СБОРНИК

ПЛЕЙЛИСТ

Чёрная Лу́на - Любовь Чи

Пожирательница душ - Любовь Чи

Книга жалоб и предложений - Любовь Чи

Лучшее свидание - Любовь Чи

Твой аромат - Любовь Чи

Да, Я Ведьма - Любовь Чи

За стеклом - Любовь Чи

Пока свеча горела - Любовь Чи

КНИГА ЖАЛОБ И ПРЕДЛОЖЕНИЙ

Действующие лица:

Николай Пупкин — 32 года. Проводник с лицом человека, который видел всё, но до сих пор не может в это поверить. Предпочитает чай с бергамотом и тишину. Носит кроссовки, потому что в ботинках неудобно убегать от пассажиров.

Афанасий Убейслон — 35 лет. Его напарник. Обладает усами, растущими в разные стороны, как две указательные стрелки, которые не могут договориться. Страдает хронической иронией и лёгкой формой мизантропии.

Григорий Втулкин — 38 лет. Проводник соседнего вагона. Знаменит тем, что может спать с открытыми глазами и одновременно проверять билеты.

Поезд дальнего следования 44 «Бобруйск — Верхние Дебилки» медленно отходил от перрона, поскрипывая колёсами, будто старый дед, который только что съел полкило солёных огурцов и теперь мучительно вспоминает, где найти аптеку. Вагон номер четыре — плацкарт, второй от хвоста, с выцветшей жёлтой полосой на боку и треснутым стеклом в третьем окне — набирал скорость, оставляя за окнами тоскливые пригородные пейзажи.

Внутри было тесно, пахло свежим бельём, древней обивкой сидений и лёгким запахом надежды, которая вот-вот должна была умереть. Полки — синие, с серыми подголовниками — тянулись вдоль левой стены, образуя два яруса. Справа у окон — столики с откидными крышками, под ними — нижние боковушки. В проходе шириной в полтора Пупкина с трудом разъезжались два пассажира, поэтому они обычно утыкались друг в друга животами и долго решали, кто пойдёт задом.

Ни одной женщины в вагоне не было. Ни пассажирки, ни контролёрши, ни даже тараканихи женского пола, потому что тараканы, наученные горьким опытом, мигрировали в соседний вагон, где пассажирки оставляли крошки.

Николай Пупкин, сидя в служебном купе, закуток площадью два на два метра, где помещались две полки, столик, титан с краном и шкаф для белья, задумчиво намазывал масло на хлеб, делая это с такой аккуратностью, будто чертил карту звёздного неба. Его напарник, Афанасий Убейслон, стоял у титана — агрегата, похожего на облезлого робота, который умел только кипятить воду и иногда издавать загадочные щелчки, — и наливал кипяток в две кружки.

— Убейслон, — сказал Пупкин, откусывая бутерброд и глядя в узкое окно служебки, — ты знаешь, что сегодня рейс будет долгим? Четырнадцать часов. И у нас в списке — одни мужики. Четырнадцать мужиков. В плацкарте. Ты думаешь, они будут сидеть тихо, читая этикетки от пивных бутылок и задумчиво ковыряя в носу?

— Пупкин, — ответил Убейслон, заваривая чай и обжигаясь, — я работаю проводником тринадцать лет. Я видел мужиков, которые пытались стирать носки в туалете, используя вместо порошка зубную пасту. Я видел мужиков, которые спорили до хрипоты, кто больше отожмётся от верхней полки, и оба свалились в проход. Я видел мужика, который хотел сдать в багаж собственную жену, потому что она громко храпит, но жену не приняли из-за лишнего веса. Так что ничему не удивляйся. Просто пей чай и делай вид, что ты из вежливости онемел.

— Я и так онемею, — вздохнул Пупкин, — когда услышу в сотый раз: «А почему у вас в кране вода жёлтая?»

Первый дебош случился через сорок минут, когда Пупкин допивал второй стакан чая, а Убейслон протирал столики в проходе, двигаясь с грацией танцора, у которого свело ногу. Из купе 3, второй отсек, нижняя полка у окна, вышел пассажир по фамилии Козявкин — грузный мужчина пятидесяти лет с лицом, напоминающим пирожок, который перележал в духовке, и гармонью в руках. Он, радостно улыбаясь и издавая звуки, похожие на счастливый хрюк поросёнка, увидевшего корыто, начал растягивать меха прямо посреди прохода, блокируя движение.

— Граждане пассажиры! — заорал он, обращаясь к двум спящим на боковушках мужикам. — Сейчас для вас играет Сергей Козявкин! Попурри из песен Шаинского! Аплодисменты не нужны, можно сгущёнкой!

И он заиграл. Это было нечто среднее между воплем раненого лося и работой перфоратора в пустой квартире. Меха ходили ходуном, клавиши стонали, а сам Козявкин, закрыв глаза и откинув голову, явно воображал себя на концерте в Кремле, хотя походил на человека, которого ужалила пчела в мягкое место.

Николай Пупкин, сидя в служебке и затыкая уши сложенной газетой, он предусмотрительно вырвал кроссворд, чтобы было не жалко, повернулся к Убейслону.

— Афанасий, — сказал он сквозь гармонные завывания, — это что за самодеятельность? У нас вагон или Дом культуры имени Козявкина?

— Это он, — вздохнул Убейслон, снимая с полки пустую кружку и наливая в неё чай, чтобы было чем заглушить уши. — Он в прошлом рейсе тоже ехал. Тоже с гармонью. Я ему тогда сказал: если не перестанет, я его гармонь отправлю в туалет — пусть сантехнику развлекает. Он обиделся и два часа не играл. Потом начал снова и громче.

— Так скажи ему ещё раз.

— Сказал. Вышел в проход и сказал: «Уважаемый, у нас сейчас время тишины. Пассажиры отдыхают». А он ответил: «А что мне делать, если душа поёт?» Я сказал: «Душа может спеть и в тамбуре. Там акустика лучше, и ветер поможет выдуть фальшивые ноты». Он обиделся, сложил гармонь и смотрит волком теперь.

Пупкин, взяв с собой журнал учёта, для убедительности, вышел в проход, лавируя между чьими-то кроссовками и чемоданом с надписью «Не кантовать, внутри – счастье». Козявкин, завидев его, уже снова потянулся к мехам, но Пупкин, подняв руку жезлом, остановил его.

— Уважаемый, — сказал Пупкин сухим голосом, скрестив руки на груди и глядя на пассажира взглядом, который использовал при проверке билетов у особо назойливых, — согласно пункту 14.3 Правил перевозок, шум, мешающий другим пассажирам, запрещён. Другие пассажиры, — он кивнул на храпящие тела на полках, — сейчас спят. Им не нужны «Голубой вагон» в исполнении гармони. Им нужны тишина и покой.

— А если я буду играть тихо? — спросил Козявкин, надувая губы.

— Вы можете играть тихо в тамбуре, закрыв за собой обе двери. Там отлично, ветер создаст эффект стереозвука. Или в туалете, — Пупкин понизил голос, — там, говорят, замечательная акустика, особенно если нажать на смыв.

Козявкин, тяжко вздохнув как человек, которого никто не понимает, поплёлся к тамбуру, волоча гармонь по полу. Перед тем как скрыться за дверью, он обернулся:

— Вы просто завидуете моему таланту!

— Конечно, — кивнул Пупкин, возвращаясь в служебку. — Белой завистью. Хорошо, что у нас нет белого слуха.

Убейслон, услышав это, чуть не поперхнулся чаем, пряча улыбку в кружку.

В 23:15, когда за окнами сгустилась такая темень, что хоть глаз выколи — и выколотый глаз ничего бы не увидел, кроме своей печальной судьбы, — из боковушки у окна вылез пассажир. Он был в полосатой пижаме, совершенно лысый, с бородкой, растущей клочьями, будто кто-то выстригал на ней газон ножницами для живой изгороди. Подойдя к служебному купе, он постучал и, не дожидаясь ответа, просунул голову внутрь.

— Проводник, — сказал он голосом человека, который только что проснулся и ещё не понял, где находится, кто он и почему его тапки разного цвета, — а почему у нас в вагоне окно не открывается?

Пупкин, который в этот момент делал пометки в журнале, рисуя каракули, похожие на кардиограмму пациента в критическом состоянии, медленно поднял глаза. Посмотрел на пассажира секунд десять, вздохнул так, что зазвенели кружки, и ответил:

— Потому что, уважаемый, поезд едет со скоростью девяносто километров в час. Встречный поток воздуха, если вы высунетесь, вырвет вас вместе с полкой, соседом сверху и его банкой солёных помидоров. Вы этого хотите?

Пассажир задумался. Почесал бороду, роняя несколько волосков на пол. Потом спросил:

— А если поезд остановится?

— Если поезд остановится, вы можете выйти на перрон. Там воздуха много. Хоть ведрами носите.

— Да нет, — замахал руками пассажир, — я не про воздух. Мне сквозняк нужен. Жена бывшая говорила, что без сквозняка я плохо сплю. Привык.

Убейслон, сидевший в углу с кружкой, вмешался:

— Уважаемый, у нас есть форточка в тамбуре. Можете открыть и стоять там хоть всю ночь. Только пижаму придерживайте, а то улетит — будете перед перроном в чём мать родила.

— А если я замёрзну?

— Тогда вернётесь в купе и укроетесь одеялом, — закончил Пупкин. — Это называется терморегуляция. Организм сам подскажет.

Пассажир, неудовлетворённый, ушёл, бормоча про «советское обслуживание». Через минуту вернулся с новой мыслью:

— А можно я буду дверь открывать? Тоже сквозняк.

— Можно, — кивнул Пупкин. — Если Вам гармонист разрешит.

Пассажир ушёл, быстро закрыл дверь и больше не высовывался.

— Пупкин, — сказал Убейслон, выключая свет, — ты жесток. Гармонью пугать — это ниже пояса.

— Зато эффективно. Спи, Афанасий. Завтра новые вопросы.

В два часа ночи из купе 2 выбежал мужик в майке с надписью «Я люблю маму», слово «маму» было заклеено изолентой, поверх которой шариковой ручкой выведено «пиво». Он размахивал руками как ветряк и орал:

— Зуб потерял! Мост! Челюсть! В туалете утонула!

Пупкин, вылезая из-под простыни, натянул резиновые перчатки. Убейслон взял фонарик. В туалете кто-то был.

— Ждём, — сказал Пупкин.

Через пять минут оттуда вышел дед с клюкой, обиженно бормоча. Пупкин зашёл внутрь, подсвечивая фонариком. Вода мутная, плавает кусок мыла.

— Это не зубы, — констатировал он. — Мыло.

Пассажир заплакал. Убейслон похлопал его по плечу:

— Не плачьте. Уплыли в бак. Теперь ваш протез путешествует. Может, увидит мир.

— Мне не нужно, чтобы он мир видел! Мне есть чем!

Пупкин, вздохнув, достал длинный пинцет и ложку.

— Попробуем достать. Компенсация — две пачки печенья и сгущёнка.

— Да хоть три!

Началась операция «Водолаз». Пупкин, стоя на корточках и зажав нос левой рукой, а правой орудуя ложкой, через пять минут извлёк зубной протез. Тот был серым, но целым. Пассажир, рыдая от счастья, схватил его, облизал и надел.

— Вы ангелы!

— Лучше печенье не забудьте, — сухо ответил Пупкин, оттирая руки.

Убейслон, глядя на него, сказал:

— Пупкин, ты только что доставал зубы из унитаза. Это пик карьеры.

— Заткнись и дай чаю.

В 07:30 поезд вползал в Верхние Дебилки. Пассажиры выходили, благодаря и жалуясь. Козявкин ушёл последним, обещая в следующем рейсе принести баян.

— Убейслон, — сказал Пупкин, заваривая свежий чай из титана, — почему, когда я смотрю на расписание, оно такое, какое есть, а когда не смотрю — не меняется?

— Пупкин, — ответил Афанасий, — если ты сейчас задашь ещё один дурацкий вопрос, я запишу тебя в книгу жалоб.

— Ладно. Пей чай.

Они пили молча, глядя на пустой вагон, и наслаждались тишиной, которая продлится ровно три дня. А потом — новый рейс.

Три дня отдыха в Верхних Дебилках пролетели быстрее, чем зарплата проводника после получения. Николай Пупкин, сидя на скамейке у вокзала и доедая последний бутерброд с колбасой, который он предусмотрительно припас ещё в Бобруйске, наблюдал за прибывающими пассажирами. Их было много. Очень много. Слишком много для одного плацкартного вагона.

— Афанасий, — сказал Пупкин, не оборачиваясь, потому что знал — напарник стоит за спиной с таким же выражением обречённости, — ты только посмотри на это. Это не пассажиры. Это биологическое оружие массового поражения. Четырнадцать мест в плацкарте — все заняты. Плюс двое в моём любимом отсеке у туалета. И кажется, один из них везёт гармонь.

Афанасий Убейслон, вернувшийся из местного гастронома с пакетом, в котором позвякивало нечто стратегическое, две банки сгущёнки, лимоны и три пачки печенья «Юбилейное», окинул взглядом перрон и присвистнул.

— Гармони я не вижу, — сказал он, прищурившись. — Но это ничего не значит. В прошлый раз Козявкин прятал её в чехле из-под удочки. Эти музыканты — они хитрые, как крысы. Только крысы хотя бы не играют «Подмосковные вечера» в четыре утра.

— Надеюсь, Козявкина сегодня нет, — сказал Пупкин, вставая и отряхивая брюки от крошек. — Но есть Заднепровский. Судя по списку, он везёт аккордеон.

— Аккордеон хуже?

— Аккордеон — это гармонь, которую кормили стероидами. У него больше клавиш, больше мехов, а значит, больше нот, которые он может сыграть фальшиво. Я уже слышу этот звук в своей голове, и мне страшно.

Поезд подали к платформе ровно в 19:30, как по расписанию — редкий случай везения, который всегда предшествует чему-то ужасному. Вагон 4, плацкартный, с выцветшей жёлтой полосой на боку, треснутым стеклом в третьем окне, которое никто не собирался менять уже три года, и лёгким запахом вечности, канализации и чьей-то несбывшейся мечты, ждал своих новых жертв. Пупкин и Убейслон встали у открытой двери, приготовившись принимать делегацию. И началось.

Пассажиры заходили не по одному, как это бывает в приличных поездах, а плотной, неостановимой массой, напоминая лавину, только лавина хотя бы не задаёт тупых вопросов на входе. Первым ввалился грузный мужик лет сорока пяти с фамилией, написанной на чемодане чёрным маркером: «Курочкин». Он нёс огромный рюкзак, из которого торчали буханка хлеба, пучок зелёного лука и какой-то подозрительный мешок, издававший шуршание. За ним тянулось чучело кабана — натуральное, с клыками, на колёсиках, будто домашнее животное на прогулке.

— Здрасьте, служивые, — прогудел Курочкин, протягивая билет и утирая пот со лба, который капал прямо на форменную фуражку Пупкина. — У меня место верхнее, у окна, тридцатое. Я там спать буду, вы меня не трогайте. Я во сне кусаюсь, а кабан во сне храпит. Но кабан не живой, так что вы не бойтесь.

Пупкин, мельком взглянув на билет, кивнул и подумал: «Ну, наконец-то адекватный, даже с чувством юмора». Эта мысль была его последней светлой мыслью за ближайшие четырнадцать часов, и он вспомнит её, потом.

Следующим появился худой, похожий на нахохленного воробья мужчина по фамилии Гребешков, лет тридцати, с двумя сумками, велосипедным колесом и клеткой, в которой что-то бешено вращалось. Гребешков озирался по сторонам так, будто за ним гнались, и на каждом шагу приговаривал: «Пропустите, пожалуйста, у меня хомяк!» «Пропустите, пожалуйста, у меня хомяк!»

— А хомяк — это ручная кладь? — спросил Убейслон, заглядывая в клетку. Внутри маленький пушистый грызун крутил колесо с такой скоростью, что, казалось, вот-вот выработает электричество.

— А куда ж его? — обиделся Гребешков, прижимая клетку к груди как младенца. — Он тихий. Только ночью бегает. Но вы не бойтесь, он в колесе. Шуму почти нет, если не прислушиваться.

— Почти, — повторил Убейслон, делая пометку в журнале: «Гребешков, хомяк — тихий. Почти». Затем он поднял глаза на Гребешкова и добавил: — Если он сбежит, я оформлю на него безбилетный проезд. Штраф — три пачки семечек или одна упаковка халвы.

— Договорились! — выпалил Гребешков и исчез в недрах вагона, волоча за собой велосипедное колесо, которое застряло в дверях, создав пробку на добрых три минуты.

Дальше было хуже. Зашёл мужик в тельняшке, с огромной флягой, подпоясанной верёвкой, и лицом человека, который только что выиграл в лотерею ящик самогона. По фамилии он оказался Бутылкин — ирония судьбы, которой позавидовал бы сам Чехов.

— Проводник, — сказал Бутылкин, хитро прищурившись и похлопав по фляге, — тут у меня квас. Домашний. Тройной. Если что — не беспокойтесь, он не стреляет. Почти.

— Почти, — снова эхом отозвался Убейслон, чувствуя, как его левый глаз начинает дёргаться. — Это слово я сегодня слышу уже третий раз. И каждый раз после него случается что-то.

За Бутылкиным зашли двое похожих друг на друга как две капли воды мужиков — братья Шестопаловы, оба в кепках, только у одного кепка была серая, у другого — чёрная. Они несли один чемодан на двоих и спорили, чья очередь нести. Судя по тому, что чемодан волочился по полу, нести не хотел никто.

Потом появился старичок с клюкой — тот самый, который уже ехал в этом вагоне в прошлом рейсе и спорил про вентиляцию. Увидев Пупкина, он радостно заулыбался беззубым ртом, протез он, видимо, оставил дома после прошлого приключения, и воскликнул:

— А, старые знакомые! Я специально взял билет в ваш вагон. У вас тут весело!

Пупкин и Убейслон переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Если нам сейчас будет весело, то это будет последнее веселье в нашей жизни».

В самый разгар посадки, когда Пупкин уже начал путать билеты местами, а Убейслон забыл, как его зовут, в дверях появился Григорий Втулкин — проводник соседнего вагона, который, судя по всему, спал все три дня отдыха и не просыпался ни разу, даже когда обедал. Он был в помятой форме, с фуражкой набекрень, с впалыми щеками и таким выражением лица, будто его только что вынули из стиральной машины после отжима на максимальных оборотах.

— Пупкин, — зевнул Втулкин, протирая глаза и безуспешно пытаясь сфокусировать взгляд на билетах, — у вас тут как? Помощь нужна?

— Нужна, — отрезал Пупкин, не оборачиваясь и одной рукой принимая билет у очередного пассажира, а другой отбиваясь от чучела кабана, которое пыталось въехать ему на ногу. — Садись в служебке и никому не открывай. Особенно тем, кто скажет, что у них «хомяк тихий, почти» или «квас не стреляет, почти». Это ложь. Эти «почти» меня когда-нибудь добьют.

Втулкин, не задавая лишних вопросов, потому что после трёх дней сна он вообще не задавал никаких вопросов, просто кивал и иногда икал, скрылся в служебном купе. Через минуту, когда Пупкин заглянул туда за журналом, Втулкин уже спал, сидя на стуле и держа в руке незаполненный бланк книги жалоб. Его глаза были открыты, зрачки смотрели в потолок, и он тихонько напевал во сне «Баю-баюшки-баю», что придавало служебке вид хосписа для уставших железнодорожников.

К 20:15 посадка наконец-то закончилась. Вагон 4 был полон. Полностью. Каждая полка — верхняя, нижняя, боковая — была занята мужиком. В проходе, который и без того сужался до размеров пищевода удава, проглотившего, на этот раз, лягушку, стояли чемоданы, баулы, вёсла, велосипедное колесо, которое Гребешков так и не убрал, и то самое чучело кабана, которое Курочкин возложил в проходе, объяснив это тем, что «кабан любит смотреть в окно».

— Слушай, Курочкин, — сказал Убейслон, пробираясь по коридору и упираясь животом в чучело, которое стояло как вкопанное, даже не шелохнувшись, — а зачем тебе кабан в поезде? Он же неживой. Он билет не покупал. Он не ест, не пьёт, не храпит — по крайней мере, пока. Какая от него польза?

— А он талисман! — обиженно ответил Курочкин, свешиваясь с верхней полки вниз головой и становясь похожим на летучую мышь, только с усами. — Я без него ни одного рейса не езжу. Он мне удачу приносит. В прошлом году, когда я вёз кабана, у меня ни разу не украли носки из чемодана. А без кабана — каждую неделю по паре.

— Может, это потому, что кабан воняет? — предположил Убейслон, принюхиваясь. — Носки просто теряют сознание от запаха и выпадают сами.

— А вот и нет! — обиделся Курочкин ещё сильнее и убрался обратно на полку, накрывшись простынёй с головой, как обиженный ребёнок.

Убейслон, покачав головой, вернулся в служебку. Пупкин уже заварил чай — кипяток из титана, заварка из пакетика. Служебное купе, забитое шкафами и полками, едва вмещало троих — Пупкина, Убейслона и спящего Втулкина, который занимал два квадратных метра своим телом, раскинувшимся в позе звезды.

— Пупкин, — сказал Убейслон, садясь на единственный свободный край полки и помешивая сахар в кружке, — ты заметил, что сегодня пассажиры сплошь... как бы помягче... творческие личности? Курочкин с кабаном, Гребешков с хомяком, Бутылкин с флягой, которая «почти не стреляет», и старичок, который, кажется, коллекционирует наши нервные срывы.

— Заметил, — кивнул Пупкин, отхлёбывая чай и морщась от того, что он слишком горячий. — И это ещё не все. В списке есть Заднепровский, с аккордеоном.

— Боже упаси. Только не это.

— А вот и да. Он в купе номер четыре, на нижней полке. Я уже видел его, когда проверял билеты. У него аккордеон — перламутровый, блестит, как новогодняя ёлка. И пахнет от него не пылью, как от нормальных музыкальных инструментов, а чем-то дорогим. Значит, он на нём умеет играть. А это ещё хуже, чем если бы он не умел.

— Почему хуже?

— Потому что если человек не умеет играть, он быстро устаёт и затыкается. А если умеет — он будет играть всю ночь, радуя себя и мучая остальных красотой звука, от которой у нас с тобой глаза на лоб лезут.

В этот момент из коридора донёсся голос, полный недоумения и лёгкой паники:

— Проводник! А почему в кране вода жёлтая?!

Пупкин и Убейслон переглянулись. В этом взгляде читалась вековая мудрость двух человек, которые слышали этот вопрос тысячу раз и каждый раз находили новые ответы, потому что старые уже не работали.

— Твоя очередь, — сказал Убейслон, делая глоток чая и с удовольствием откидываясь на подушку.

— Твоя. Я в прошлый раз про окно объяснял. И зубы доставал из унитаза. Твоя очередь отвечать на тупые вопросы.

— Камень-ножницы-бумага?

— Некогда. Иди, пока пассажир не начал стучать в дверь ногой.

Убейслон, вздохнув так глубоко, будто собирался нырять за жемчугом, поставил кружку, поправил фуражку и вышел в коридор. В проходе, зажатый между чучелом кабана и велосипедным колесом Гребешкова, стоял мужик в оранжевой футболке с надписью «Я люблю Нижний Новгород» и смотрел на кран титана с таким видом, будто это был инопланетный артефакт, посланный для проверки его IQ.

— Слушай, — сказал мужик, ткнув пальцем в кран и чуть не облившись кипятком, — я нажал — вода пошла жёлтая. Я понимаю, что поезд старый, но чтобы прямо жёлтая... Это нормально? Может, у меня галлюцинации? Или я ослеп?

— Абсолютно нормально, — ответил Убейслон с лицом человека, который объясняет физику первокласснику, попутно рисуя в воздухе формулы. — Это железо. Ржавчина. Трубы старые, поезд ездит с семидесятых годов, вода в них отстаивается, как хороший коньяк. Но вы не бойтесь. Это кипячёная вода. Кипяток убивает всё. Даже некоторые воспоминания и чувство прекрасного.

— А если я чай заварю? Он тоже будет жёлтый? — спросил мужик, недоверчиво косясь на кран.

— Чай и так жёлтый, — терпеливо пояснил Убейслон, ощущая, как его левый глаз начинает дёргаться в привычном ритме. — Это от заварки. А от воды меняется только оттенок. Сейчас у вас будет напиток цвета «утренняя заря в Бобруйске».

Мужик, удовлетворившись ответом, ушёл, но через минуту вернулся с новой гениальной мыслью, которая осенила его прямо на полпути к своему месту.

— А у вас сахар есть? — спросил он, заглядывая в служебку и чуть не разбудив Втулкина своим громким голосом.

— Есть, — сказал Убейслон, даже не повернув головы. — Сейчас принесём. В прошлом рейсе пассажир с гармонью весь сахар съел. Он, понимаете, не только музыку любил, но и сладкое. Гармонисту без сахара нельзя — меха слипаются. Но, благо, всё обновляется, за этим следят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.