Седьмой гном

Глава 5 Макар

«Нет, старуха точно была сумасшедшей!» – подумал Чердынцев, разглядывая грязный зад идущей перед ним фуры. Забрав левее, он лишь на полметра высунулся на встречку, чтобы пойти на обгон, как тут же увидел легковушку, мчавшуюся на него на бешеной скорости.

– Да чтоб тебя!.. – выругался Макар, выкручивая руль и становясь обратно за фурой. Из-под ее колес поднималось грязно-белое облако и ошметки летели прямо в лобовое стекло.

Чердынцев посмотрел в зеркало дальнего вида и чуть сбавил скорость. «Куда я гоню? И зачем?»

В голове тут же возник мягкий голос утреннего телефонного вестника: «Вы же ее единственный наследник…»

– Да черта с два… – хмыкнул Чердынцев. – Чтобы старуха мне что-то оставила? Бред… «А если все-таки?..» – Ну зачем мне ее барахло? – пожал плечами Макар, приглушая музыку.

Он чувствовал усталость – нет-нет да ловил себя на том, что картинка перед глазами то замедляется, то ускоряется. Левую руку вдруг дернуло судорогой, и по спине пробежал холодок. Как только на пути показалась красно-белая заправка, Макар вырулил к ней и, объехав приземистое здание, встал позади, параллельно выезду. Откинувшись на спинку кресла, он закрыл глаза и положил руки на подлокотники.

Перед его глазами замелькали красные точки, и Макар заворочался, устраиваясь поудобнее. Ему нужно было совсем немного времени, чтобы отдохнуть, – обычно хватало минут пятнадцати. Но сейчас он чувствовал нечто другое, отличное от простой дорожной усталости. Будто гора давила на плечи, и от этой тяжести что-то сжималось внутри.

Сквозь полуопущенные ресницы Макар смотрел прямо перед собой и видел, как покрывается порошкообразным белым налетом стекло.

…Тогда тоже был декабрь – пять лет назад, когда Чердынцев впервые оказался в Добринске. Разумеется, сейчас он помнил не только впавший в зимнюю спячку город, но и Александра Карловича, о котором говорил этот Венедикт или Альберт… Разве можно было забыть то безобразие, которое устроила старуха Горецкая?

А ведь Чердынцев был полон самых благих намерений. Да что говорить, он готов был руки целовать единственной родственнице, лишь бы она рассказала поподробнее об их корнях и дала возможность познакомиться с фотографиями, которых, вероятно, у нее уж сколько-то да было. Он бы сделал с них копии, записал бы ее воспоминания на диктофон, помог бы материально и продолжал бы делать это, покуда она была жива. Но для этого нужно было убедиться в том, что Амалия Яновна Горецкая именно та самая Амалия Штерн…

– Звезда, блин! – выдохнул Макар. Владея языками, Чердынцев сразу же определил не только то, что означает фамилия Штерн*, но и ее имя. В той стране, в которой он прожил несколько лет, Амал – значило «трудолюбивая», на арабском – «ожидание», а вот в переводе с латыни Амалия становилась уже «достойной соперницей» … Возможно, все из вышеперечисленного было правдой в отношении актрисы, но вот вела она себя хуже любого зарвавшегося пропойцы.

Приехав в Добринск, Макар сразу же направился в театр. Букет крупных бордовых роз он приобрел еще в Москве, и всю дорогу переживал, не замнутся ли они, достаточно ли пропитана водой тряпица, которой обмотали в цветочном магазине толстые стебли, а сам Чердынцев затем укутал цветы теплым шарфом.

Будто специально в этот день был бенефис Горецкой, и ему не пришлось придумывать и готовить речь, чтобы выяснить, где она живет. Его даже в зал пропустили без билета, так как шел уже второй акт. Да и роскошный букет оказался как нельзя кстати. Видимо, местные театралы были достаточно скупы на материальные доказательства своей любви и преданности.

Чердынцев дождался завершения вечера, с удивлением и восторгом глядя на сцену. Горецкая, несмотря на возраст, была великолепна и поражала статью и силой голоса. Без особого труда, опять же с помощью букета, он прошел в театральное закулисье и нашел ее гримерку. Тактично постучав, был призван под светлые очи.

В гримерке она была не одна. Сухощавый старик с седыми буклями расположился на маленьком диванчике, но, когда Чердынцев вошел, тут же подскочил и стал похож на великовозрастного кузнечика в своем расшитом фальшивым золотом изумрудном камзоле.

Горецкая отложила веер и внимательно посмотрела на Макара.

– Это вам, Амалия Яновна, – протянул он букет с улыбкой и легким поклоном.

– Кто вы? – сухо спросила старуха, и Макар заметил, как она побледнела под толстым слоем грима.

– Милостивый государь, – влез старик, протягивая руку. – Позвольте представиться, Александр Карлович…

– Шура, помолчи, – остановила его Горецкая.

– Меня зовут Макар Чердынцев, – представился Макар.

– Как?.. – одними губами произнесла она. – Чердынцев?

– Да, Чердынцев-младший, – стал объяснять Макар. – Мой дед…

– Александр Карлович, – Горецкая развернулась к партнеру по сцене. – Позвольте вам представить отпрыска одного из моих старинных знакомых…

– Не-нет, мне кажется, мы с вами родст… – растерялся Макар.

– Вот уж никогда бы не подумала, что встречу кого-либо из этой семейки, – перебила, фыркнув, Горецкая. Лицо ее пошло пятнами, руки затряслись. – Зачем вы явились сюда? Уходите!

Старик с интересом переводил взгляд с одного на другого, но дипломатично помалкивал.

– Я могу все вам объяснить, – сказал Чердынцев.

– А я ничего не хочу знать!

– Когда дед умер, мой отец решил, что нужно найти родных…

Горецкая резко встала и опрокинула какие-то баночки, задев их рукой. Грудь ее тяжело вздымалась под кружевным жабо, глаза вперились в лицо Макара.

– Умер… умер… – глухо пробормотала она. – Я ничего не хочу знать об этом! Убирайтесь вон! Или я вызову охрану!

Чердынцев был молод, но хорошо воспитан. Однако в этот момент он и сам вспылил:

– Мой отец болен, и я приехал сюда лишь для того, чтобы исполнить его просьбу!

Горецкая, закрыв лицо рукой, качнулась:

– Скоро все его племя издохнет…

Терпеть подобного Макар не стал. Швырнув букет старухе под ноги, он вылетел из гримерной и понесся прочь. Такого он не мог представить себе даже в самом страшном сне.

… Макар некоторое время следил за проезжавшими мимо него автомобилями, а затем накинул пуховик и вышел из своей машины. От холодного снежного порыва его немного повело, на глазах выступили слезы. Дрожа всем телом от смены температур, он торопливо направился к заправке, где взял двойной кофе и отошел к небольшой стойке у окна.

Все, что произошло с ним в тот далекий декабрьский день, превратилось в круговерть странных и, наверное, до сих пор до конца неосознанных моментов. И все эти пять лет Чердынцев жил так, будто сидел на раскрученной карусели, – и хотел бы слезть, да страшно расшибиться. Даже тот факт, что тогда он был практически мальчишкой, не особо разбирающимся в жизненных перипетиях, не мог повлиять на то, какие выводы в итоге он сделал. Все он прекрасно понимал уже тогда. Просто максимализм в нем бурлил, как камчатский гейзер, горячо и мощно выпуская пар, за которым ничего не было видно.

Чего он ожидал от Горецкой? Радостных возгласов или родственных объятий? Приглашения на семейное чаепитие или потока сбивчивых вопросов? Нет… Макар даже не был уверен в том, что она знала и понимала, о ком он говорит. Но старуха знала. И, видимо, то, о чем ни сам Макар, ни его отец даже не догадывались. Возможно ли, что это касалось деда?..

Макар покрутил в руках стаканчик, вдыхая горячий аромат арабики, и покачал головой. Он уже неоднократно прокручивал эти мысли у себя в голове и всегда приходил к одному и тому же.

Его дед был уважаемым человеком с кристально чистой репутацией. По тем временам невозможно было сделать карьеру, если в твоей биографии есть негативные или криминальные пятна. Рано или поздно все становится явным – его и самого этому учили всю жизнь. И потом, Амалия Штерн, судя по нехитрым расчетам, была старше деда лет на пятнадцать, и тут уж совсем странно предполагать, что их могло схлестнуть друг с другом каким-то совершенно необъяснимым образом. Родители деда тоже были простыми людьми, партийными, далекими от театрального мира. Прабабка Макара была то ли двоюродной, то ли троюродной сестрой Амалии, но и она, судя по метрике, была старше ее минимум лет на десять.

Посетив уборную, Макар пошел к машине. Снежинки кололи щеки и застревали в его темных волосах. Чердынцеву нравился его внешний образ и то впечатление, которое он производил на женщин. И потому было странно все-таки осознавать, что по большому счету, не так уж ему их внимание было нужно…

Девушек у него было более чем достаточно. Но все эти связи ограничивались несколькими свиданиями, в которых он находил лишь приятную физическую составляющую. Ни одна из его подружек, как бы ни старалась, не смогла стать той, которая завладела бы его сердцем. Как будто оно было наглухо закрыто. Но Макар знал, что когда-нибудь оно отзовется, ведь однажды это почти случилось с ним. Просто он не сразу это понял, а потом закрутился в ворохе насущных проблем и разнообразных событий, отодвигая свои чувства все дальше и дальше…

Он признавал, что многое изменилось с того декабрьского дня. Как оказалось, не только старушки могут быть злыми фуриями, но и сам Макар – глупым идиотом…

Включив зажигание, Чердынцев облокотился на рулевое колесо, не в силах прекратить думать о прошлом.

Выбежав тогда из театра, он был в бешенстве. Побродив около получаса вокруг фонтана, немного успокоился и стал дожидаться выхода Горецкой. Ругаться не имело смысла. Макар хотел, чтобы она только посмотрела ему в глаза и усовестилась, если это, конечно, возможно… Впрочем, когда актриса вышла под руку со своим долговязым престарелым спутником, пыл Макара уже несколько поугас. Прислонившись к краю каменного фонтана, он просто смотрел, как она, задрав подбородок, с совершенно невозмутимым видом идет мимо него, подметая заснеженную мостовую подолом длинной шубы. В руках Александра Карловича топорщилась охапка цветов, в которой, к удивлению Чердынцева, были и его бордовые розы. «Она еще и хапуга! – удовлетворенно подумал он и скривился в усмешке. – На здоровье, дорогая Амалия Яновна. Надеюсь, они завянут сегодня же ночью!»

Александр Карлович поотстал, делая вид, что занят цветами, а затем быстро подошел к Макару.

– Вы простите ее, молодой человек… – зашептал он. Седые брыли на его щеках уже немного подернулись инеем, а нос покраснел, отчего старик стал похож на безбородого деда Мороза. – Она несколько экзальтированна… Характер, знаете ли.

– И знать не хочу, – буркнул Чердынцев хмуро. – Не больно-то хотелось.

Горецкая остановилась, но даже не повернула головы в их сторону.

– Прошу прощения… – пробормотал старик и заторопился к ней.

Чердынцев смотрел им вслед, пряча в карманах замерзшие руки, пока они шли среди прогуливавшихся горожан, а потом и вовсе скрылись за поворотом.

Теперь Макару было понятно, откуда у Горецкой оказался его телефон. На приличествующий ситуации манер он тогда вложил свою визитку между бордовых бутонов. Как дурак решил, что старуха оценит этот светский жест.

– Недостойный внук… ну надо же… – прошипел Макар, затем прибавил скорость и выехал на трассу.

Он не мог найти себе места, разбередив воспоминаниями душу. В чем-то старуха определенно была права. Недостойный – это именно про него. Ведь то, что последовало за их первой и последней встречей с Амалией Горецкой, точно так же не давало Макару покоя. Произошедшее с ним тем же вечером, было одновременно и сладко, и больно, и… недостойно… Потому что это была уже совсем другая встреча, к которой Чердынцев опять был совершенно не готов.

Сердце Макара сжалось, а в памяти возник простой, но необычайно нежный запах душистой парфюмерной воды. Он словно почувствовал, как тонкий, едва слышный аромат коснулся ноздрей. Странно было вновь окунуться в это призрачное облако. Облизав пересохшие губы, Чердынцев в ту же секунду почти ощутил легкое дыхание на своей щеке…

«Просто останься со мной… пожалуйста…»

* stern – звезда (немецк.)

Глава 6 Серафима

Вязкий утренний свет пробрался через окно лишь до середины комнаты. Кровать осталась в полумраке, но Сима сквозь смеженные веки все же уловила наступление раннего утра. Коротко вздохнув, она открыла глаза и уставилась на деревянную балку, расположенную поперек потолка. Посередине нее висела люстра с плафонами из цветного стекла, щедро облепленная паутиной.

Пошевелив ступнями, Серафима стала аккуратно вытаскивать ноги из-под одеяла, стараясь не разбудить спящего щенка. Но он, уловив ее намерение, тут же завозился, и скоро наружу показался смешной черный нос с белым полукружьем, а следом за ним – рыжие мохнатые скулы и пестрые висящие уши.

Сима приложила палец к губам, словно щенок мог понять ее жест. Склонив голову на бок, он внимательно следил за ней, и тонкое одеяло зашевелилось где-то на уровне его хвоста.

Пол был просто ледяным. Едва коснувшись половиц, Сима вздрогнула от пронзившей тело болезненной волны. Нашарив ботинки, она обулась и замерла, прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Но никаких лишних звуков не было – лишь поскрипывали заиндевевшие стены и гудел за окном промозглый декабрьский ветер. Среди этого тоскливого завывания Симе казалось, что она отчетливо слышит тревожный стук собственного сердца.

Пока спит Илюша, нужно было спуститься вниз и сварить кашу. Но что, если он проснется и испугается чужого места? Сима нахмурилась и взволнованно вгляделась в лицо сына. Заметила, как дрожат его ресницы и двигаются под тонкими розовыми веками глазные яблоки. "Что тебе снится, милый мой?"

Когда они приехали на железнодорожную станцию, он был уже квелый, уставший, ничего не понимающий. Симе повезло, что не пришлось покупать билет в кассе. Они оказались на вокзале, когда поезд уже готов был отправиться. Ехать нужно было совсем недалеко, до старой станции, где поезд делал остановку на одну минуту. И проводница сжалилась над ними, впустив в вагон и взяв деньги. Сима уже не помнила, что говорила. Что-то про то, что их ждут и обязательно встретят. Поезд уедет, проводница забудет о молодой женщине с ребенком и, возможно, ее даже не спросят о том, подсаживала ли она кого-нибудь в Добринске… Поезд ведь проходящий.

Илюша расхныкался в вагоне, требуя любимую игрушку, которую она оставила дома. Так быстро собиралась, что даже не вспомнила о ней. А ведь для четырехлетнего ребенка в любимых вещах сосредоточен целый мир! Каждая подаренная или купленная специально для него мелочь, становится его собственностью, с которой он еще долго не сможет расстаться… И надо же как получилось – плюшевый гном с пухлым носом картошкой, в красном колпаке и со свалявшейся бородой был когда-то и ее любимой игрушкой. Его подарила Симе мать вместе с книгой о Белоснежке. Симе, конечно, хотелось черноволосую героиню в синем платье, но гном оказался таким забавным, что она очень быстро позабыла о красивой кукле. Вот и Илюшка с полугода стал тянуть к нему руки, терзал набухшими деснами розовый гномий нос и дергал сильными ручками ставшие за долгое время серыми патлы.

Мама умерла, когда Симе было десять лет. Родила она ее поздно. Для себя… А в итоге оставила на бабулю, которая тоже когда-то стала единственным близким человеком для своей дочери. Кто-то скажет – судьба, а кто-то – неправильное отношение к жизни. Какая разница, если по-другому не получается… Теперь у Серафимы есть сын, у которого, кроме нее, тоже никого нет. Но самое страшное не это, а то, что произошло. Сима совершенно не понимала, что ей делать и как защититься в этих обстоятельствах. А ведь Горецкая предупреждала ее, чтобы она была осторожной, предупреждала! Но Сима поначалу не верила, а потом было поздно.

На цыпочках Серафима прошлась до окна и, встав за пыльной льняной занавеской, посмотрела на пустынную улицу. Щенок тут же спрыгнул с кровати и последовал за ней. Присев на корточки, Сима положила ладонь поверх его теплой головы.

– Надо тебя как-то назвать… Вот Илюшка удивится, когда тебя увидит.

В голове возникла мысль, что теперь ей придется кормить сразу двух детей, но она тут же отогнала ее. Так получилось – не смогла пройти мимо щенка, который лежал на обочине, почти полностью засыпанный снегом. Илюша спал на ее плече, в руке была сумка с какими-то вещами, которые Сима наспех покидала перед тем, как бежать из своего дома. Путь от станции был недолгим, но идти пришлось сквозь начавшуюся пургу, ориентируясь только на тусклые огни фонарей. Она услышала еле слышный плач где-то на полпути, и сердце ее рухнуло, обливаясь кровью. «Ребенок?!» – подумала она, прижимая сына и всматриваясь в темное пятно в паре метров от себя. Пока стояла, не решаясь подойти ближе, думала, что это действительно оставленный кем-то младенец, ведь такое иногда случается… Это и был ребенок, только не человеческий, а собачий.

Но какая разница? Амалия Яновна белела лицом, когда натыкалась на репортажи о брошенных детях. Тут же выключала телевизор и швыряла пульт в сторону, словно он горел у нее в руках. Настроение ее портилось, давление поднималось. А это значило, что, как бы Сима не старалась, угодить старой актрисе было уже невозможно.

Но она старалась… С того самого первого дня, когда оказалась зажатой в углу ее квартиры…

…– Кто тебя подослал? – спросила Горецкая.

«Господи, а если она сумасшедшая? И вдруг она убьет меня? Что же тогда будет с Илюшей?»

Взгляд Симы заметался по сторонам и вдруг остановился на огромном, в полный рост, портрете Горецкой, висевшем на противоположной от двери стене. Холл в квартире Амалии Яновны был большим, квадратной формы, и скорее походил на гостиную. Свет, лившийся из другой комнаты, падал на масляную поверхность холста и бликовал, отчего Сима не могла разглядеть всю картину целиком. Но лицо Горецкой моментально завладело ею.

– Это вы? – восхищенно спросила Сима, вытягивая шею.

Горецкая нахмурилась и обернулась, проследив за ее взглядом.

– Да, это я. Только не надо заговаривать мне зубы! – сказала она жестко.

Сима кивнула и отлипла от стены, продолжая разглядывать пышную прическу и покатые, жемчужного оттенка, голые плечи, укутанные в какой-то диковинный, голубоватого цвета мех.

– Вы простите меня, Амалия Яновна, – торопливо извинилась Сима. – Наверное, надо было как-то сначала предупредить по телефону… Но мне на бирже сказали, что, возможно, вам нужен человек…

– Никакой человек мне не нужен, – отрезала Горецкая, продолжая сверлить ее пронзительным взглядом.

– Ладно, – кивнула Сима, вздохнув. – Я поняла. Еще раз прошу прощения за беспокойство… До свидания. То есть, наверное, прощайте…

Она взялась за ручку двери, но, не успев сделать и шагу, еще раз взглянула на портрет.

– Мне кажется, тот, кто рисовал его, был по-настоящему влюблен в вас.

Старуха вскинула брови и поджала губы. Затем, дернула шеей, отчего зашуршало кружево у горла, и хмыкнула:

– Минестроне?

– Что? – растерялась Сима.

– Сможете приготовить?

– Нет… А что это?

Горецкая тяжело вздохнула и, поправив у ворота камею, качнула головой.

– Господи, что с вас взять. Тогда хотя бы протрите пыль. Управитесь за полчаса?

– Конечно! Тем более, мне уже бежать надо…

Ответом послужил полный презрения взгляд актрисы. Собственно, как еще она должна была смотреть? Назвался груздем – полезай в кузов. Только ведь Илюшку нужно было забирать из сада, поэтому ни о каких сантиментах речи уже не шло.

…Сима похлопала по колену ладонью, призывая щенка идти за собой.

– Минестроне я тебе не обещаю, но геркулесовую кашу сделаю… Лишь бы Илюшка не проснулся, пока я буду внизу.

Щенок зацокал следом за ней, а потом вдруг остановился. Вильнув пару раз хвостом, он направился к кровати и, запрыгнув на нее, улегся в ногах у мальчика. Сима закусила губу, чтобы не расплакаться, и кивнула.

– Следи за ним. Я быстро… – скрывшись за дверью, она направилась вниз, теребя в кармане ключ от дома.

"Простите меня, Амалия Яновна, за то, что все так случилось… Я не думала, что это настолько опасно. И спасибо вам за это убежище…"

Глава 7 Макар

Чердынцев помнил, что для того, чтобы попасть в Добринск, следовало ехать по окружной еще километра два. Но навигатор показывал иное, и вскоре Макар с изумлением узрел возвышающийся постамент с каменным лосем и припорошенные снегом красные буквы по нижнему краю, в которых угадывалось название города. Сворачивая, Макар успел рассмотреть вытянутую морду сохатого с донельзя удивленными выпученными глазами.

– Сам в шоке, – пробормотал Чердынцев, сверяясь с картой. Музыку он давно выключил и теперь слушал новости, которые кое-как помогали избавиться от крутящихся в голове мыслей.

По плану Макар должен был связаться с представителем театра, затем с его помощью организовать достойные похороны и, собственно, отбыть восвояси. Разумеется, его ждала встреча с нотариусом, но Чердынцев не испытывал по этому поводу каких-то особых чувств. Все это выглядело странно, и он бы не удивился тому факту, что никакого наследства нет и в помине. В помине – ну надо же как порой однозначно трактуются вполне обыденные выражения. И главное, как раз в пику скорбному моменту.

"Так, а если наследство все-таки есть? Получается, его нужно принять, – думал он. – Иначе, куда оно там уходит? Государству?"

"Радар двести метров. Снижение скорости", – отвлек его собственный автомобиль.

Чердынцев усмехнулся, а в голове промелькнули слова Людовика четырнадцатого: «Государство – это я!»