Однажды ты раскаешься

И тут моё внимание привлекла витрина с пиротехникой: разноцветные коробки с салютами, хлопушками, бенгальскими огнями… Идея возникла мгновенно, заставив меня улыбнуться самой себе. На нашей тёмной, сонной улице салютов не видели со смерти моего отца. А он просто обожал их! Каждый раз мы с ним поднимали на уши всю округу грохотом и разноцветными вспышками, заставляя даже самых угрюмых соседей выходить на пороги и поднимать головы к небу. Миссис Хиггинс, кажется, уже расслабилась и позабыла о былых «беспорядках». Что ж, пора освежить память старушки и поддержать добрую семейную традицию. Со слегка коварным смешком я прихватила несколько салютов и целую охапку бенгальских огней. Лиза будет в восторге!

Когда я вернулась к машине, Эби ещё не было, и это было мне только на руку. Я быстро открыла багажник и задвинула пакеты с подарками и пиротехникой подальше, в самый угол, под старое автомобильное покрывало, подальше от любопытных глаз маленькой девочки. Закрыв крышку, я облокотилась на холодный металл и стала ждать.

Минут через десять я увидела грустную картину: Эби шла медленно, сгорбившись под тяжестью небольшой, но пушистой ёлочки, которую она несла на плече. В другой руке она почти волокла за собой Лизу. Девочка упиралась, её плечики тряслись от рыданий, а по раскрасневшимся щекам ручьями текли слёзы.

— Что случилось? — встревоженно спросила я, идя навстречу.

Эбигейл опустила ёлку на снег, её лицо было усталым и каким-то опустошённым. Она пыталась дышать ровно, но губы её подрагивали.

— Она хотела большую, — тихо, почти апатично сказала Эби, глядя куда-то мимо меня. — Самую большую на ярмарке. Но… нам большая ни к чему.

Лиза, услышав это, зарыдала ещё громче.

— Хочу-у-у большу-у-ую! Папа прие-е-едет, и мы её наря-я-ядим! — всхлипывала она, вытирая лицо вязаной варежкой.

Эби закрыла глаза на мгновение, и когда открыла их, в них стояла такая бездонная боль, что у меня сжалось сердце.

— Папа не приедет, рыбка, — её голос прозвучал неестественно ровно, будто она заучила эту фразу. — Он будет на работе в новогоднюю ночь. Мы будем вдвоём, и нам большая ёлка не нужна.

Я видела, как Лиза захлёбывается слезами, и как Эбигейл сама изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться тут же, на моих глазах. И передо мной, словно вспышка, пролетело моё собственное детство. Не картинка, а физическое ощущение — ком в горле, беззвучные рыдания, жгучий стыд.

Мне лет семь. Я сижу на полу в своей комнате и реву в три ручья, потому что у меня не получается заплести кукле волосы так же красиво, как у девочки из телевизора. Входит мать. Её глаза мутные, от неё пахнет чем-то кислым и чужим. Она смотрит на меня не с жалостью, а с брезгливым раздражением.

— Хватит реветь! — её голос — скрип ржавой пилы. — Плачут только слабые люди! Слабые и никчёмные! У слабаков ничего в жизни не получается! Заткнись сейчас же!

Я замолкаю мгновенно. Горло сжимается спазмом, слёзы текут внутрь, обжигая ещё сильнее. Я не слабая. Я не слабая. Я не могу быть слабой. Позже появляется отец и успокаивает меня, гладя по волосам и предлагая купить мне другую куклу с красивой причёской.

Моё сердце, глядя на них, разрывалось от боли. Эта боль была острой и знакомой — боль невыплаканных детских слёз, боль невысказанного разочарования, боль женщины, которая пытается быть сильной, потому что другой опоры у неё нет.

Без единой секунды сомнений я наклонилась к Лизе, полностью игнорируя призрак материнского голоса в голове.

— Лиза, — сказала я мягко, но твёрдо, заглядывая ей в заплаканные глаза. — Твоя мама выбрала самую лучшую ёлку. Знаешь почему?

Девочка перестала рыдать, уставившись на меня мокрыми от слёз глазёнками.

— Потому что… — я перевела взгляд на Эби, пытаясь поймать её глаза, — потому что эта ёлка — не просто ёлка. Это наша ёлка. Твоя, мамина и моя. Мы её вместе нарядим всеми этими блёстками и гирляндами. И устроим такой праздник, что вся улица будет нам завидовать. Обещаю.

Я выпрямилась и посмотрела прямо на Эбигейл.

— А теперь пошли отсюда. Мы везём эту прекрасную, пушистую красавицу домой. А по дороге заедем за тем самым большим набором ёлочных игрушек, который мы видели.

Я не ждала возражений. Я уже открывала дверь багажника, чтобы водрузить ёлку внутрь. В ту же секунду я поймала взгляд Эби — в нём была не просто благодарность, в нём было облегчение. Как будто она наконец-то могла позволить себе на минуту перестать быть нерушимой скалой. Улыбнувшись друг другу мы снова сели в машину и отправились в путь.

Это было… непривычно. Непривычно видеть снова в моём доме переливающиеся гирлянды, чувствовать их тёплый, уютный свет, но знать, что отец уже не появится на пороге с довольной улыбкой. Он не подойдёт, не протянет мне завёрнутый в блестящую бумагу подарок и не сунет в карман горсть мандаринов и шоколадных монеток. Он не будет возиться на кухне, пытаясь сварить идеальное какао с зефирками, и не усядется рядом на диване смотреть старые добрые мультфильмы, комментируя их своим тихим, спокойным голосом.

А мать… мать больше не будет кричать из-за хлопушек, разбросанных серпантинов или слишком громкой музыки. Её ядовитые упрёки и вечное недовольство навсегда умолкли, оставив после себя лишь призрачное, давящее эхо в стенах.

Тёплый белый свет гирлянды, которую я обмотала вокруг массивного багета со шторами, мягко освещал гостиную. Ненамного, но всё же внутри появлялось новогоднее настроение.

Я готовилась к приходу Тэйта, стоя уже в материнском платье. Не знаю, о чём я думала в тот момент, или, может, я вообще не думала, когда ноги сами понесли меня в ванную к большому зеркалу. Я потянулась к своей косметичке и достала тушь. Руки слегка дрожали. Я провела кисточкой по ресницам, делая взгляд более выразительным, затем прошлась тинтом по губам.

Отражение смотрело на меня широко распахнутыми глазами. Блеск на губах ужасно сочетался с раскрасневшимися от жара и волнения щеками. Я выглядела как пародия — девочка, нарядившаяся в мамино платье и взявшая её косметику, чтобы казаться взрослее, увереннее, чем была на самом деле.

— Кого ты пытаешься обмануть? — прошептала я отражению. Голос звучал устало и пусто.

Без сожаления, почти с облегчением, я схватила сухую салфетку и провела ею по губам, стирая всё дочиста. Затем сняла платье, чувствуя, как с него осыпается призрачная тяжесть прошлого, и надела свой простой серый свитер и джинсы. Да, так-то лучше. Я снова вернулась в гостиную и села на диван. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно громко. Прошло двадцать минут... сорок... В семь пятнадцать я уже почти убедила себя, что он не придёт, когда в тишине раздался осторожный стук, который заставил меня нервничать.

Со стороны могло бы показаться, что он тоже, как и я, готовился к этой встрече. Хоть на нём и была его обычная чёрная рубашка, выглядывавшая из-под пальто и простые тёмные брюки, которые, к слову, подчёркивали его стройную фигуру. Но волосы, обычно слегка непослушные, сегодня были аккуратно уложены и от него исходил тонкий, сдержанный мужской шлейф парфюма — что-то древесное, с нотками морозного воздуха и чего-то неуловимого, тёплого, как кожа.

Я застыла на пороге, и мой взгляд сразу упал на его руки. В них он держал не банальный букет из цветочного магазина, а нечто совершенно особенное. Несколько веточек белоснежного эвкалипта с их матовыми, будто припудренными инеем листьями. К ним он добавил несколько тёмно-бордовых, почти шоколадных скабиоз — их бархатистые, чуть мохнатые головки казались невероятно хрупкими и тёплыми на фоне зимней белизны. А завершали композицию два-три стебля с ажурными семенными коробочками лунарии, которые переливались в свете фонаря на крыльце словно перламутр. Всё это было бережно перевязано тонкой коричневой ленточкой из грубого льна.

Этот букет был прекрасен: скромный, но изысканный, не кричащий, но заставляющий вглядываться в каждую деталь. Он пах холодом, землёй и лёгкой, едва уловимой сладостью — настоящий запах зимы, застывшей красоты и тихого ожидания. Он говорил о вкусе, внимании к деталям и полном отсутствии пафоса. Это был подарок, который мог сделать только человек, чувствующий природу и её сокровенную, неброскую прелесть.

Он стоял на пороге, слегка нервно сжимая пальцы на стеблях. Его обычно спокойное лицо сегодня казалось немного растерянным. В его позе читалась лёгкая неуверенность, которую он старательно подавлял.

— Это моя... то есть… — он запнулся и сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух, — наша с отцом благодарность. Наш церковный сад уже спит, но кое-что ещё радует глаза. Напоминает, что даже зимой есть своя красота.

Тэйт вручил мне букет. В мимолетном прикосновении наших рук я почувствовала холод его кожи. Он тут же, с вежливой аккуратностью, освободил свою ладонь — не отстраняясь, а демонстрируя уважение к моему личному пространству.

— Спасибо, — прошептала я, поднося композицию к лицу. Легкий аромат эвкалипта смешался со сладковатым дыханием скабиоз. — Зайдешь?

Я надеялась, что он не развернется и не уйдет, как только отдаст мне цветы. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, побыть наедине и узнать его ближе — настолько, насколько он позволит, но эта надежда рассыпалась мгновенно, словно ей и не из чего было складываться.

— Мне уже пора, — сказал он тихо, но с той же мягкой, неоспоримой твердостью, что и в церкви. В его глазах мелькнуло что-то сложное — не отторжение, а скорее сожаление, смешанное с решимостью. Он словно говорил это не только мне, но и самому себе.

Меня снова накрыла волна горького разочарования. Он не хотел оставаться. Не хотел переступать этот порог, за которым оставались бы только мы двое. Было ли во мне что-то, что заставляло его держаться на расстоянии? Или его отстраненность — это просто ещё одно правило, строгий запрет его веры? Мы же ходили в одну школу, так почему сейчас мы не можем поговорить, как просто приятели или соседи? Пока я терялась в догадках, Тэйт уже уходил, его тень растворялась в зимних сумерках, а шаги по хрустящему снегу звучали всё тише.

Я снова поднесла букет к лицу. Холодный эвкалипт, сладкие скабиозы... Теперь они пахли несбывшимися надеждами. Закрыв дверь, я остановилась в темноте прихожей, глядя в гостиную. Там, вокруг багета, мигала та самая белая гирлянда. Её тёплый, уютный свет вдруг показался мне наигранным — жалкой попыткой создать праздник.

Разочарованно выдохнув, я подошла к ней и нажала на кнопку. С одним щелчком комната погрузилась в глубокую, безутешную темноту — в ту самую тьму, в которой я знала своё место. И в которой для Тэйта места не было и быть не могло.

Глава 9

Следующие дни пролетели в полном одиночестве. С наступлением предпраздничной суеты ритм моей работы резко сменился. Издательства, опаздывающие со сроками, щедро оплачивали срочные переводы новогодних романов и сборников рассказов. Я взяла сразу несколько заказов, чтобы, погрузившись в миры чужих жизней и семейных драм, заглушить тишину, а заодно и подкопить денег. Каждый щелчок по клавишам отмерял время, оставшееся до Рождества, а каждый заработанный доллар был маленьким кирпичиком в стене, отделяющей меня от мечты покупки собственного жилья.

В редкие минуты передышки, глядя на мерцание гирлянды, я думала о Тэйте. Его присутствие рядом действовало на меня как бальзам — оно приносило покой, но в то же время оставляло ощущение легкого холода. Я ловила себя на том, что ищу его лицо в толпе на улице, прислушиваюсь к голосам, проходя мимо церкви. Это было так глупо и безнадежно. Мы существовали в параллельных вселенных: он — в мире веры, долга и тишины, я — в мире бегства, стыда и боли. Но какая-то невидимая, тонкая нить тянулась между этими мирами, и с каждым мимолетным взглядом, с каждым вежливым словом она натягивалась все сильнее, причиняя странную, сладкую боль.

Иногда мне казалось, что его визит был просто сном, порождением одиночества и тоски по простому человеческому теплу. А то чувство успокоения рядом с ним было лишь плодом моей фантазии. Видимо, это место так на меня влияет, раз я цепляюсь за любое теплое слово, взгляд или взаимодействие, лишь бы подольше задержаться в мире, где нет ужасов. И, быть может, так бы все и продолжалось — мой тихий, выдуманный покой. Однако в одну из таких ночей кошмар, что прежде жил лишь в снах, пробился в реальность сквозь дребезжащее эхо ударов.

Кто-то яростно колотил кулаком прямо в деревянную панель двери, от чего вздрагивал весь дом. Эти удары ворвались в тишину так внезапно, что дыхание перехватило, а тело на мгновение оцепенело, будто откликнуться на опасность было уже поздно. Я тихо, на трясущихся ногах подошла к двери и, не включая свет в доме и на крыльце, выглянула в глазок.

На улице, упираясь плечом в косяк, чтобы не рухнуть, стоял Шон. Он был не просто пьян — он был в стельку. Его взгляд мутно блуждал, не в силах поймать глазок в двери, ноги заплетались, даже когда он просто стоял. Бледное лицо, на котором теперь ярко выделялись узоры татуировок, исказила тупая злоба или полное бессмыслие — сложно было понять.

Я почти не вспоминала ту нашу первую, напряжённую встречу здесь же, на моём пороге, но сегодня он сам напомнил о себе. И делал он это уже не молчаливым упрёком в глазах, а грубым, животным натиском, от которого сжималось всё внутри.

Он снова ударил кулаком в дверь.

— Алекса! — его голос, хриплый и спутанный, прорвался сквозь дерево. — Открой… Я знаю… знаю, что ты там.

Он прислонился лбом к косяку, и его плечи затряслись — то ли от пьяной икоты, то ли от чего-то ещё.

— Всё… всё к чертям… Всё не так… — он бормотал что-то невнятное, то ли для себя, то ли для меня. — А ты… ты вернулась… Почему? А? Чтобы смотреть свысока?

Он оттолкнулся от двери и снова начал бить в неё, уже не кулаком, а почти что всей рукой, с отчаянием и злобой.

— Открой! Я с тобой поговорю! Как раньше!

«Как раньше».

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Я отшатнулась от двери, зажав рот рукой, чтобы не выдавать своего присутствия даже дыханием. И тут его голос сорвался на крик, пронзительный и полный старой, ядовитой обиды:

— Сука! Почему ты уехала, ничего мне не сказав?! — он изо всех сил тряхнул дверную ручку. — Ты мне должна! Слышишь?! Должна! За то, что не дал тебе сгинуть! За то, что позволял спать в моём грёбаном сарае, в который ты сбегала от своей пьяной мамаши! За каждую миску супа, которую я тебе приносил! За то, что лечил тебя, когда ты заболела после того как бродила под дождём как бродячая, бездомная шавка! За то, что отгонял тех, кто приставал к тебе у магазина! Я тебя впустил в свою жизнь, а ты взяла и свалила, как последняя неблагодарная тварь!

Пока он кричал и угрожал, мой мозг лихорадочно искал выход. Машина стояла прямо у входа, он видел её и точно знал, что я дома, даже не смотря на выключенный свет. Молчать и ждать пока он уйдёт? Но он мог выбить дверь. Позвонить в полицию? Мысли о нашем участковом, добродушном и вечно полупьяном дядьке Барни, который наверняка играет с Шоном в покер, заставили меня содрогнуться. Даже если они приедут, то в лучшем случае отвезут его проспаться, а завтра он вернётся ещё злее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.