: если он снова свалится, отвечать мне.
Прекрасно. Люди лучше всего работают, когда защищают свою шкуру.
— Я распоряжусь каретой, — выдавил он.
— Отлично.
Домоправительница всё ещё стояла рядом, будто боялась уйти и оставить меня наедине с моими выводами.
Я посмотрел на неё и неожиданно для себя спросил:
— А вы вы любили моих родителей?
Она вздрогнула, будто ей задали неприличный вопрос.
Потом опустила глаза.
— Они были добры, Дмитрий Александрович.
Добры. В мире кланов и власти это почти приговор.
Я кивнул.
— Тогда сделайте ещё одну вещь, — сказал я тихо. — Никому не говорите о нотариусе. Ни слова.
Она подняла на меня взгляд, полный страха.
— Его Светлость узнает
— Пусть узнает позже, — сказал я. — И лучше от меня.
Она колебалась.
Я мог бы надавить приказом. Мог бы выжечь этот страх в ней.
Но цена крови и цена доверия слишком высоки. Приказом ты получаешь исполнение. Доверием — союзника.
А союзники мне понадобятся.
— Хорошо, — наконец прошептала она. — Я я никому.
Я встал.
Тело качнуло, как молодое дерево на ветру. Слабость всё ещё сидела в мышцах. Но я устоял.
Под воротом рубахи что-то было. Цепочка.
Я вытащил её наружу.
На цепочке висел медальон. Серебряный. С трещиной по краю.
Тот же самый, что я сжимал на рубеже в прошлом мире.
На секунду у меня перехватило дыхание.
Это невозможно.
И всё же он был здесь. Тяжёлый, реальный.
Я провёл пальцем по трещине — и почувствовал слабое, едва живое эхо магии. Как след старого пожара в камне.
Меня качнуло, словно молодое деревце, подхваченное порывом ветра. Мышцы всё ещё хранили остатки немощи, но я смог удержать равновесие.
Под воротником рубахи что-то ощущалось. Тонкая цепочка.
Я вытянул её наружу.
На ней висел медальон. Серебряный, с едва заметной трещиной по краю.
Не может быть... Тот самый, что я сжимал на рубеже в другом мире.
На мгновение воздух застрял в горле.
Артефакт этого мира, удивительно похожий на мой из прошлого либо
Либо меня не просто переселили. Меня протащили вместе с кусочком того, кем я был.
Магия поглощения? Приказ? Медальон?
Слишком много совпадений.
Я спрятал медальон обратно под рубаху.
— Поедем.
И в этот момент дверь открылась без стука.
В комнату вошёл мужчина.
Он был одет дорого, без показной роскоши — так одеваются люди, которые не хотят доказывать, что они богаты. Волосы аккуратно уложены, лицо гладко выбрито, глаза светлые и внимательные.
Он улыбнулся.
Улыбкой, от которой в комнате стало холоднее.
— Дмитрий, — сказал он мягко. — Ты уже на ногах? Как замечательно.
Дядя.
Князь, Шереметьев Алексей Сергеевич.
Он двинулся ко мне, раскинув руки, словно раскрывая объятия. И в этот момент я увидел ясно, как день: если я позволю ему себя обнять, моя спина почувствует холод стали.Возможно, не настоящей, но бережёного нож бережёт.
Я сделал шаг в сторону, будто просто уступил ему место.
— Дядя, рад вас видеть.
Его взгляд прошелся по моей руке, по старинному ларцу, по разложенным документам. Его губы не изменили своей улыбки, но в глубине глаз промелькнула жесткость.
— Что это? — его голос прозвучал как вопрос, но с оттенком настороженности.
— Я пытаюсь сохранить память о родителях, — ответил я.
— Понимаю, — произнес он, склонив голову в подобии скорби. — Это благородно. Но, — он сделал паузу, — тебе не следует — он запнулся, — ворошить прошлое.
ворошить прошлое . Конечно.
Чтобы наследник не тревожил себя вопросами о том, как именно умирают родители и куда исчезают документы.
Я улыбнулся так же вежливо.
— Я уже разворошил.
Дядя рассмеялся — негромко, тепло, как взрослый, который терпит детскую дерзость.
— Ты всегда был упрямым, Дима. Это у нас семейное.
Он произнес "у нас", и в этом простом слове чувствовалась такая уверенность в своем праве на это место, что я ощутил себя здесь чужим, а он – истинным владельцем.
Он повернулся к охраннику.
— Степан, оставь нас.
Охранник замер. Я увидел в его глазах короткую борьбу: приказ дяди против моей безопасности.
А потом он посмотрел на меня — и я понял: он ждёт, что я его отпущу.
Прекрасно. Первый тест.
Я мог бы сказать: останься, и закрепить это приказом. Заплатить кровью. Получить охранника рядом.
Но тогда дядя поймёт, что у меня проснулась магия приказа. И начнёт действовать быстрее.
Нет. Рано.
Я кивнул охраннику.
— Идите, Степан Платонович. Но карету готовьте.
Дядя приподнял бровь.
— Карету?
— Да, — сказал я спокойно. — Я еду к нотариусу.
В комнате повисла тишина.
Марфа сделала маленький шаг назад, будто пыталась стать частью стены.
Дядя не изменился в лице. Но я почувствовал, как его улыбка стала тоньше.
— Зачем? — спросил он.
— Хочу получить доступ к документам рода, — ответил я. — Раз я наследник.
Я сказал это специально. Слово наследник должно было ударить.
И ударило.
В глазах дяди вспыхнуло что-то — на долю секунды. Холодное, хищное. Потом снова улыбка.
— Конечно, — произнёс он мягко. — Ты наследник. Просто ты ещё молод. И тебе нельзя перегружать себя взрослыми делами.
Потом сделал шаг ближе и заговорил тише, почти по-дружески:
— Дмитрий, я ведь о тебе забочусь. Ты понимаешь?
— Понимаю, — ответил я. — Поэтому и еду к нотариусу. Чтобы не нагружать вас лишними хлопотами.
Это была вежливость, доведённая до уровня оружия.
Дядя выдохнул и наконец показал зубы — не буквально, но по сути.
— Тебе нельзя ехать одному, — сказал он.
Я почувствовал, как строгий голос моего источника отозвался внутри — как натянутый нерв. Ему понравилось это место. Ему захотелось ответить приказом на приказ.
И вот тут мне пришлось сделать выбор.
Либо уступить — и закрепить за дядей право решать мою жизнь. Либо приказать — и заплатить кровью, выдав себя.
Я улыбнулся.
— Тогда поедете со мной, — сказал я. — Как заботливый родственник.
Дядя замер.
А потом медленно, очень медленно, рассмеялся.
— Хорошо, — сказал он. — Поеду.
И добавил так же тихо:
— Но ты пожалеешь, что начал взрослые игры, Дима.
Я посмотрел ему в глаза.
— Я уже взрослый, — ответил я. — Просто вы об этом ещё не знаете.
И в этот момент я снова почувствовал тот же сухой, холодный след магии — не дяди, нет.
Чужой.
Как будто кто-то стоял за дверью и слушал. Не ушами. А печатью.
И мне стало окончательно ясно:
в этом доме улыбаются неправильно не потому, что здесь плохие люди.
А потому, что здесь давно живёт страх.
Мы так долго стояли на краю пропасти, что стали называть этот край родным.
Глава 4
Глава 4 — «Мой дядя самых честных грабил»
Карета пахла кожей, холодным железом и чужими духами.
Духи были дорогими. Лёгкими. С ноткой цитруса, который в нормальной жизни должен ассоциироваться с праздником, а в моей — почему-то с протоколом допроса.
Дядя сел напротив меня, устроился так, будто это его карета и его поездка, и положил трость на колени. Трость была не для ходьбы. Слишком лёгкая, слишком изящная. Скорее — аксессуар для того, чтобы указывать на людей, которых следует убрать с дороги.
Степан Платонович занял место рядом с кучером, снаружи. Формально — охрана. Неформально — свидетели, что я сам поехал.
Домоправительница стояла на крыльце, пока карета не тронулась. Лицо у неё было такое, будто она провожает меня на казнь, но не имеет права плакать.
Дом уплыл назад. Слишком аккуратный, слишком правильный.
Дом, в котором улыбки были не по настроению, а по должностной инструкции.
Дядя заговорил первым — как и положено человеку, который привык выбирать момент.
— Дмитрий, — мягко произнёс он, глядя в окно, — я понимаю твоё желание взрослеть. Но ты должен понимать и меня.
Я не ответил.
Это был один из самых полезных навыков, которые я выучил на войне: когда тебя начинают объяснять, лучше молчать. Объяснения редко бывают ради истины. Чаще — ради того, чтобы у тебя в голове поселилась чужая версия реальности.
Дядя продолжил, как будто мы беседуем в гостиной за чаем.
— После смерти твоих родителей управление родом легло на меня. Это тяжёлое бремя. И я нёс его достойно.
Я посмотрел на него.
— Достойно чего? — спросил я.
Он перевёл взгляд на меня и чуть улыбнулся.
— Достойно памяти твоего отца.
Слова были красивыми. И пустыми.
—Тогда никаких проблем с посещением нотариуса быть не должно.
Дядя вздохнул так, будто я капризный ребёнок, который требует показать игрушку, не понимая, что игрушка заряжена.
— Хорошо, — сказал он. — Посмотри. Но помни: многие бумаги — не для твоего возраста.
Я тоже улыбнулся — так же вежливо.
— А смерть родителей была для моего возраста?
Улыбка у него не дрогнула, но воздух в карете стал чуть плотнее. Он не любил, когда ему напоминают о грубых вещах.
— Осторожнее, Дима, — сказал он тихо. — Некоторые вопросы опасны.
— Опасны для кого? — спросил я.
Он не ответил.
И это был ответ.
Мы ехали минут двадцать. За окном мелькали улицы столицы — широкие, чистые, живые. Люди спешили по делам, торговцы ругались, дети бегали между лавками. Мир был обычным, и от этого становилось противно: где-то держат рубежи, где-то умирают, а здесь — булочки и разговоры.
Карета остановилась у здания с вывеской: Нотариальная палата. Корнеев И.Г.
Серое, строгие колонны, охрана у дверей — не военная, но похожая: люди с такими же глазами, как у Степана.
Дядя вышел первым. Привычно. Хозяином.
Я вышел следом и поймал на себе несколько взглядов — любопытных, быстрых. Нас проводили внутрь почти без ожидания. Фамилия Шереметьевых здесь значила многое.
Коридоры пахли чернилами и старой бумагой. Это был запах власти, которая делает вид, что она всего лишь сервис.
В кабинете нотариуса было тепло. Ковёр, тяжёлый стол, шкафы с папками. На стене — имперский герб и отдельная, меньшая печать: нотариальная.
За столом сидел мужчина лет шестидесяти, сухой, как выжатый пергамент. Седые волосы, аккуратная бородка. Глаза цепкие, но усталые.
Он поднялся, когда мы вошли.
— Ваша Светлость, Алексей Сергеевич, — произнёс он почтительно. — Дмитрий Александрович. Редкая честь.
Редкая. Ага. Наследника сюда, видимо, не водили. Или водили — но не так, чтобы он что-то понял.
Дядя кивнул.
— Иван Григорьевич, Дмитрий захотел ознакомиться с делами рода. Покажите ему то, что положено.
Нотариус чуть заметно напрягся на словах то, что положено. У него было два хозяина: закон и тот, кто платит за трактовку закона.
Я сел, не дожидаясь приглашения. Молодое тело ещё протестовало, но я заставил его держаться прямо. Слабость — это как кровь на снегу: её видят сразу.
— Иван Григорьевич, — сказал я. — Я хочу видеть все документы, касающиеся управления родом Шереметьевых за последние три года. Счета. Доверенности. Отчёты по активам. Сделки.
Нотариус моргнул.
Дядя слегка склонил голову, как будто слушает забавную шутку.
— Дмитрий, — мягко сказал он, — ты
Я поднял руку.
— Я наследник, — сказал я спокойно. — И я хочу знать, чем владею.
Слово владею прозвучало как пощёчина.
Нотариус посмотрел на дядю.
Дядя — на нотариуса.
И вот здесь началась настоящая игра.
— Ваша Светлость, Дмитрий Александрович, — начал Корнеев, выбирая слова так, будто каждое из них проверяют на весах, — доступ к части документов ограничен опекунским распоряжением до вашего совершеннолетия.
Опека. Конечно.
Значит, дядя не просто управлял. Он юридически привязал мне руки. Красиво.
— Я понимаю, — сказал я. — Покажите распоряжение.
Нотариус потянулся к ящику, достал папку и положил на стол документ с печатями.
Я наклонился и прочитал.
Формулировка была безупречна. Там не было чтобы защитить мальчика — там было в целях сохранения активов рода и в целях предотвращения злоупотреблений.
Подпись дяди. И ещё одна подпись: кто-то из императорской канцелярии на уровне среднего допуска.
Дядя был не один. Уже тогда.
Я поднял взгляд.
— Иван Григорьевич, — спросил я, — а кто инициировал вторую подпись?
Нотариус замялся.
— Ваша Светлость, это служебная информация.
Дядя с интересом смотрел на меня, будто наблюдал, как я бьюсь о стекло.
Я откинулся на спинку стула, делая вид, что раздумываю.
На самом деле я раздумывал о другом: как получить правду, не раскрыв себя.
Приказ — опасно. Но можно использовать его точечно, на одного человека, без свидетелей. И заплатить кровью если цена не убьёт меня прямо здесь.
Я посмотрел на нотариуса.
— Иван Григорьевич, — сказал я тихо. — Скажите вы понимаете, что если меня убьют, вы окажетесь в центре расследования?
Нотариус чуть дрогнул.
— Что вы такое говорите, Ваша Светлость
— Я говорю о безопасности, — продолжил я ровно. — И о документах. Вы же служите закону.
Его губы сжались.
Дядя улыбался.
Я понял: он думает, что я пытаюсь давить словами. Как ребёнок. Он не ожидает, что я буду давить законом.
Я наклонился вперёд.
— Иван Григорьевич, — сказал я. — Ответьте честно: вы когда-нибудь видели оригиналы документов о гибели моих родителей?
Тишина.
Нотариус посмотрел на дядю. Потом на меня. Потом снова на дядю.
И вот сейчас я почувствовал, что он на грани: если он соврёт — я это услышу. Не магией. Опытом. Люди лгут одинаково, когда им страшно.
Но он мог и не соврать. Мог сказать правду, которая при этом будет ловушкой.
Я выбрал риск.
— Скажите правду, — произнёс я.
Внутри груди снова полоснуло лезвием. Резко. Больно.
Я почувствовал, как тело на мгновение проваливается — будто из него вынули часть тепла.
Кровь ударила в нос.
Я сдержался, не вытер сразу — не хотел показывать слабость. Просто втянул воздух через рот.
Нотариус побледнел.
— Нет, Ваша Светлость — сказал он. — Оригиналов не видел. Мне предоставили копии. Заверенные людьми его Светлости Алексея Сергеевича.
Дядя не шелохнулся.
Но я увидел, как его пальцы чуть сильнее сжали набалдашник трости.
— Благодарю, — сказал я.
Мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри было мерзко: приказ сработал. Значит, сила есть. И цена — ощутимая. Если я продолжу, меня можно будет просто случайно довести до обморока, а потом — до смерти.
Я посмотрел на Корнеева.
— Иван Григорьевич, — сказал я, — покажите мне список активов рода. То, что не под опекой. То, что я могу видеть.
Он торопливо достал другую папку. Открыл.
И вот тут стало смешно.
Список был коротким.
Неприлично коротким.
Дом. Личный счёт Дмитрия с мизерной суммой. Две небольшие доли в предприятиях — такие, чтобы наследник мог купить себе одежду и не умереть с голоду.
Род Шереметьевых был одним из старых.
Такого быть не могло.
Если только
Если только его не перенесли куда-то в сторону. В доверительное управление. В залог. В сделки, которые временно.
— Это всё? — спросил я.
Нотариус встретился со мной взглядом.
И в его глазах было что-то, чего не было в голосе.
Предупреждение.
Он хотел сказать больше, но не мог.
Я понял: если я начну дальше давить приказом, он либо сломается, либо умрёт. В переносном или прямом смысле. А мёртвый нотариус — это сигнал тревоги для всех, кто держит сеть.
Дядя чуть наклонился ко мне.
— Видишь? — прошептал он почти ласково. — Всё под контролем. Ты можешь не волноваться.
Я повернулся к нему.
— Я не волнуюсь, — сказал я. — Я запоминаю.
Он улыбнулся шире.
— Запоминай, — сказал он. — Это полезно.
Я встал. Голова на секунду закружилась. Я перехватил край стола пальцами — быстро, незаметно. Вдохнул.
Цена приказа ещё сидела во мне, как холодная игла.
— Иван Григорьевич, — сказал я. — Спасибо за помощь.
Нотариус кивнул, слишком быстро.
— Всегда к вашим услугам, Ваша Светлость.
Мы вышли в коридор.
И вот уже там, когда дверь кабинета закрылась за нами, я почувствовал это снова: сухой, холодный след чужой магии.
Не в кабинете.
В коридоре.
Как будто кто-то пометил мой визит.
Дядя шёл рядом, и его лицо снова стало спокойным.
— Поехали домой, — сказал он.
— Конечно, — ответил я.
Мы дошли до кареты.
И когда я уже ставил ногу на подножку, услышал за спиной шорох.
Обернулся.
В дальнем конце коридора стоял человек в форме курьера — серый плащ, сумка через плечо. Лицо обычное, незапоминающееся. Но глаза глаза были слишком пустыми.
Он смотрел не на дядю.
На меня.
А потом поднял руку и провёл пальцем по воздуху, будто ставя невидимую отметку.
Я почувствовал, как по коже прошёл холод.
Печать.
Не имперская.
Чужая.
И в тот же миг курьер развернулся и исчез за углом, растворившись в толпе, как капля в реке.
Я сел в карету и закрыл дверь.
Дядя заметил мой взгляд.
— Что-то увидел? — спросил он с лёгким любопытством.
Я улыбнулся.
— Да, — сказал я. — Что у нас в столице хорошие курьеры.
Дядя рассмеялся, не понимая.
А я сидел и считал.
Считал цену крови. Считал шаги. Считал людей, которые уже заметили, что наследник не просто дышит.
Он думает.
И если в игре появился кто-то третий — международный, чужой — значит, у меня осталось ещё меньше времени, чем я планировал.
Карета тронулась.
Впервые за это утро меня осенила простая, но леденящая душу истина: моя ценность в этом мире будет измеряться не только желанием обладать мной, но и готовностью идти на крайние меры ради этого. Меня будут жаждать, меня будут похищать, а если не удастся – уничтожат.
Глава 5
Глава 5 — «Нож без клинка»
Дом встретил нас тишиной.
Не уютной — выставленной. Такой, которая появляется, когда слуги заранее получают приказ: не шуметь, не смотреть, не дышать лишний раз. Чтобы хозяева могли поговорить по-семейному.
Карета остановилась у крыльца. Лакей распахнул дверь. Дядя вышел первым, как всегда, и протянул мне руку — жест был идеален, воспитан, даже доброжелателен.
Я не взял.
Соскочил сам, чуть резче, чем нужно. Пусть видит: я не собираюсь цепляться за его поддержку.
Дядя не обиделся. Он вообще не выглядел как человек, способный обижаться.
Он выглядел как человек, способный списывать ошибки в графу временные неудобства.
Мы поднялись по ступеням, прошли холл. Марфа стояла у арки и смотрела так, будто пыталась понять, кто из нас выйдет живым из следующей комнаты.
Дядя повернулся к ней:
— Чаю в мой кабинет. И — он слегка улыбнулся, — пусть Дмитрию принесут лекарство.
Дядя бросил на меня короткий взгляд.
— Ты выглядишь бледно.
Он не заботился. Он фиксировал симптом.
Мой приказ Корнееву стоил мне больше, чем я хотел показать. Нос уже не кровоточил, но в голове всё ещё гудело, как после долгого боя.
Мы вошли в дядин кабинет .
Я ожидал роскоши — и получил её. Но не той, что кричит о богатстве. Здесь всё было рассчитано: тяжелая мебель, ровный свет, карта империи на стене, несколько артефактных рамок с печатями. Угол комнаты занимал стеклянный шкаф с книгами — не для чтения, для статуса: юридические сборники, дворянские реестры, хроники войны.
Дядя сел за стол, показал мне кресло напротив.
Я сел.
Он сложил руки и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который наконец-то перестал бегать и сам пришёл в ловушку.