В невесомости два романа
- -
- 100%
- +
Всё это высказывалось в узком кругу, на кафедре и, разумеется, в шутливой форме. Но при этом Пауделл так индифферентно смотрел на собеседников, подчеркнуто никого не выделяя, что на щеках у Нади невольно выступал предательский румянец.
Нет, интрига определенно была.
И в одном Женя был абсолютно прав: решать придется Наде. Во всяком случае, в зависимости от ее решения события начнут разворачиваться в ту или иную сторону. Но пока они оба не предпринимали никаких шагов. Надя не рассылала свои резюме, как принято при поисках работы. Она сознавала, что сразу же в университет посыплются запросы, а это бы означало открытую конфронтацию с Пауделлом. Выяснять же, почему Женя не подает документы в какой-нибудь колледж, не было смысла, в ответ на одну такую попытку он очень резко ответил:
– Если ты не ищешь работу, значит, тебя не должно интересовать, что я буду делать дальше. Это будет мое и только мое дело.
Больше Надя ни о чём не спрашивала.
– Чего они ждут? На что рассчитывают? – возмущенно хлопала себя по широким бедрам Света в далекой Хайфе. – Это как беременность – само не рассосется.
Так прошел месяц. За ним другой. Через две недели должен был начаться учебный год. Времени уже почти не оставалось. В доме Беляевых сгущались тучи. Не только советоваться друг с другом – поддерживать любой нейтральный разговор стоило больших трудов. Фразы повисали в воздухе. Няня Белла, обычно говорливая, на сей раз была тише воды ниже травы и старалась держаться от хозяев на безопасном расстоянии.
Но таково свойство человеческой натуры: чем реальней становилась перспектива разрыва, тем больше оба осознавали, насколько дорога им семья. Как тяжело рвать столь прочные узы. И кроме того, несмотря на молодость, оба в глубине души понимали: если они согласятся на перемены, если разойдутся, то отношение к ним нынешних соискателей может немедленно измениться. Они вполне могут оказаться героями римейка известной картины Репина «Не ждали»… Такое слишком часто случается в жизни.
8
И в Хайфе настроение было хуже некуда. Хотя дети старались не огорчать стариков и ничего, кроме «мы пока ничего не решили», им не рассказывали, но Света видела на экране компьютера их лица, ловила взгляды, которыми они обменивались. Она разбиралась в ситуации, пожалуй, не хуже, чем они сами. Что-то вылавливала между строк, о чём-то догадывалась. Например, видя удивительное спокойствие Жени, она давно поняла, что «этот паршивец» нашел запасной выход. «По глазам вижу. Я его знаю как облупленного».
В перерывах между сеансами связи Света с Наумом переваривали увиденное и услышанное. Света как неприкаянная ходила по квартире из угла в угол. Но молчать и таить всё в себе она никогда не умела, поэтому свои бесконечные сомнения и размышления обрушивала на единственного слушателя, который всегда был под рукой.
Теперь их прогулки были не только полезны для здоровья, но и насыщены увлекательными разговорами, сопровождаемыми, по одесской привычке, бурной жестикуляцией. Пожилые пары, прогуливающиеся по оживленному маршруту вдоль моря, как правило, делали это в молчании – обо всём за много лет давно переговорено. И они с завистью оглядывались вслед супругам, которые, судя по всему, не утратили интереса к жизни и друг к другу.
Наконец Света окончательно подвела итоги ситуации в Сан-Диего и на одной из прогулок постаралась донести эти выводы до своего личного мыслителя, разбирающегося в каббале и Ницше, но ничего не понимающего в реальной жизни:
– Слушай, товарищ ученый… извини, сейчас ты господин ученый. Можешь решить простую задачу с несколькими неизвестными? Я обычный человек, с обычным советским институтским дипломом, то есть практически без образования. Я решения не найду. Но ты же кандидат наук, а в Израиле даже доктор.
– Одна голова хорошо, а две лучше, – добродушно поддакнул Наум.
– Вот тебе первое неизвестное. Надежда не может не согласиться на это предложение. И главное, на работу в фирме. Такой шанс выпадает один раз в жизни, и то не каждому. У меня рука не поднимается ее осуждать.
– Не судите, да не судимы будете, – удачно вставил Наум.
– Погоди ты… Но у Пуделя свои виды. И Надежда это понимает. И я понимаю. Слишком всё гладко и шито белыми нитками.
– Да, это не исключено, – вздохнул Наум. – Мистер Пауделл…
– Он должен понять, как дважды два, что тут ему ничего не светит, – и отказаться от своих планов.
– Если они есть.
– А ты сомневаешься?
Наум только пожал плечами. Света безнадежно махнула рукой – что с тебя возьмешь! – и продолжала:
– Но Надежду в фирму он должен принять. Понял? Вот тебе второе неизвестное.
– Почему неизвестное?
– Потому что неизвестно, как это сделать.
– Ну знаешь ли… Понял – не понял, отказался от мыслей – не отказался. Как это определить? Нет четкой информации. И индикации.
– Вот! А должно стать всем ясно. Главное – Жене должно быть ясно. А иначе он из семьи уйдет. Ты его знаешь…
– Знаю, – опять вздохнул Наум. – Кому знать, как не мне…
– Это какое по счету неизвестное? Третье? Но самое главное четвертое – должно хватить денег на учебу Жене, на няню, на квартиру, на жизнь. Еще на два года. Если Женя не получит диплом, а она станет большой шишкой, то тогда всё , на этой семье можно ставить крест, – Света горестно покачала головой. – Но Надежда, Надежда! Толковая же девица. И так любила Женю. Чего она тянет?.. Неужели решилась…
– Не верю, – решительно возразил Наум. – Ни за что не поверю. Но в одном ты, Светочка, права. Должно быть системное решение. Только системное, одним пунктом не отделаешься. Но самое важное – без образования сейчас дороги нет… А ведь всё можно было предвидеть. Я гово… – и Наум осекся. Сейчас это было ох как не вовремя. Впрочем, он всегда любил изрекать что-нибудь не вовремя.
Когда в Хайфе уже перестали надеяться и ждали со дня на день самых огорчительных известий, раздался телефонный звонок. Был будний день, около восьми часов вечера, для связи с Америкой время самое неподходящее. Света взяла трубку – она всегда брала трубку, так как общение Наума с внешним миром постепенно свелось к минимуму.
– Что такое, что-то случилось? – и она тяжело опустилась на стул. Трагические интонации в ее голосе на Наума не произвели большого впечатления. Света всегда очень драматично реагировала на любые новости в любой беседе. Всплескивала руками, удивлялась, ужасалась – почти вне зависимости от содержания разговора. Такой темперамент. Эта ее манера прогрессировала с годами. Сказанная с дрожью в голосе любимая фраза: «Какой ужас!» – могла с равным успехом означать и то, что соседский котенок написал на диван, и то, что сама соседка попала в больницу в тяжелом состоянии. Наученный опытом, Наум спокойно слушал краем уха обрывки разговора, а сам разыскивал что-то в Интернете.
– Ну, слава богу хоть на этом… Да говори ты толком… Да, здесь, конечно, здесь… Где ему быть… Хорошо, я набралась терпения… Я слушаю…
И дальше наступила долгая пауза, прерываемая только шумными вздохами Светы. Но вот прозвучало излюбленное:
– Какой ужас! Ох, какая я дура. При чём тут ужас?.. Прости, это я от неожиданности. Сколько времени?.. Полтора месяца? Это точно?.. А кто об этом знает?.. Всё, слушаю, слушаю…
И опять длинная пауза. Света слушала не прерывая и не вставляя реплик – очень на нее не похоже.
– Да, огорошила ты меня. Это комбинация… всем комбинациям комбинация. Надо еще поговорить. Такое дело… Я завтра позвоню, когда… Примерно в это время… Не всё мне понятно… Надо подумать, обсудить. Ну, целую…
Света положила трубку и застыла, глядя куда-то в пространство.
«Комбинация», «целую»… Наум заинтересовался:
– Кто звонил? Что-то случилось?
– Ничего, наши бабские дела. Тебе неинтересно.
Весь вечер Света двигалась как сомнамбула, со скоростью в несколько раз меньше обычной. Что-то забывала, что-то роняла. На вопросы отвечала невпопад. То же продолжалось и на следующий день. Наум даже забеспокоился:
– Что с тобой, давление?
– Если бы только давление… Да нет, всё в порядке.
Она неожиданно склонилась над сидящим в кресле Наумом и с чувством поцеловала его в лысину. Наум даже просветлел – давненько он не удостаивался такой чести.
– Ох, Нюма, Нюма… Так ты говоришь – системный подход? Иначе нельзя? Ну-ну, доктор наук…
Вечером, часам к семи, Света объявила, что на прогулку не пойдет, болит голова. А Наума отправила в магазин за черносливом – уже закончился.
– Из магазина пойдешь на море, а я пораньше лягу.
Наум послушно отправился по маршруту.
По возвращении он застал совершенно необычную картину. На журнальном столе, покрытом праздничной скатертью, был выставлен отличный натюрморт. В центре стояла бутылка дорогого импортного коньяка, подаренного друзьями к недавней годовщине их свадьбы. Некошерная ветчина. Банка черной икры из особых запасов. Печень трески нерусского происхождения. Овощи, фрукты, неизменный хумус – словом, всё то, что в крайне торжественных случаях позволяют себе русские репатрианты. Удивительным было и то, что стол был накрыт в салоне, хотя, как правило, они ели на кухне. Мало того, всё это изобилие являлось глазу в девять часов вечера, а согласно строгому семейному режиму позже половины седьмого есть было категорически запрещено.
За столом в праздничном платье восседала причесанная и накрашенная Света. Наум отметил, что глаза у нее были немного красными.
– Это праздник со слезами на глазах? – игриво спросил Наум. – Опять я что-то забыл? Кто-то из нас женился, родился, развелся?
– Иди, остряк, прими душ и оденься поприличнее. Не тяни.
– Но кто виновник торжества? Мы ждем кого-то?
– Никого. Мойся, обо всём расскажу…
Когда Наум в чистой футболке и наглаженных шортах подошел к столу, в тарелках была закуска, в рюмках – коньяк, и возле каждой рюмки соблазнительно выглядывал бутерброд с толстым слоем икры. Всё это было неспроста, и Наум наконец проявил проницательность:
– Так что мы празднуем? Неужели новости из Америки?
– Да. Из Америки. Но сначала выпьем за здоровье, оно нам очень понадобится…
На это Наум, которого Света обычно ограничивала в выпивке, охотно согласился.
Выпили, чуть закусили, и Света тут же налила по второй.
– Между первой и второй – промежуток небольшой. Но новости хоть со знаком плюс?
– Плюс, плюс, успокойся. Системный подход… Давай сначала еще по одной.
– Ну ты даешь… Впрочем, я всегда за. Ин вино веритас.
С аппетитом закусывая после второй, Наум нетерпеливо сказал:
– Ну, давай рассказывай. Хватит интриговать.
Света не интриговала. Она явно и очень сильно нервничала, и любой, кроме Наума, давно бы это заметил.
– Так, значит, эта беременность все-таки рассосалась? Как, каким образом?
– В том-то и дело, что не рассосалась. Надя ждет ребенка.
Наум выдал немую сцену. Это было настолько смешно, что Света не выдержала и, несмотря на свое с трудом скрываемое волнение, рассмеялась. Правда, в смехе ее звучали слегка истеричные нотки.
Но главное было сказано. Оставалось всё по порядку объяснить Науму, который, по его собственному признанию, «пока не врубился».
В изложении Светы это выглядело примерно так.
Надя беременна уже полтора месяца, и этот неожиданный шаг, кажется, действительно помогает решить все проблемы.
Она сейчас может смело подавать документы в магистратуру. У Пауделла нет никаких оснований их не принять. Только через два-три месяца он воочию убедится, что все его планы можно выбросить на свалку, но будет уже поздно. Это – Света отметила с явным удовольствием – первая пара неизвестных в том уравнении, которое она недавно предлагала решить Науму.
И третье неизвестное. У Жени теперь нет никаких оснований противиться ее дальнейшей учебе. Никаких поводов для ревности. И нечем будет оправдывать свои шашни на стороне, в чём Света его не без оснований подозревает. Жена с двумя маленькими детьми – надежный якорь.
Света замолчала и никак не могла набраться решимости закончить объяснение.
Но кандидат технических наук Наум Сипитинер оправдал возложенные на него надежды и догадался сам. Не напрасно он в не слишком далеком прошлом отличался умением четко видеть последовательность в цепи доказательств и безошибочно выделять основное звено.
– Постой. Постой. А четвертое неизвестное? Деньги? Раньше их не хватало на одного ребенка, теперь их будет два. И та же няня Белла теперь будет обходиться еще дороже… Как же Женя пойдет учиться?
Ответа не было. Наум внимательно посмотрел на Свету. Она отвернулась, и глаза ее наполнились слезами. Впрочем, это и был ответ.
– Ах, так… – Наум даже не успел испугаться. – Ты поедешь в Америку. Бесплатная няня Света заменит дорогую няню Беллу. Действительно системный подход.
Света украдкой вытерла слезы и заторопилась:
– Почему я? Мы оба поедем туда. Надя говорит, что мы оба…
– Надя говорит… На какие шиши? Два старых человека без гроша в кармане, без прав, но с болячками…
Света продолжала сыпать словами. Нет, нет. Не всё так безнадежно. Она, как одинокая старенькая мама, вполне может получить медицинскую страховку, у них это называется иншуренс, – это самое главное. В семье двое детей, и одинокая старенькая мама – она со вкусом повторяла это сентиментальное определение – даже может получить грин-карту. Надя узнавала. А уж на тарелку супа Света всегда заработает. Полдела, таким образом, уже решается… Правда, с Наумом на первых порах хуже, для иммиграционных служб он чужой человек, не член семьи, но гостевую визу…
Наум почти не слушал. Он как-то застыл и внезапно со всей очевидностью осознал масштаб и неизбежность ожидающих его перемен. Это был шок, настоящий шок. Равнодушно и устало он сказал:
– Света, оставь. Мне семьдесят два года. Жить на птичьих правах я уже не могу. И не буду. И ты это прекрасно понимаешь. И содержать меня без статуса и медицинской страховки они не смогут, это ежу понятно. Ты – другое дело. Ты одинокая старенькая мама и незаменимая бабушка. Ты можешь там жить и помогать. А если мы будем жить там за печкой оба, то будем приживалами. И это будет на порядок дороже няни Беллы. Зачем попусту тратить слова… У меня, к примеру, операция простаты на носу, а там это немереные тысячи. Ха! Простата на носу! Здорово сказано! Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно…
Света продолжала плакать и уже не пыталась это скрывать.
Наум налил рюмку. Поднял. Рука дрожала. Выпил без тоста.
– Нюма, только два года. Пока Женя закончит учебу, а Надя – аспирантуру. Пока они встанут на ноги. – И неожиданно перешла в наступление: – Если бы это был твой сын, то ты бы понял, что ломать ему жизнь в самом начале нельзя. Даже ценой двух лет неудобств. Ты же не ребенок и, тьфу-тьфу-тьфу, пока вполне можешь себя обслужить. А если Женя бросит учебу – всё . У них будет совсем другая жизнь. Он нам не простит. И я себе не прощу.
– И мне…
– Да, и тебе тоже, – жестко сказала Света.
Это была угроза. Может быть, первая за всю совместную жизнь. Но Наум в ответ только кисло улыбнулся. Какие угрозы могут быть в таком положении? Чем его теперь можно напугать? И Света это без слов поняла.
То ли коньяк сыграл свою роль, то ли экстремальная ситуация взбодрила, но в Науме проснулись его аналитические способности и, казалось, навсегда почивший в прошлой жизни обиженный, злой сарказм. Он увидел дальнейшее развитие событий на много ходов вперед:
– Всего на два года… Света, мы всё знаем – в Израиль не возвращаются. Раньше хоть под старость бывшие израильтяне приезжали умирать на родную землю, а сейчас даже этого нет…
– Нюма, побойся Бога. О чём ты говоришь? Мы столько лет вместе. Дети встанут на ноги, и мы…
– Ладно… Проехали… Как я понял, это Надя одна всё решила, без Жени?
– Да, Женя пока не в курсе.
– А как же ребенок появился, если Женя не в курсе?
– Старым способом. Ты уже забыл, как это делается…
Несмотря на трагичность момента, Наум смутился. Он действительно последнее время как-то стал забывать…
– Ладно, не обо мне речь. Ну Надежда, ну железная леди. Всё за всех решила. Никому выбора не оставила. Пауделл действительно ее примет, и потом, когда увидит, чем дело кончилось, вынужден будет помалкивать. Женю тоже за шкирку – и назад, в многодетную семью. И тебя, Света. Да, и тебя. Точный расчет. Двух малюток ты бросить на произвол судьбы уже не сможешь, должна будешь поехать, если у тебя есть сердце. И помочь сыну закончить учебу – тоже дело святое. Отличная комбинация с жертвой пешки.
– А что, что было делать? Какой был выход?
– Хоть посоветоваться. Особенно с теми, кто пострадает. Хотя бы… со мной.
Наум замолчал. Больше в этот вечер Свете не удалось выдавить из него ни слова.
Часть вторая
Маалот
1
Самыми тяжелыми для Наума оказались двадцать дней до отъезда Светы. Невыносимыми. Он растерялся, испытывал страх перед будущим, иногда переходящий в панику. Даже образ спокойного, доброжелательного, интеллигентного человека, который он скроил на себя в юности и с которым сжился в течение многих лет, стал расползаться по швам. До громкого скандала дело не доходило, но в его голосе иногда прорывались довольно резкие, даже какие-то визгливые нотки, совсем не соответствующие стандарту типичного представителя образованной алии, прибывшей из Советского Союза. Эти давно забытые даже его родителями скандально-местечковые интонации удивляли и его самого, и Свету.
Когда люди много лет живут вместе, не расставаясь ни на день, они обычно перестают видеть друг друга. Скорее чувствуют и ощущают. Взгляд привычно скользит по бесконечно знакомому лицу, фигуре, почти ничего не различая. Но в этой экстремальной ситуации супруги многое увидели другими глазами.
«Как он постарел, – думала Света. – Почему я этого не замечала? Стал еще больше сутулиться, хотя и раньше за ним это водилось. Но не до такой степени. Немного усох, что ли? Нет, определенно, он стал не то чтобы меньше, но как-то помельче. А как он напуган, я таким его еще никогда не видела. Родненький мой. Боже мой, как же я могу его оставить?!»
Она непривычно много хлопотала вокруг Наума, учила готовить, складывала вещи с большими, во весь лист, записками-памятками типа «Здесь теплое постельное белье». На холодильник вывесила инструкцию на двух листах.
– Ей-богу, я же не младенец, – сопротивлялся Наум. И тут же скисал – старэ як малэ.
Света совершенно не задумывалась о том, что ее ждет в Америке. Даже вещи в дальнюю дорогу стала собирать лишь за день до отъезда. Все мысли были только о Науме. И он не мог не оценить это. Но в то же время не мог не видеть, как изменилась Света за эти короткие двадцать дней, когда в ее жизни возникла необходимость (и возможность) перемен. Это было буквально чудесное превращение. Она на глазах помолодела лет на двадцать. Движения приобрели былую легкость, плечи расправились, всё ее крупное тело излучало энергию, словно получило солидную порцию адреналина в кровь.
И это вовсе не свидетельствовало о черствости или бездушии – такое превращение происходило помимо ее воли. Она была надежным и верным по своей натуре человеком, она по-настоящему страдала от предстоящей разлуки с Наумом, и глаза ее частенько были на мокром месте. Но эти же самые глаза стали смотреть на мир совершенно иначе. В них загорелась надежда.
Надвигающаяся старость в Израиле, когда можно с полной гарантией предвидеть всё до самого конца, была Свете органически противопоказана. Что их ждало? Съемная квартира, постоянное убогое пособие, однообразная жизнь. Зато не было опасности попасть в критическое положение. Минимум, на который они могли рассчитывать, включая медицину, был стабилен. Единственными ожидаемыми изменениями становились новые болячки или очередные более или менее серьезные военные обострения, без которых ни Израиль, ни его соседи уже не могли обойтись. Но ни то, ни другое, разумеется, не радовало. Один свет в окошке – возможность время от времени поехать в гости к детям и внукам. Туда и обратно. Короткая вспышка, только освещающая практически неизменное однообразное житье-бытье. Оказалось, что к этому спокойствию и стабильности наши пенсионеры относятся по-разному.
Наум неожиданно для себя обнаружил, что его гражданская жена – всё еще довольно-таки молодой и энергичный человек, во всяком случае, по сравнению, увы, с ним. Грядущие перемены, поездка в незнаемое, трудности, чужие обычаи и чужой язык ее нисколько не пугали. Скорее наоборот, помогали вновь ощутить себя живой. А Наум с ужасом представлял себе, что ему подобное когда-нибудь может угрожать. Нет, на преодоление он уже не был способен. Они со Светой, как выяснилось, довольно давно жили в различных временных измерениях, хотя этого и не осознавали. Вывод не из приятных.
Свету он даже в мыслях не обвинял. Не решался. Он действительно не видел другого выхода из сложившейся ситуации. Ради будущего сына любая мать – думал он – пожертвовала бы всем, а не только двумя годами разлуки со старым мужем. Смущало его, правда, это условное определение – два года. И сама Света всё чаще использовала формулировку: «Ты будешь с нами, не волнуйся, я костьми лягу…» «Я вернусь» – не прозвучало ни разу. Но Наум трусливо не решался ставить точки над «i». «Там видно будет, – говорил он в ответ. – К тому времени или шах умрет, или ишак». И мрачно про себя добавлял: «Или я…»
Проводы и поездка в аэропорт были мрачными донельзя. Наум в соответствующем настроению ключе сострил, что это похоже на похороны, но довольно оригинальные – сам покойник является провожающим. Света черного юмора не понимала и не признавала, она посмотрела на Наума с таким неодобрением, что он без слов понял: нужно держать себя в руках.
– Ты права. Не буду. В хоккей играют настоящие мужчины, – пообещал он.
Всё остальное время до прощальных объятий включительно Наум даже пытался подбодрить совсем расклеившуюся Свету и держался вполне достойно. А по приезде домой добросовестно постарался напиться. Единственным результатом была страшная головная боль на следующее утро, но настроение от этого лучше не стало. Под бдительным присмотром Светы он в последние годы совсем потерял квалификацию – я имею в виду умение напиваться. А впрочем, как и положено интеллигентному еврею, пристрастия к алкоголю никогда не питал.
Назавтра, ближе к вечеру, позвонила Света и сообщила, что долетела благополучно; что дети ее встречали в аэропорту на двух машинах; что домик у них отличный, с ухоженной лужайкой; что у нее отдельная комната с отдельным входом и им (разумеется, вместе с Наумом) там будет прекрасно; что Верочка – это не ребенок, а чудо…
Голос ее вибрировал от избытка впечатлений и эмоций. Под влиянием этого разговора Наум напился с тем же результатом, что и накануне. В полной прострации он провалялся еще двое суток на диване, даже не включая телевизор. А на пятый день (был четверг) позвонила лучшая Светина подруга и попросила его никуда вечером не уходить.
Подруга пришла не одна, вместе с ней ввалилась вся их компания в таком полном составе, в каком они давно не собирались. С продуктами, выпивкой, шутками и прибаутками. Бурное их веселье носило какой-то немного истеричный характер. Быстро общими силами накрыли стол. Наум хотел было сказать, что рановато они пришли, сегодня еще не седьмой день, – имея в виду поминки по еврейской традиции. Хватило соображения сдержаться. Но все друзья, особенно женская половина, смотрели на него с сочувствием, вполне соответствующим этой невысказанной остроте. А любимая Светина подруга подошла к окну и выглянула из него с таким ужасом, как будто хотела проверить, убьется Наум, если в приступе отчаяния выбросится из окна, или, даст бог, останется жив.
Но если что-то могло заставить Наума взяться за ум, так именно этот визит. Все-таки он на доисторической родине привык в течение долгих лет бороться со всеми обстоятельствами и с самим собой за сохранение хотя бы показного самоуважения. Не всегда получалось, последние годы в Израиле он совсем расслабился и махнул на свое реноме рукой. Но закалка-то была! И в тяжелое время Наум призвал на помощь весь свой прошлый многолетний опыт.
2
Как и положено научному работнику, он начал с расчетов. Света от щедрот детей оставила ему две тысячи долларов – на первое время, сказала она. Наум твердо решил жить только на свои. Расчеты показали (впрочем, можно было обойтись и без них), что на социальное пособие одиночки в Израиле прожить нельзя. А в этой квартире и в этом районе, да еще без Светиных подработок, и подавно. Всё складывалось одно к одному. Прежде всего, следовало заняться делом – лучшим средством от тоски и депрессии. На прибежище в алкоголе Наум рассчитывать не мог, опыт предыдущих попыток это доказал. Второе – следовало уйти от расслабляющего сочувствия своей компании. В этом желании проявился самолюбивый мазохизм, в значительной степени свойственный ему и раньше. Вывод следовал автоматически: нужно поменять не только квартиру, но и район, и город, то есть переехать куда-нибудь в Тмутаракань: даже в маленьком Израиле есть такие места. Туда, где относительно дешевые квартиры на съем и куда не доберется даже лучшая Светина подруга. Израильская Тмутаракань носит гордое название «города развития».