Достойные женщины из Фуди

Liu Hong

THE GOOD WOMEN OF FUDI

Copyright © Liu Hong Cannon, 2024

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Н. Н. Власова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

Посвящается

Энн, Мэй, Лили и Дадэ с любовью

От автора

Китайские имена и фамилии

В большинстве случаев китайские имена состоят из одного или двух, максимум из трех слогов. Фамилия, обычно односложная, располагается на первом месте. Если у человека односложное имя, то к нему обращаются по имени и фамилии, например: У Фан (У в данном случае фамилия, а Фан – имя) или Ли Цзянь (Ли – фамилия, Цзянь – имя); а если двусложное, то часто именно оно используется как обращение, особенно в неформальной обстановке, – например, Цзяли (ее фамилия Шэнь).

Глава первая

– Еще одна! – шепчет поджарый уроженец Восточной Азии, одетый в костюм западного кроя, когда корабль подплывает к древней пагоде, возвышающейся на вершине холма.

– Изысканно, не правда ли? – восхищается стоящий рядом с ним пассажир, высокий светловолосый европеец. – Кстати, я Чарльз. – Он наклоняется и представляется на китайском, на котором азиат точно говорит, хотя Чарльз и слышал, как тот беседовал с капитаном по-японски.

– Может быть, – цедит азиат, так и не назвав в ответ своего имени. – Но что толку для страны? Китай переполнен такими бесполезными нагромождениями изысканности, которыми восхищаются иностранцы, в то время как его народ погружается в небытие. Пожалуй, даже справедливо, что Китаем правят безжалостные маньчжуры. Да здравствует император Гуансюй![1] – с поклоном произносит он.

Оскорбленный европеец отворачивается. Стоило бы догадаться: еще один надменный япошка, считающий все китайское неполноценным. Чарльз, который и сам любит критиковать собственную культуру, не стал бы возражать против остроумного замечания японца о европейцах, но зачем еще сильнее позорить китайцев, и без того униженных после Опиумных войн?[2] Чарльз, как обычно, симпатизировал проигравшей стороне, однако щеголеватый японец, облаченный в этот свой западный наряд, да вдобавок с завидным мастерством говорящий на китайском языке, его заинтриговал: юноша презрительно отзывался о пагоде и о том, что́ она символизирует, но взгляд его был полон теплых чувств.

– Фуди, Фуди! – кричит кто-то на палубе.

Чарльзу известно, что по-китайски это название означает «Земля счастья», и сейчас он внимательно рассматривает берег. За оживленной гаванью его взгляд выхватывает очертания симпатичного китайского городка. Благоприятно расположенного с точки зрения фэншуй: зеленый холм с пагодой на вершине, чистая открытая вода на юге. Серые мазки крыш, облепивших склон; редкие сполохи красного, синего и золотого цвета от знамен, фонарей и флагов. Живописное зрелище! Именно таким соотечественники Чарльза представляют себе Китай, но найдет ли он здесь дом?

Японец тоже облокачивается на поручни, пристально изучая пагоду. Он слегка хмурится, и на гладком лице его появляется более сочувственное выражение, а уголки миндалевидных глаз немного опускаются, смягчая ощущение резкости, которое создает выразительная, четко очерченная линия подбородка. Чарльз решает, что у японца очень незаурядное лицо и что стоило бы дать этому человеку второй шанс.

– Вы хорошо знаете этот город? – спрашивает он.

Японец кивает. Чарльз отмечает про себя, что руки, сжимающие перила, необычайно маленькие и худые для мужчины.

– И насколько она древняя? – Чарльз указывает на пагоду.

– Построена в конце эпохи Сун.

– То есть ей около восьмисот лет.

– Сама по себе пагода неинтересна, – отмахивается японец. – Но вам стоит услышать легенду о ней.

Чарльз ободряюще улыбается, и японец продолжает:

– Жили-были две подруги, женщины, весьма преданные друг другу. Потом одна влюбилась в ученого, недостойного и слабого человека…

– В каком смысле слабого?

– Сейчас узнаете. Когда возлюбленная забеременела, ученый встретил монаха, который сказал, что эта женщина – змея, обманувшая его…

– Ого! – восклицает Чарльз. – Змея…

– …и принявшая человеческий облик. Но какое это имеет значение? Любовь есть любовь, кем бы мы ни были! Ради своего избранника бедняжка пошла на большие жертвы. Она больше не могла обращаться в змею и вынуждена была оставаться человеком. Отказалась от всех своих способностей…

Чарльза заинтересовала как сама история, так и то, что молодой человек решительно защищал змею-оборотня.

– И ученый поверил монаху?

– Он вернулся домой, осыпал возлюбленную сладкими словами, обманом заставил ее выпить хризантемового вина, как велел монах, и тогда-то и проявилось ее истинное обличье.

– То есть на брачном ложе возлежала пьяная змея…

– …беременная и влюбленная!

Чарльз представил довольно красочный образ: свернувшаяся кольцом, излучающая безмятежность змея с блестящей шелковисто-зеленой кожей. И подумал, что это довольно странно: он ведь всегда испытывал болезненный страх перед змеями. Наверное, все дело во властном голосе японца – в нем звучала такая убежденность, что невозможно было не проникнуться его рассказом. Это всего лишь легенда, напомнил себе Чарльз, чужая история в чужой стране. И весело осведомился:

– И что же сделал обманутый ученый?

– Когда его возлюбленная протрезвела и вернула себе человеческий облик, ученый попросил освободить его от их союза: как уже говорилось ранее, он был слаб и не заслуживал ее.

– Ну, не будьте слишком строги, – возражает Чарльз. – Он просто человек. Мы с вами поступили бы так же, я уверен.

Японец бросает на него полный холодного презрения взгляд, а затем отводит глаза и продолжает рассказ:

– Она уговаривала возлюбленного не покидать ее, обещала, что навеки останется женщиной, что ее истинный облик никогда больше не проявится. Но монах, который тоже был оборотнем и завидовал счастью пары, не дал этому сбыться.

– Змея и монах вступили в схватку, и монах победил, – кивает Чарльз.

Теперь история кажется ему знакомой: наверняка он читал нечто подобное в одном из многочисленных журналов, посвященных Дальнему Востоку, которые собирал, готовясь к поездке. Чарльз смотрит на пагоду, и это не ускользает от внимательных глаз собеседника.

– Вы знаете, чем все закончилось.

– После того как она родила, монах заточил ее в урну и закопал…

– …прямо под пагодой.

– Именно под этой?

Японец отвечает расплывчато:

– Не исключено. Под каждой китайской пагодой скрывается беспокойный дух. – Затем он усмехается, и в глазах его вспыхивают огоньки. – Не лучше ли освободить их всех?

Теперь Чарльз вспомнил остальную часть истории.

– Но на этом все не закончилось, не так ли? Спустя годы ту женщину освободили, и сделала это лучшая подруга, которая принимала роды, вырастила ее сына и обучила всем навыкам, необходимым для победы над монахом. Насколько я помню, есть китайская поговорка «Благородному мужу и через десять лет отомстить не поздно»? Она позаботилась о том, чтобы мальчик никогда не забывал свою мать. Годы и годы тренировок, терпения и целеустремленности.

– Черная змея была ее подругой, – бормочет японец, – настоящей подругой.

– А та, что влюбилась в человека, Белая змея… Я вспомнил! Это же сюжет пекинской оперы!

– Единственная легенда, которую стоит знать.

– Почему вы так говорите?

– А вы знаете какую-нибудь другую историю о том, как женщины оказались способны на преданность и были верны не мужчине, а друг другу?

Чарльз сглатывает. Он ошибался: японец далеко не высокомерен и холоден, как ему показалось вначале, им движут страсть и стремление к справедливости. И все же что-то в молодом человеке по-прежнему озадачивает его.

Берег уже заманчиво близок, но с высадкой приходится повременить из-за внезапного шторма – не редкость для этой субтропической части Китая. Из-за непогоды все, кроме Чарльза, прячутся в трюме.

Оставшись один на носу корабля, он делает глубокий вдох: порыв ветра освежает, приветствует, успокаивает клокотавшую внутри него бурю. Молодой человек размышляет о разговоре с японцем. Впервые за три дня он отважился выйти из каюты, избегая других европейцев, и в одиночестве стоял отдельно от всех. Тлеющее в сердце горе цепко сжимало его в утешительных крепких объятиях – никто не мог в них вторгнуться, и у самого Чарльза не было ни желания, ни сил вырваться. Но что-то в манерах молодого японца возбудило его любопытство; возможно, дело еще и в том, что тот говорил на таком завидном для выходца из Японии китайском языке.

Чарльз не мог объяснить свою любовь к языку и культуре Китая, понять, отчего так одержим этой древней страной. Все началось, когда ему было двенадцать лет, с похода в книжный магазин. Он отказался тогда уходить, пока тетя не купит ему потрепанную китайскую книгу по астрономии.

– Но ты же не поймешь ни слова! – увещевала мальчика тетушка.

– Я научусь! – заявил Чарльз.

И он действительно научился.

«Отражение луны в воде и цветов в зеркале»[3]. Эти загадочные метафоры его старый учитель-китаец передал Чарльзу в качестве прощального подарка перед тем, как молодой человек отплыл на другой конец света. Когда Чарльз объяснил, что, по его мнению, они означают, учитель Нин счел, что ученик проник в сущность китайского языка и культуры. Чарльз так долго корпел над пресловутыми тонами и непостижимыми чертами иероглифов, что теперь говорит нараспев и на родном языке, а окружающие сетуют, что его глаза косят, а улыбка стала загадочной. Но как им понять, какую радость испытываешь, расшифровав очередной изящный иероглиф, выяснив значение еще одного приятного уху слога?[4] Годы учебы привели молодого англичанина к этой работе в стране его мечты. И все же, со слезами на глазах прощаясь со своим учителем, Чарльз не мог вообразить, что слова и истории, над которыми он так долго корпел, теперь действительно оживут для него.

Погрузившись в размышления, Чарльз почти возмутился, когда на палубу выскользнул еще кто-то и встал рядом с ним. Однако затем улыбнулся, обнаружив, что это снова молодой японец, который смотрит на потемневшее небо и негромко ругается, причем по-китайски. Теперь, когда Чарльз сблизился с японцем, ему уже не казалось странным, что тот так часто использует китайский. Чарльз частенько ловил себя на том, что и сам бормочет по-китайски. И тут ему вроде как послышалось слово «свадьба».

– О какой свадьбе вы говорите? – восклицает Чарльз, глядя на расстроенного молодого человека.

– Да о той, что должна состояться сегодня, прямо сейчас. – Его собеседник вытирает с лица капли дождя. – Боюсь, из-за шторма я ее пропущу.

– Возможно, вас дождутся, отложат церемонию.

– Нет. Они не знают, что я приеду, поскольку получили письмо, что я не смогу присутствовать на свадьбе.

– А потом вы передумали?

Молодой человек опускает голову:

– Хотелось сделать ей сюрприз…

– Кому?

– Невесте.

– Как ее зовут?

– Шэнь Цзяли. – Японец тихо шепчет китайское имя, а затем его лицо расплывается в улыбке. – Другую такую вы не встретите нигде. Хотя все в Фуди наслышаны о ее красоте и остроумии, никто, конечно, даже и не представляет, насколько она особенная!

– Понятно, – бормочет Чарльз.

Он боится озвучить очевидный вопрос. Японец наверняка влюблен в эту девушку; очень любопытно, что она китаянка. Не повезло парню. В Китае, насколько известно Чарльзу из прочитанного, принято жениться по расчету. Вероятно, у молодого человека не было ни единого шанса. Возможно, именно поэтому он и выглядел таким угрюмым – просто жалел себя. Кто, как не Чарльз, мог понять беднягу.

– Она пишет стихи и мастерски владеет мечом! – В голосе японца явственно сквозит гордость.

– Мечом?! – Чарльз изумленно поднимает бровь: китаянки, получившие хорошее образование, часто пишут стихи, но чтобы владеть оружием?

– Да, причем великолепно! Она лучшая в этом!

– С перебинтованными ногами?[5]

– Она хакка[6]. Женщинам хакка не бинтуют ноги. Но даже если бы и бинтовали, Цзяли не из тех, кто безропотно согласится на подобное, она бы сопротивлялась!

– Ясно.

Ветер немного утих. Свет озаряет серьезное лицо японца, которое теперь кажется Чарльзу довольно привлекательным.

– Итак, невеста просто замечательная. – Чарльз задумчиво смотрит на собеседника. – Жених тоже должен соответствовать.

– Не могу ничего сказать, так как плохо его знаю, но, по слухам, он преподаватель.

– Да ну? – Чарльз изумленно моргает.

– В военно-морском училище. В том, что на другой стороне гавани, со зданиями в «заморском» стиле. Это новое совместное предприятие, созданное китайцами и…

– Я знаю про это училище. – Чарльз усмехается, впечатленный тем, что японец использует слово «заморский»: так обычно китайцы называют все иностранное. – На самом деле… – Он некоторое время колеблется, а потом все-таки решается спросить: – А что он преподает?

– Науку о звездах и планетах. Цзяли писала мне, какой он умный: каждому двустишию, которое она сочиняет о луне, он дает точное научное объяснение. – Последние слова молодой человек произносит с ноткой сарказма.

– Разве наука не важна? Я думаю, это именно то, что сейчас нужно Китаю.

– Просто вы не китаец! – отмахивается юноша.

– Вы тоже. Должен сказать, что для японца…

– С чего вдруг, интересно, вы зачислили меня в японцы?

– А вы разве нет? – Чарльз удивлен. – Я слышал, как вы говорили по-японски с капитаном корабля в Шанхае, да и одеты вы в…

Его собеседник широко улыбается, демонстрируя белые зубы, как озорной ребенок.

– Вы не первый, кто ошибается. На всем пути от Токио до Шанхая меня принимали за японца, и мне нравилось всех поправлять. Через некоторое время мне пришла в голову мысль повесить на грудь ярлык с указанием моей истинной национальности, но позвольте спросить: разве только японцам разрешено носить одежду европейского кроя?

– Ну что вы, конечно нет, – бормочет Чарльз, застигнутый врасплох подобным вопросом, но ничуть не обиженный. – Давно вы уехали из Фуди?

– Два года тому назад. Я изучаю медицину в Японии. Передо мной открылась возможность стать хирургом, но сейчас нужно вернуться в Китай.

– А теперь вы еще и свадьбу пропустили. Значит, зря прервали обучение. Какая жалость!

– Но оно того стоит, – настаивает его спутник. – Я хочу снова увидеть свою подругу. В Фуди открылась больница западного типа, которой заправляют миссионеры. Моя цель – найти в ней работу и продолжить обучение там.

Их разговор прерывается, пока корабль величественно заходит в оживленную гавань. Потоки движутся в двух направлениях: по причалу в сторону города тащатся грузчики-кули, сгибаясь под тяжестью ящиков с опиумом, а на чайные клиперы с белоснежными парусами грузят плотно набитые ящики с улуном, чтобы быстрее отправиться обратно за океан.

На палубе между тем появляются еще двое европейцев.

– Мы разоряем китайцев, заставляя их легализовать торговлю опиумом, – говорит один из них.

На что его приятель легкомысленно отвечает:

– А нам они продают чай, вызывающий такое же привыкание.

Чарльз поворачивается, желая увидеть, как отреагирует на подобные комментарии его новый знакомый, который, как выяснилось, китаец, но того уже и след простыл.

В спешке сойдя на берег, Чарльз на мгновение забывает о китайском юноше, но, забравшись в карету, присланную за ним консулом из города, он вновь видит этого молодого человека, чьего имени до сих пор не знает, – миниатюрную фигурку, склонившуюся над перилами, последнего, кто остался на корабле. Бедняга пропустил свадьбу и теперь выглядит совершенно подавленным.

Карета катится вверх по холму, оставляя гавань позади.

– Мне поручено отвезти вас в Международный клуб, – объясняет кучер.

Чарльз кивает и откидывается на спинку сиденья. Яркие тропические цвета и насыщенные ароматы будоражат его душу. Он чувствует, что перед ним прекрасное и особенное место, земля, хранящая тайну. Чарльзу хочется приоткрыть ее завесу, поскольку впервые за долгое время где-то среди этих непередаваемых запахов он чувствует покой.

«Покойся с миром, Анна», – мысленно обращается он к женщине, воспоминания о которой вызывают в его сердце одновременно боль и наслаждение. При записи ее имени на китайском используется иероглиф «ань», обозначающий «покой, безопасность». Весьма подходящее имя, если учесть, что в присутствии Анны Чарльз всегда ощущал просто невероятное спокойствие – несомненное доказательство того, что между ними была настоящая любовь, которую он, увы, утратил навсегда. Потеряв Анну, он лишился покоя.

Позже его мысли снова возвращаются к китайскому юноше. Чарльза гложет предчувствие, что их пути снова пересекутся, и не в последнюю очередь потому, что девушка, вызывающая восхищение его нового знакомого, почти наверняка сочеталась браком с китайским коллегой Чарльза по военно-морскому училищу.

Оставшись один, юноша бормочет:

– Ох, Цзяли, Цзяли, ну почему ты не подождала меня?

Наверняка она весьма изысканно выглядела в красном атласе, как и положено невесте[7], а кожа ее даже мягче самой дорогой ткани. Вот жених осторожно наклоняется, чтобы откинуть покрывало, и видит лицо, что красотой «затмевает луну и позорит самые прекрасные цветы»[8]. О, как они смеялись над примитивностью этих клише, и все же насколько точно эти строки описывают Цзяли. Улыбается ли она, встречаясь с женихом взглядом, или, напротив, кокетливо отводит глаза? В любом случае все, что происходит между ними, отныне принадлежит только им двоим. Совсем уже скоро гости разойдутся и новобрачные останутся наедине, чтобы испытать наслаждение. Закрыв глаза, молодой человек тихонько бормочет:

– Я никогда не забуду тебя, пусть даже стану беззубой старухой…

Это цитата из стихотворения эпохи Тан[9] «Свадебная ночь». Невеста хорошо знает эти строки, как и он. Посылать друг другу стихи – как древние, так и собственноручно написанные – было одним из их любимых развлечений. Юноша опускает голову и обнимает себя за плечи.

Вся фигура его символизирует скорбь.

– У Фан! Госпожа, то есть, прошу прощения, господин!

Хор голосов заставляет юношу поднять глаза.

На берегу его с нетерпением ожидает прекрасная свита: паланкин, покрытый пурпурным шелком с узором в виде цветка сливы; верные слуги и служанки с подушками и веерами; друзья, молодые и старые; и, наконец, пожилые родители, встречающие свое непокорное дитя. У Фан слегка откидывается назад, пытаясь на расстоянии определить, насколько они постарели; внезапно накатывает одиночество.

– Фан… – шепчет старуха, когда ее кровиночка наконец предстает перед ней. Ее девочка.

– Мама, обними меня, как в детстве!

Они обнимаются, и дочь, вдохнув знакомый запах матери – ах, родной дом! – роняет слезу.

– Мы сделали, как ты просила, и не сообщили Цзяли о твоем возвращении, чтобы ты могла устроить ей сюрприз, – мать гладит У Фан по затылку, – но, боюсь, ты опоздала…

– Я знаю, знаю. Свадьба уже закончилась. Как досадно!

– Не бери в голову, дитя мое. Вы скоро встретитесь как старые подруги.

Конечно же, они с Цзяли снова станут подругами, но не такими, какими были раньше, а такими, какими их знает мир. Ей не следовало уезжать.

Пока паланкин несут по знакомым переулкам, У Фан откидывается на спинку сиденья и жадно вглядывается в городские пейзажи, по которым так скучала. А потом, закрыв глаза, видит себя и Цзяли тринадцатилетними девочками. Вот они стоят на коленях в каменной лодке в отцовском саду. Поэтесса, мастерски владеющая мечом. Будущая целительница, разбирающаяся в секретах трав. Мир несправедлив, и особую ненависть они питают к браку, угнетающему женщин, к той самой пагоде, под которой погребены страстные и непокорные змеи.

«Я торжественно клянусь никогда не выходить замуж, пока я жива!» – оглашает окрестности ее громкий и решительный голос.

«И я тоже клянусь никогда не выходить замуж!» – поддакивает Цзяли чуть тише.

Глава вторая

Ступени пагоды, покрытые мхом, еще поблескивали от утренней росы, когда У Фан вприпрыжку мчалась наверх, и каждое знакомое ощущение навевало воспоминания о прошлом. Внезапный полет фазана – чьи торопливые шаги его потревожили? Мягкое дуновение влажного ветерка с нотками дикого чеснока, что кажется особенно пикантным в это время года. Сонные голоса первых рыночных торговцев, устанавливающих прилавки в далекой гавани… И вот она на месте. У Фан и сама не могла понять, почему так пренебрежительно отзывалась о пагоде в разговоре с тем европейцем на корабле, ведь здесь прошло их с Цзяли детство. У Фан слышала отголоски собственного смеха – она смеялась не над чем-то конкретным, но, пожалуй, просто от радости. Они существовали в собственном маленьком мирке: одной достаточно было начать фразу, и вторая тут же подхватывала и заканчивала мысль.

«Яньбу – человек современных взглядов. – К ужасу У Фан, с уст Цзяли снова слетело имя будущего супруга. – Он…»

«…другой», – голос У Фан стал тише, глубже, теперь в нем явственно слышалась обида.

«Он учится в новом военно-морском училище и вот-вот его окончит. При этом Яньбу продемонстрировал такие успехи, что его хотят оставить там преподавателем. Яньбу сам написал. Отрадно, что он не прислал сваху, как другие. Не находишь?»

«Это и не нужно, ведь вы помолвлены с пеленок. Остальные просто попытали счастья», – голос У Фан звучал настороженно, хотя она, насколько помнит, и старалась говорить непринужденно.

«Ну, однажды наши отцы, захмелев, договорились на банкете. Это было несерьезно!»

«Но сейчас все в восторге, да?»

«Мать Яньбу навестила нас и преподнесла подарки. Но я пока не согласилась с ним встретиться».

«Когда вы виделись в последний раз?»

«На похоронах его двоюродного деда, но это вряд ли можно назвать полноценной встречей – мы просто обменялись любезностями, и все это под пристальным взглядом кучи пожилых родственников. Ты знаешь, как это бывает…»

«А как же его стихи?» – перебила У Фан.

Цзяли лишь рассмеялась в ответ.

«Не притворяйся, что он не написал тебе ни одного. Ну и как, они хороши?» – не унималась У Фан.

«Стихи как стихи: неплохие, но не блестящие. Вот почему я так и не удосужилась показать их тебе».

У Фан расслабилась: ну хоть что-то.

Это было два года назад, почти день в день. Забавно, что сейчас она могла воспроизвести весь разговор, тогда же он ей почти не запомнился.

Письмо Цзяли с сообщением об официальной помолвке и предстоящей свадьбе подоспело, когда У Фан сдавала экзамены в Японии. Хотя учителя и сокурсники сочли ее сумасшедшей, она не стала медлить: не пошла на последний экзамен и сразу же отправилась домой.

«Надо было дождаться меня», – с горечью подумала У Фан, на мгновение забыв, что, вообще-то, сама написала, что не приедет на свадьбу. Она решила сделать Цзяли сюрприз. Но тут, как на грех, разразилась буря.

Ладно, допустим, она успела бы на свадьбу – и что тогда? Ничего изменить нельзя, все уже случилось. Ее лучшая подруга стала чьей-то женой.

Девушка услышала негромкий стук лошадиных копыт и торопливо спустилась с холма. Идти вниз по каменистым ступенькам оказалось труднее, чем вверх. Конечно же, во всей этой непривычной женской слабости – заплетающиеся ноги, учащенное сердцебиение, пот на лбу – виноват громоздкий традиционный наряд, в который ей велели облачиться родители. Проклятье, она выбилась из сил. Когда У Фан проходила мимо старого жилища семьи Цзяли, гулкого дома из красного кирпича рядом с пагодой, она потопталась на месте, но вокруг царила тишина, и У Фан не решилась беспокоить его обитателей: у них впереди трудный день. В нетерпении она свернула на тропинку, где наверняка скоро появится молодая пара.

Странно одетую женщину, погруженную в раздумья, первым заметил молодой муж, сидящий в паланкине. Он обратился к супруге, едущей рядом на лошади:

– Смотри, Цзяли, какая-то одинокая дама с утра пораньше вышла прогуляться.

– У нее странная походка, молодая госпожа, – заметила служанка Ланьлань, которая ехала рядом с Цзяли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.