Тьма любит меня

Глава 17: Гостья

Всё, что случилось прошлой ночью, я на утро рассказала Полине. Мы сидели на старой лавочке у её дома, и я, запинаясь, опуская глаза, описала это жуткое пробуждение от чужого дыхания в полной темноте, ощущение незримого присутствия в запертой комнате.

Но Полина, выслушав, лишь покачала головой, её лицо выражало скорее сочувственное недоверие, чем испуг.

— Люб, ты просто боялась находиться одна в таком огромном доме, — уверенно заявила она, отламывая кусочек от своего бутерброда. — После всего, что было… с Артёмом, с этими допросами… Нервы на пределе. Тебе причудилось. Такое бывает.

— Но это было так реально… — попыталась я возразить, но мой голос прозвучал неуверенно. Даже я сама начинала сомневаться: а вдруг и правда игра воображения, порождённая страхом и одиночеством?

— Надо было идти к Ирине Витальевне на ночёвку, как она предлагала, — с практической прямотой заключила Полина. — И спала бы спокойно всю ночь, как младенец.

— Мне там ещё страшней, — честно вырвалось у меня, и я тут же пожалела, что проговорилась.

Полина вопросительно подняла бровь: «Почему?», но я лишь покачала головой, не в силах объяснить, что страх в том доме был иного, более личного и зловещего свойства, связанного с тёмными глазами её сына и его внезапными исчезновениями в зеркала собственной души.

Наш разговор прервал резкий звонок моего телефона. На экране светилось: «Мама». Сердце ёкнуло — то ли от предчувствия, то ли от простой тоски по ней.

— Мама… Привет, мам!

— Привет, дорогая. Как у тебя дела? — её голос звучал устало, но тепло.

— Всё хорошо. Вы там как? Тётя Оля?

Тишина в трубке затянулась, а затем я услышала сдавленный вздох и прерывистое дыхание.

— Дочь… тётя Оля в очень плохом самочувствии, — голос мамы дрогнул. — Ты знаешь, мужа у неё нет, ухаживать некому совсем… они с Дашей одни, совсем одни… — и она не выдержала, начала тихо, но отчаянно рыдать в трубку.

— Мам… мам, успокойся, — растерянно бормотала я, чувствуя, как по мне самой разливается беспомощность.

— И мы… мы решили, что они переедут к нам, в Камышино, — сквозь слёзы выдавила мама. — Помоги им, Люба. Освободи пару полок Даше в своей комнате. Пусть поживут, пока Оля не поправится.

При этих словах мир вокруг меня будто накренился.

— Она будет жить со мной?! — почти выкрикнула я. — Мам, ты же знаешь… она меня недолюбливает. Совсем. Она…

— Нужно забыть прошлые обиды! — голос мамы вдруг стал твёрже, в нём зазвучала та самая родительская нота, не терпящая возражений. — Ради тёти Оли! Чтобы помочь ей восстановиться. Это временно, ты же понимаешь?

Я понимала. Но от этого не становилось легче.

— Мы сегодня не приедем, — продолжала мама, уже более спокойно. — Приедем в понедельник, чтобы сразу забрать Олю из больницы и привезти их к нам. Держись, дочка. И… будь добра с Дашей. Она тоже переживает.

Мы попрощались, и я опустила телефон, не в силах сразу что-либо сказать. Казалось, земля уходит из-под ног. Новые проблемы, новые страхи накладывались на старые, ещё не разрешённые.

— Что случилось? — тут же спросила Полина, видя моё лицо.

— Это… это Даша, — прошептала я. — Моя двоюродная сестра. Дьявол в юбке. Она меня никогда терпеть не могла, в детстве постоянно ломала мои куклы, а сейчас… сейчас мы будем жить с ней в одной комнате. За что?! — голос мой сорвался на крик, в котором звучала вся накопленная горечь. Я вспомнила её слова, сказанные как-то наедине, много лет назад, но до сих пор жгущие как раскалённое железо: «Зачем ты выжила? Чем жить как урод, лучше не жить совсем». Эти слова навсегда врезались в память, став той невидимой стеной между нами, которую невозможно разрушить.

— Вот дура! — возмущённо фыркнула Полина, нахмурившись. — Мы её к себе не примем! Нечего тебе с такой в одной комнате ютиться!

— Мама просит… ради тёти Оли, — безнадёжно сказала я. — Говорит, это временно.

— «Временно» с такой, как она, может растянуться навечно, — мрачно заметила Полина. — Ну, ничего. Значит, будем держать оборону. Я тебе помогу. Не дадим этой принцессе на шею сесть.

Но её слова мало утешали. Мысль о том, что в моё и без того шаткое убежище, в комнату, где я только начала оправляться от шока и пыталась обрести хоть какую-то безопасность, теперь вторгнется она — Даша, со своей язвительной улыбкой, колкими замечаниями и вечной, неподдельной неприязнью, — наполняла меня леденящим ужасом. Это был уже не мистический страх перед тёмными силами, а вполне земной, человеческий страх перед злой, испорченной натурой, с которой теперь придётся делить кров. И в этом новом испытании не было никакого «ключа» или «договора» — только старые счёты и необходимость терпеть, скрывая свою боль ради больной тёти и спокойствия родителей. Жизнь в Камышино, казалось, с каждым днём запутывалась всё сильнее, опутывая меня паутиной из страхов, лжи и теперь ещё и вынужденного соседства с тем, кто меня презирал.

Глава 18: Пьяные откровения

На следующий день, всё ещё находясь под гнетом предстоящего переезда Даши, я встретилась с Полиной у её дома. Мы как раз обсуждали, как можно переставить мебель в моей комнате, чтобы хоть как-то разграничить пространство, когда из дома Вани вышла Ирина Витальевна.

— Девочки, идите к нам чай пить! — позвала она нас, тепло улыбаясь. — Скучно одной.

Мы, не раздумывая, согласились. В доме Вани всегда пахло чем-то домашним и уютным — свежей выпечкой, травами и старой древесиной. Это был островок нормальности, которого мне так не хватало. Ирина Витальевна усадила нас в гостинной, заваренный душистым чаем с вареньем из лесных ягод.

Наливая нам в кружки, она спросила с лёгкой, чуть лукавой улыбкой:

— Люба, а Ваня ночью был у тебя? Заглядывал, может?

Вопрос повис в воздухе неожиданно и некстати. Я мельком, испуганно взглянула на Полину. В её глазах мгновенно вспыхнул и погас целый фейерверк эмоций: удивление, ревность, вопрос. Я поспешила ответить, стараясь говорить ровно:

— Нет, он не ночевал дома?

Улыбка на лице Ирины Витальевны тут же растаяла, сменившись озабоченной грустью.

— Нет, не ночевал. С вечера ушёл и не вернулся. А где ж он тогда ходит? — прошептала она больше для себя, глядя в окно на пасмурное утро.

Через некоторое время входная дверь с грохотом распахнулась, и в гостиную, спотыкаясь о порог, ввалился Иван. От него разило алкогольной перегариной, одежда была помята, а волосы всклокочены. Он едва держался на ногах.

— Что это такое, Ваня?! — вскрикнула Ирина Витальевна, подскакивая с места. — Где ты был? Мы с ума сходили!

Ваня, прислонившись к косяку, с трудом сфокусировал на ней мутный взгляд и выпалил с пьяной откровенностью:

— Я был у черта на рогах!

Ирина Витальевна побледнела.

— ЧТО?! — её крик заставил вздрогнуть даже меня.

Ваня неуверенно махнул рукой в сторону центра села, едва не потеряв равновесия.

— Это… Ирина Витальевна, бар такой… в центре… круглосуточный… «У Черта на рогах» называется, — с трудом выдавила я, а Иван глупо хмыкнул.

— Ты и пить начал?! — в голосе его матери звучали и ужас, и разочарование.

— Это всего один раз, мам… — пробормотал он, сползая по стене на пол в гостиной.

Ирина Витальевна, тяжко вздохнув, покачала головой, но материнский инстинкт взял верх.

— Поди, ничего не ел? — спросила она уже более мягко и, не дожидаясь ответа, направилась на кухню греть ему еду.

Ваня, тем временем, поднялся и оттолкнувшись от стены, с трудом доплёлся до середины гостиной и плюхнулся на диван рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах алкоголя и чего-то ещё — холодного, чужеродного. Он совсем не обратил внимания на Полину. Его взгляд, мутный, но с какой-то жуткой, пьяной пронзительностью, уставился прямо на меня.

— Ты моя, — прохрипел он, и его голос был низким, хриплым. — Ты только моя. Люблю...

И, словно эти слова истощили последние силы, он начал медленно заваливаться на бок. Его голова тяжело упала ко мне на колени, а тело обмякло. Он потерял сознание или просто провалился в пьяный сон.

В этот момент из кухни вышла Ирина Витальевна с огромной тарелкой дымящейся картошки с котлетой. Увидев картину — её сын спит на коленях у соседки, — она замерла, но ничего не сказала, лишь аккуратно поставила тарелку на журнальный столик.

Я сидела, парализованная, чувствуя на ноге жар его лба сквозь джинсовую ткань. Мои глаза встретились с глазами Полины. Она сидела, открыв рот от изумления, а по её щекам уже катились тихие, горькие слёзы. Она даже не пыталась их скрыть.

— Милая, ты что плачешь? — с искренним беспокойством спросила Ирина Витальевна, садясь рядом с ней.

Полина лишь мотала головой в разные стороны, не в силах вымолвить ни слова. Я, наконец, пришла в себя.

— Нет! Нет, Полин! — зашептала я отчаянно. — Он просто пьян в стельку. Он сам не понимает, что говорит!

— Почему тогда он это сказал тебе?! — выдохнула она, и в её шёпоте слышалась невыносимая боль. — Не мне, а тебе?

— Он это вообще непонятно кому говорил! — пыталась я оправдаться, чувствуя, как ложь душит меня. — Может, ему просто рядом мой свитер понравился, он его с кем-то спутал… Вань, да? — я тронула его за плечо, но он лишь глубже уткнулся в мои колени.

Ирина Витальевна смотрела на нас обеих с растущим недоумением.

— Девочки, вы о чём? — спросила она мягко. — Что-то случилось?

Мы с Полиной мгновенно замолчали, как по команде. Было ясно, что объяснять ничего нельзя. Мы продолжили пить чай, но атмосфера за столом стала тягостной, натянутой. Я старалась говорить о чём-то постороннем. Полина сидела, потупив взгляд, изредка украдкой вытирая ладонью предательские слёзы и бросая на меня короткие, колючие взгляды из-под опущенных ресниц. А Ваня всё это время мирно похрапывал у меня на коленях, его тяжёлая голова стала казаться невыносимой ношей.

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку и перевести разговор, я рассказала Ирине Витальевне новость, которую узнала утром.

— Мама звонила. Тётя Оля очень плохо себя чувствует. Они с Дашей переедут к нам пожить, пока она не поправится.

Ирина Витальевна, всегда отзывчивая, тут же прониклась.

— Бедняжка Оля… Конечно, нужно помочь. Если что-то понадобится — лекарства, продукты, просто посидеть с ней — обращайся, Любочка. Я помогу, чем смогу.

Закончив чаепитие, мы с Полиной, поблагодарив Ирину Витальевну за гостеприимство, вышли на улицу. Воздух после душной, напряжённой атмосферы кухни показался прохладным и свежим, но между нами висело молчание, густое и неловкое.

— У меня дома йогурты закончились, — сказала я наконец, просто чтобы что-то сказать. — Может, сходим в центр, купим? Прогуляемся.

Полина молча кивнула, не глядя на меня. Мы пошли по дороге, и каждый шаг отдавался в моём сердце тяжёлым эхом. Пьяное признание Вани, слёзы Полины, предстоящее вторжение Даши — всё это смешалось в один тугой, болезненный узел. И я понимала, что развязать его, не поранившись, уже невозможно. Оставалось лишь идти вперёд, в наступающий вечер, не зная, какие ещё сюрпризы и потрясения он принесёт.

Глава 19: Пленение и спасение

Мы были уже почти в центре, подходя к магазину, когда сзади резко притормозила грязный внедорожник. Из неё, не спрашивая и не объясняя, выскочили трое парней из компании Кирилла. Прежде чем мы успели вскрикнуть или вырваться, нас силой, грубо затолкали внутрь. Двери захлопнулись, машина рванула с места, оставив позади шумный центр. Я металась, пытаясь открыть заблокированные двери, Полина кричала, но наши голоса тонули в грохоте мотора и хриплой музыке из колонок. Нас везли недолго, но в неизвестном направлении, пока за окном не замелькали знакомые, но жуткие в темноте очертания — мы оказались у дальнего болота, того самого, что был на отшибе, где тина и сырость пахли смертью и забвением.

Машина остановилась. Дверь распахнулась, и нас вытолкнули наружу, на влажную, пружинящую почву. Перед нами, освещённые фарами, стояли Кирилл и ещё несколько его приятелей. Лицо Кирилла было искажено не столько злобой, сколько холодной, хищной решимостью.

— Как нам повезло, ребят, что они так быстро из своих камышей по вылазили! — крикнул он, и его голос прозвучал неестественно громко в болотной тишине.

— Зачем нас сюда привезли? — попыталась я говорить твёрдо, но голос дрожал.

— Звони этому уроду! — приказал Кирилл, шагнув вперёд и выхватив у меня из рук телефон. — Пусть приходит сюда! Он должен ответить за смерть нашего друга.

— Пять человек на одного — как-то неравен бой, — пробормотала Полина, съёжившись.

— Молчать! — рявкнул на неё один из парней.

Кирилл, не слушая, набрал номер Вани. Я попыталась протестовать:

— Не звони ему! Он не придёт, он… он не трезв.

— Вот и отличненько, — злорадно усмехнулся Кирилл. — Отделается лёгкой смертью.

Ваня взял трубку почти сразу.

— Привет, дружок, — начал Кирилл с притворной весёлостью. — Приходи за своими девочками. На дальнее болото. Не придёшь в течение часа — нас тут много. Твои девочки не выдержат такого… потока входящих.

В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем прозвучал всего один, чёткий и холодный ответ:

— Приду.

И связь прервалась.

— Не придёт, — тут же заявил Кирилл своим, пытаясь убедить и себя, и их. — Я уверен, зассыт и не придёт.

Он повернулся к нам, и его взгляд скользнул по моему лицу, потом по фигуре Полины. Он медленно облизал нижнюю губу.

— Поиграем потом тогда, — прошипел он, и от этих слов по спине побежали ледяные мурашки.

Полина начала нервно переминаться с ноги на ногу, её дыхание участилось.

— Люба, а о чём он говорит? — прошептала она, цепляясь за мою руку.

— Играть будем, — коротко бросил один из парней, и его ухмылка была красноречивее любых слов.

Прошло больше часа. Сумерки окончательно сменились ночью, болотный мрак сгущался, наполняясь звуками ночных птиц и кваканьем лягушек. Кирилл, явно нервничая, ходил туда-сюда.

— Он не пришёл. Ждать нет смысла, — заявил он наконец, и в его голосе прозвучала злорадная уверенность. — Уже темнеет. Можно начинать играть.

Он первым делом шагнул ко мне. Я попыталась отскочить, но один из его друзей схватил меня сзади. Кирилл силой выволок меня из кольца людей и потащил в сторону, к чахлым деревьям на краю топи.

Я начала кричать, вырываться, и одновременно умолять:

— Кирилл, пожалуйста, пожалуйста, не делай этого! Плохая игра! Потом будешь жалеть!! — Слёзы сами лились из глаз, смешиваясь с грязью на лице.

Он прижал меня спиной к шершавому стволу сосны, одной рукой заломив мне руки за спину.

— Ты просто расслабься, и тебе понравится, — прохрипел он, и его лицо, искажённое похотью и жаждой мести, было страшным.

Он начал грубо целовать меня, его губы были жёсткими, холодными. Я отворачивалась, пыталась укусить, но он лишь сильнее прижимал меня к дереву.

— Ты сегодня станешь моей, — слова Кирилла смешивались с тяжёлым дыханием у моего уха.

Издалека доносились дикие крики Полины и грубый смех парней — они, видимо, тоже не теряли времени. Я понимала, что поодиночке мы бессильны против этой толпы. Когда его поцелуи и руки спустились ниже, попытались залезть под кофту, я с отчаянием повернула голову в сторону чёрной, непроглядной чащи леса. «Густая тьма была другом этих лесов», — пронеслось в голове странной, отрешённой мыслью. Я просто закрыла глаза, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя.

И через минуту, словно по волшебству, грубые прикосновения исчезли. Я услышала глухой удар и тяжёлый стон. Распахнула глаза.

Передо мной, дыша ровно и спокойно, стоял Ваня. Но не тот Ваня, что пил чай на кухне. Его глаза были двумя бездонными колодцами ночи, чёрными, без единой искорки. В них не было ни гнева, ни ярости — лишь пустота, холоднее космоса. А у его ног, скорчившись, без сознания лежал Кирилл.

— Ещё что хочешь, урод, — произнёс Ваня, и его голос звучал отстранённо, будто доносился из глубокой пещеры.

Затем он двинулся. То, что произошло дальше, было не дракой, а избиением. Быстрые, точные, сокрушительные движения. Он не дрался — он убирал препятствия. За пять минут вся «группа поддержки» Кирилла лежала на земле. Кто-то стонал, кто-то не двигался. В темноте блестели тёмные пятна — кровь.

Я, забыв обо всём, рванула к Полине. Она сидела на земле, дрожа, пытаясь прикрыть порванную блузку.

— Полина! Они не… не успели? — выдохнула я, боясь услышать ответ.

— Нет… нет, не успели, — всхлипнула она, и в её голосе прозвучало дикое облегчение.

Иван подошёл к нам. Он даже не запыхался. Его чёрные глаза медленно, будто с трудом, вернулись к обычному, голубому цвету.

— Извините. Опоздал. Вы в порядке? — спросил он уже обычным, Ваниным голосом, но в нём ещё чувствовался отзвук той леденящей пустоты.

Я не выдержала. Слёзы хлынули снова, но теперь от невероятного облегчения. Я бросилась к нему, обвила руками его шею и прижалась, чувствуя под щекой твёрдую ткань его куртки.

— Спасибо, Вань, что пришёл… — шептала я ему на ухо, и слова шли прямо из самого сердца, смешиваясь со слезами.

Полина, увидев мою реакцию, через силу улыбнулась и тоже робко обняла его за талию, прислонившись с другой стороны.

— Пойдёмте отсюда, — тихо сказала Полина, озираясь на лежащих вокруг тел.

Мы вошли в чёрную пасть леса. Под ногами не было видно ничего, лишь мокрая трава и хворост хрустели под ногами. Но странное дело — я не так сильно боялась этой лесной тьмы и даже Ваниной, инопланетной пустоты, как той «тьмы», что таилась в других людях, в их поступках, которую с первого взгляда и не разглядишь. Ваня шёл впереди, уверенно находя тропинку, и держал нас за руки — мою и Полинину. Его ладони были большими, тёплыми и сейчас — удивительно твёрдыми и надёжными. И даже в темноте было видно, как от счастья и облегчения сияло лицо Полины. Она смотрела на Ванин профиль как на спасителя, как на героя.

Мы вышли на небольшую полянку, где деревья расступались, открывая клочок неба.

— Посмотрите, какие звёзды, — тихо сказал Ваня, останавливаясь.

Мы задрали головы. После болотного ужаса и страха это зрелище было потрясающим — бесчисленные искры, рассыпанные по чёрному бархату, холодные, чистые, бесконечно далёкие. Ваня отпустил наши руки, снял с себя куртку и расстелил её на влажной траве. Лёг сам, глядя вверх, и Полина тут же, без раздумий, прижалась к нему сбоку, устроив голову у него на плече.

— А ты что? Так и будешь стоять? — спросил он, подняв голову ко мне. — Ложись, как Полина лежит. Будет удобно смотреть на звёзды.

Я легла с другой стороны. Приподнялась, чтобы посмотреть на Полину, но ей были не нужны звёзды. Она смотрела на Ивана, и в её взгляде читалось обожание. Он сегодня был её рыцарем. Он лежал, приобняв нас обеих, и его глаза были закрыты.

— Вань, ты спишь? — тихо спросила я.

— Не трогай его, пусть спит, — тут же прошептала Полина.

— Я не сплю, — ответил он, не открывая глаз. — Я наслаждаюсь природой.

Мы долго лежали так в тишине, лишь изредка перебрасываясь словами. Звёзды казались лекарством для измученной души.

— Завтра приедет любовь всей моей жизни, — вдруг, сама не зная зачем, с горьковатой усмешкой сказала я, думая о Даше.

Иван мгновенно повернул голову ко мне.

— Кто?!

— Сестра её двоюродная, которая нашу Любу терпеть не может, — с усмешкой пояснила Полина.

— Да? А она красивая? — с неподдельным, почти детским любопытством спросил Ваня.

— Ты офигел! У тебя есть мы, и точка! — возмущённо ткнула его пальцем в бок Полина.

— Ладно, ладно, — сдался он, и потом тихо, так, что Полина вряд ли услышала, прошептал: — Ключ-то только один…

— Что? — не расслышала Полина.

— Ничего…

Позже, когда холод начал пробираться под одежду, я предложила:

— Может, двинемся в сторону дома? Интересно, они живы… — я имела в виду парней на болоте.

— Ты хочешь вернуться и проверить? — грубо спросил Иван и резко поднялся.

— Нет, я не это имела в виду!

— А то вернись и продли своё блаженство, — язвительно бросил он, но в голосе уже слышалась усталость.

— Дурак! — хором сказали мы с Полиной и рассмеялись, выпуская остатки напряжения.

Всю дорогу до домов Ваня снова держал нас за руки. Полина шла счастливая, будто ей подарили целое состояние. А я шла и чувствовала тяжёлый камень в груди — потому что понимала: это не конец. Это лишь передышка.

У дома Полины мы остановились. Ваня отпустил её руку.

— Пока, наш герой, — сказала она ему, сияя, как драгоценный камень под лучом фонаря.

Он кивнул, и мы пошли дальше, к моему дому.

На пороге он остановился.

— Можно я у тебя переночую? — спросил он уже совсем обычным, даже усталым голосом.

— Нет, Вань. А вдруг завтра родители рано приедут, а ты тут? Что они подумают?

— Я обещаю, я тебя не трону, — сказал он серьёзно, глядя прямо в глаза. — Просто буду рядом. И всё.

Я сдалась. Слишком много страха было сегодня, и его присутствие казалось единственной гарантией безопасности. Я открыла дверь и кивком разрешила войти.

— Будешь спать у брата в комнате.

— Хо-ро-шо, — протянул он, и в его улыбке мелькнула тень того, другого, хитрого Вани.

Я закрыла все двери на замок, и свою комнату в том числе, приняла душ и надела свою старую, уютную пижаму с мишками. Выключила свет, улеглась и почти мгновенно провалилась в глубокий, беспамятный сон.

Утром я открыла глаза и замерла. Рядом, вплотную ко мне, на половине моей подушки, спал Ваня. Он лежал по пояс голый, накрытый по пояс одеялом, которое я сняла накануне с кровати брата. Утренний свет, пробивавшийся сквозь шторы, мягко освещал его черты — высокие скулы, тёмные ресницы, слегка приоткрытые губы. Он выглядел мирно, почти беззащитно. И в эту секунду, вопреки всему — страху, его тёмным глазам, всему ужасу, что с ним был связан, — у меня возникло дикое, непреодолимое желание. Желание поцеловать его. Просто так. Потому что сейчас он был просто Ваня.

Очень медленно, боясь разбудить, я подвинулась к нему ближе, вытянула губы и закрыла глаза. И почувствовала, как мои губы коснулись его — тёплых, мягких. Я чуть двинула ими, ощущая непередаваемую близость. М-м-м…