Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого

– Теперь ты мой? – тихо спросила Софья, прижавшись к его груди.

– Твой, моя дикая кошка! – ответил Михаил и снова почувствовал нарастающее желание…

– Перестань, довольно, – прошептала Софья, но тело её вопреки словам ответило согласием и внутренним необузданным желанием.

– Сладкая, нежная, моя… – говорил он ей, совершенно потеряв связь с реальностью, не желая думать о последствиях и не сдерживая свои животные инстинкты.

– О, как я ждала этого! Как я звала тебя каждую ночь! Ты и только ты мне нужен! Никого больше не хочу, только тебя, тебя люблю! – Софья, удовлетворив свою неистовую страсть, исполненная желанием, была прекрасна.

Необыкновенно яркий лунный свет скользил по её разрумянившемуся от возбуждения лицу. Её большие серо-голубые глаза казались в этот миг совершенно тёмными, русые локоны, рассыпавшиеся по голым плечам, бесцеремонно касались её упругой девичьей груди…

– Я знаю, чего ты хочешь, ненасытная пантера, – Михаил приподнял её за бедра и, оставшись лежать на спине, прижал к своей груди, затем, чуть оттолкнув назад, ощутил её горячее и жаждущее страсти естество…

Тайные встречи влюбленных продолжались ежедневно. За это время Софья Андреевна явно похорошела, разрумянилась и, словно, приосанилась… Всё также продолжая сохранять некую отчужденность на людях к Михаилу, она с нетерпением ждала вечера и ночи. Платье и всё свое исподнее, в котором она была с ним в первую ночь, девушка тайно сожгла в бане, построенной когда-то для господ охотников. В последние годы ею пользовались лишь семья доктора да они – гувернантки и учителя.

Михаил же, хотя и отчетливо понимал возможную ответственность за случившееся, с трудом мог сдерживать свои желания при виде Софьи. Наваждение ли это было или что-то другое, он объяснить не мог. Одно он понимал явственно, что жаждал встречи с ней, горел, изнемогал, готов был на всё, лишь бы вновь и вновь быть с ней. «Каково, однако! Вот так случай! От такой женщины оторваться – сил нет, а не то что – забыть её!» – рассуждал он, гуляя по утрам по барскому саду.

«Софья! Душа моя! Страсть моя неутолимая!» – говорил он сам себе, взволнованно понимая, что мысли теперь только о ней, а не о том, с чем он прибыл в родные края…

Однако же тяготившую его проблему решать было необходимо. В один из вечеров Михаил пришел было к барыне для личного разговора, но за весь вечер так и не смог сказать ей главного. Что-то останавливало его. И лишь в последний день перед отъездом, словно юнец, исстрадавшийся за бессонную ночь перед экзаменом, он вновь попросил аудиенции. Барыня была как всегда доброжелательна и внимательна. Закончив чаепитие, Михаил сказал:

– Катерина Александровна, поверьте, мне непросто говорить на эту тему, однако я вынужден. Когда-то в далеком детстве старая барыня решила воспитать меня, как барчонка, тем самым вырвав из моей настоящей среды и обучив всем премудростям жизни в вашем обществе. Я всегда чувствовал себя белой вороной, хотя, многие завидовали и по сей день завидуют мне. В сущности, все было бы прекрасно, если бы у меня было достаточно средств для подобного существования. Того, что я получаю за мои лекции и преподавательскую деятельность, мне, к сожалению, не хватает на достойную жизнь в обществе. Я понимаю, что сам всему причина! Коли бы не моя страсть к книгам «и к женщинам» – прозвучало насмешливо в его голове, – на которую я трачу большие суммы, потому вынужден снимать квартиру дешевле того, что подразумевалось. Однако без этого я не могу ни жить, ни работать. Я проживаю более четырех лет в крайне стесненных условиях в одном из самых дешевых доходных домов Петербурга, в районе Лиговки. Там, что ни день, то убийства и грабежи. Я не имею достаточных средств не от того, что я не стараюсь работать лучше и зарабатывать больше, а от того, что у меня нет ни достойного базиса для безопасного существования, ни надстройки, говоря философским языком. В общем, несмотря на наполненность знаниями, навыками и приобретенным опытом общения среди людей, принадлежащих к вашему классу, я, признаться, чувствую себя каким-то ряженым актёришкой.

– Как ты, Миша, сложно все объясняешь. Я стараюсь уловить, что так волнует тебя, и не могу. Говори прямо, что тебе нужно? – положив свою маленькую ручку поверх его крупной правой руки, сжатой в кулак, она внимательно посмотрела ему прямо в глаза. – Не волнуйся, пока человек жив, он может решить любые вопросы, которые его мучают.

– Хорошо! Тогда прямо! Я совершил преступление, и мне нужны деньги, большая сумма денег…

– Ты убил человека? – взволнованно спросила барыня.

– Нет, не убил, но покалечил. Он требует тысячу серебром взамен расписки об отсутствии претензий, – наконец, сказав все, что мучило его в последние дни, он замолчал и обхватил голову руками. – Я в полном отчаянии, Катерина Александровна! У моих родных таких денег нет, и боюсь, никогда не будет!

– Ну, раз так, то и следовало мне сказать сразу. Не волнуйся, нужно все выяснить: что это за человек, и почему он требует такую сумму? Я готова выписать тебе чек, но предлагаю обратиться за консультацией к адвокату нашей семьи. Ты не должен забывать, что ты – Бобровский!

– Если я Бобровский, то нельзя ли мне и обеспечение получить, как было обещано покойной барыней и Петром Васильевичем? – неожиданно спросил Михаил.

– Вот как? Что же, это тоже решаемо, – встав с кресла, спокойно ответила Катерина Александровна. – Почему же, Миша, ты мне ни разу не сказал об этом? – поинтересовалась княгиня.

– Что же было говорить? «Сытый голодного не разумеет», как говорится. У вас сыновья, и они не знают нужды ни в чем. А что я? Кто я? Мой отец – подкидыш неизвестного рода и племени. Мать – безграмотная крестьянка. Старая барыня сделала из меня свою игрушку, но игрушка эта вдруг ожила и поняла всё происходящее. И это происходящее показало свою изнанку! Я всего лишь кукла в ваших руках, удачно проведенный эксперимент от скуки, забавы ради! Но что же дальше? Вы и представить себе не можете, что я испытал в полицейском участке, когда отвечал на вопросы следователя, кто я таков и из каких таких Бобровских происхожу?! Это было унизительно! Я и сейчас изрядно взволнован, но не желаю просить у вас прощения, мадам, за то, что изволил напомнить вам, столько лет в этом доме вы все игрались со мной, как с ручной обезьянкой!

– Михаил, да что с тобой такое? Какой бес в тебя вселился? – удивлённо и растерянно спросила Катерина Александровна.

– Бес ненависти к себе самому, человеку в маске, «из грязи – в князи!»! А, может, бес бесчестья сына подкидыша? Вам решать! – воскликнул Михаил.

– Я полагаю, ты не в себе! Ступай домой, прими успокоительное и отдохни! Завтра же я распоряжусь насчет необходимой суммы для тебя! Не думай так дурно о покойных! Старая барыня искренне любила и твоего отца, и всех вас, его детей. Но особенно тебя… Не знаю, что нашло на тебя? Но я думаю, это всё неслучайно. Значит, тому быть. Пришло время. Доброй ночи, Миша! Я не сержусь на твои слова!

Катерина Александровна позвонила в колокольчик. Вместо Маняши пришла молодая служанка в белом чепчике и фартуке.

– Проводите Михаила Павловича! – барыня, как ни в чем не бывало, подала свою руку Михаилу на прощание и подошла к окну.

На улице было безветренно и душно, с востока небо заволокло грозовыми тучами… «Вот как бывает, это тоже, своего рода, – жизненный урок! Хорошо, что мне одной пришлось видеть и слышать все это! Бог мой, как слаб человек! В самый неожиданный, а то и неподходящий момент проявляется его истинная суть, умело скрываемая многие годы! Неужто нельзя было построить разговор иначе? Зачем недоверчиво и дурно говорить о давно почивших людях, принявших в твоей жизни непосредственное участие и оказавших помощь, проявивших искреннюю заинтересованность в твоем развитии?! Неужто и впрямь не следовало делать такого? Нельзя было помогать человеку выйти из сложившегося образа жизни и обрести новые навыки и привычки? Неужели все, чему был обучен этот человек, все становится ненужным и никчёмным в одночасье? А дремавшие качества характера выскакивают наружу, как чёрт из табакерки? Безусловно, человеку такому более нельзя полностью доверять! Он непредсказуем и, пожалуй, опасен!»

Раздумья княгини были глубоки и одновременно тяжелы для её доброй души. Совсем немного времени прошло с печальных и трагических событий Кровавого воскресенья в Петербурге, девятого января тысяча девятьсот пятого года, когда правительственные войска из-за умело организованных провокаций расстреляли мирное шествие рабочих и их семей к царю под предводительством священника петербургской пересыльной тюрьмы Георгия Гапона. Вскоре грянула первая русская революция1, а Николай II с подачи ее подстрекателей получил в народе обидное прозвище «Кровавый»…

Катерина Александровна вспоминала, как они с графом Гурьевым, чтобы упредить какие-либо возмущения бобровских крестьян, добровольно раздали им дополнительные участки земли и иное имущество. «Вроде, как я тогда думала, никого не обделили. Ан нет! Нашёлся-таки «обиженный» … Да кто? Миша! Чего не ожидали члены его семьи, а, тем более, я! Надо уезжать из России, увозить Пелагею и Джессику с маленьким Петрушей в Европу, во Францию. Чем быстрее, тем лучше. То ли ещё нас может здесь ожидать! Столько всего уже произошло и вовсе не хорошего. Необходимо как-то разумно распорядиться имуществом… Если уж Михаил, выступая в роли просителя, посмел на меня повысить голос, то что будет дальше?» – княгиня почувствовала неминуемую опасность.

Вырастив двух благородных и мужественных сыновей, она прекрасно понимала, что несет ответственность за приёмную дочь и всех дорогих ей людей, которым требовались её защита и поддержка.

***

…Несколько недель в родных местах пролетели незаметно и неожиданно бурно. В назначенное время Павел Лукич распорядился заложить экипаж до железнодорожной станции города Орла. Михаил уехал, не попрощавшись ни с Софьей, ни с барыней. Выписанный Катериной Александровной банковский чек, который принесла рано утром Маняша, приятно удивил Михаила. Ровным почерком, черными чернилами была указана сумма – «Пять тысяч рублей (сер.) на предъявителя».

Михаил ухмыльнулся, свернув аккуратно зеленый листок, положил его в свое кожаное портмоне и, как бы погрозив им в знак победы над кем-то невидимым, засунул во внутренний карман сюртука.

«Вот как я вас! То ли еще будет, сударыня-барыня!» – подумал он и бодро вышел из дома отца. Паллукич угрюмо кивнул ему в знак приветствия и передал вожжи молодому парню.

– Смотри, не гони! Не надрывай коней! – сказал он извозчику и, не попрощавшись с Михаилом, зашел в сарай.

Тяжело было на душе у старого управляющего. Не о таком мечтал он, наблюдая и радуясь успехам в учебе младшенького своего сынка! Что произошло с ним? Друзья ли, какие, повлияли на его Миню, а то, может, лекарства, какие, так подействовали во время тяжелой болезни, что его рассудок в одночасье повредился? А, может, науки мудрёные увели добрую душу сына его от веры православной, от исполнения заповедей Господних? Как он посмел «наплевать в колодец и укусить руку, кормящую его»? Маняша, рассказавшая Павлу Лукичу ранним утром о том, что она слышала в доме барыни, как Михаил был дерзок и напорист, дрожала, как осиновый лист, от волнения и страха.

– Вот, что город с людьми-то делает! Сущий дьявол будто, а не наш Мишаня был вчерась! Я, было, испугалась поначалу-то, а слышу, барыня спокойно с ним говорит, по-доброму… Вот, ушел он, а Катерина Александровна так и не заснула! Я пришла утром к ней, а она так и сидит в кресле. Даже платья не снимала! Подала мне листок и попросила Михаилу в руки передать с благословением. Вот, батюшка, до чего дожили! Позор-то какой! Уж кто бы другой был на его-то месте, так по гроб жизни благодарил бы за такую помощь и заботу! Из простых, да в учёные вышел! Я сама теперь не знаю, как мне барыне и в глаза смотреть! Вдруг посчитает нас всех такими? А я всю мою жизнь преданнее собаки барской семье прослужила! Что же теперь нам, батюшка? Как теперь нам дальше-то жить? – Маняша вытерла горькие слезы и громко высморкалась в фартук.

– Что было – видали, дочка, а что будет – увидим! По одной дурной курице обо всем курятнике судить негоже! Работай, как работала, служи, как служила. – Тяжело вздохнув, сказал отец и сел отбивать косу. Тяжелее дня, чем этот, еще не было в его долгой и непростой жизни…

***

До прибытия экспресса, следующего через станцию «Орёл» в Санкт-Петербург, оставалось чуть более часа. Михаил решил не маячить на перроне, где он заметил покалеченных солдат, возвратившихся с войны. На выцветших, много раз стираных гимнастёрках блестели боевые ордена и медали за проявленную храбрость в Русско-японской войне.

– Эх, Николашка! Медальки-то раздал, а кто сегодня будет заботиться об этих горемычных и их детишках? – с этими словами к Михаилу вдруг подошёл чисто одетый гражданин и, глядя прямо ему в глаза, почему-то вдруг резко спросил: – А как вы лично, сударь, относитесь к созданию Всероссийского крестьянского союза?

– Я, товарищ, сам родом из крестьян, – ответил ему Михаил Бобровский. Но, поймав недоверчивый взгляд незнакомца, добавил: – Выучился в Санкт-Петербурге, преподаю в университете. Я, знаете ли, за создание Государственной Думы! Пора ограничить власть монархии…

– Это хорошо, товарищ! Революционному движению нужны образованные соратники, – ответил тот и быстрым шагом отправился в сторону рыночной площади, расположенной недалеко от здания вокзала.

Стоя на ступеньках, Михаил Павлович передумал идти в город, а, наоборот, вернулся в здание, решив заглянуть в привокзальный буфет. Задержавшись на мгновение на крыльце, он оглянулся и отметил про себя, что Орёл перестал радовать глаз и слух бурными летними красками и громкой, весёлой суетой, как раньше. Скорбные лица, заплаканные дети, хмурые женщины в траурных черных платьях и платках. «Сколько вдов и сирот нынче по всей России!» – подумал Михаил и уверенно шагнул в распахнутую перед ним огромную дубовую дверь Орловского вокзала, будто закрывшую за ним вход в тот унылый мир, к которому он не желал принадлежать. Плотно позавтракав в буфете, Бобровский купил в дорогу фруктовой воды. Затем подошёл к киоску за газетой, чтобы скоротать время в дороге. Спустя двадцать минут он уверенно и неспешно вошёл в вагон и занял своё место в отдельном купе. Общаться ему ни с кем не хотелось, да и с таким содержимым в портмоне надёжнее было ехать в одиночестве.

Когда поезд тронулся, Михаил Павлович выглянул в окошко, снова увидел калек-солдатиков, стайкой стоявших у забора. Вздрогнув от неожиданности, в одном из них Михаил признал бывшего барского кучера Макара Дунчева в драгунской форме всем известного в Орле 51-го Черниговского полка. Тот стоял вполоборота, опираясь левой рукой на костыль, и что-то говорил, улыбаясь и протягивая служивым кисет с табачком… «Живой, значит, вернулся!» – подумал Михаил Павлович и вскоре увлекся чтением свежей газеты, в которой его внимание привлек следующий текст, выделенный жирным шрифтом:

«Согласно Высочайшему Указу Е.И.В. Всероссийского Государя Николая II «О пособиях в военное время семействам военнослужащих», Российская империя как государство окружила заботой жён, детей, престарелых родителей и родных офицеров и солдат, которые участвовали в Русско-японской войне» …

– Хитёр, Николашка! Ох и хитёр! Ишь, как научился заигрывать с народом! – впервые в жизни Бобровский так назвал царя, повторив вслух слова случайного орловского прохожего, и принялся жадно, но с некоторым внутренним возмущением, как будто монарх лично его «оскорбил» сим Указом, читать газетные строчки:

«Семействам военнослужащих, ушедших в поход, полагаются в военное время особые, нижеуказанные восполнения. Но при этом надо иметь в виду, кого закон подразумевает под словом «семейство». Под словом «семейство» закон подразумевает для женатых военнослужащих – жён и детей; а для холостяков – престарелых отцов, матерей, а также братьев и сестёр, также проживающих вместе с военнослужащим до вступления его в поход.

Семейства военнослужащих, ушедших в поход или оставивших свои семьи по военным обстоятельствам, вследствие назначения их в мобилизованные округа, имеют право на:

а) денежное довольствие;

б) квартирные деньги;

в) деньги на наём прислуги.

Также, с согласия военнослужащего, поданного начальнику соответствующей части, в пользу семейства может быть удержана часть денежного довольствия в размере по личному усмотрению главы семьи. Если семья соглашается проживать с главой по месту командировок, она получает квартирные деньги и прочее довольство по месту новой дислокации. Семья имеет право на единовременное пособие, покрывающее плату на переезд и необходимые расходы» …

Зная волевой и решительный характер своей сестры Маняши, о которой тотчас вспомнил Михаил Павлович, не дочитав статью, он ясно понял, что теперь уже никакая сила не удержит её в Бобровке. «Поедет, а вернее, помчится сестрица к своему доктору в Хабаровск, как пить дать! Тем более, что деньги на проезд достанутся дармовые от государства…» – отложив газету, подумал Михаил Павлович, в меру своего отношения к происходящему и был прав. Двух месяцев не пройдёт после Указа, как Мария Павловна вместе с дочерью Катюшей по Транссибу поедет на Дальний Восток к мужу и отыщет его, тяжело раненного, в военном госпитале, но не из-за дармовых денег, как посчитал её младший братец, а по искреннему зову любви, пользуясь, как нельзя кстати, вышедшим царским дозволением.

Подобному порыву последуют тысячи офицерских и солдатских жен, чтобы спасти, вылечить от ран, обласкать нежным заботливым уходом и наполнить любовью своих настрадавшихся, а порой, изувеченных осколками снарядов супругов-героев. При этом с благодарностью будут молиться за царя-батюшку и здоровье его семьи …

Довольный собой и сытый буфетной стряпнёй, похожий на барского вальяжного кота Одувана, Михаил Бобровский решил вздремнуть под стук колёс и приятное покачивание мягкого вагона. «И чего это им всем не хватает? Какая такая сила, мне неведомая, тянет таких, как братья Бобровские или вот тот же казак Макар Дунчев, на край света воевать? Первым делом надобно заботиться о себе, потому как никому более нет до тебя никакого дела…» – подумал он, взбивая подушку и укладываясь на мягком матрасе.

***

А тем временем, прибывший из Хабаровского военного госпиталя долечиваться после ранения в Орёл старший унтер-офицер 5-го эскадрона 51-го драгунского Черниговского полка 2-ой кавалерийской бригады Макар Иванович Дунчев, поставив отметку о прибытии в полковой канцелярии, зашёл помолиться в военный Покровский храм. О чём в этот момент думал потомственный казак, лихой наездник, смельчак, не раз ходивший в разведку, заказав первым делом обедню за упокой погибших в Маньчжурии товарищей?

«…Мы-то живы, слава Богу! Стало быть, раз я почти что уже дома, надо зайти на конюшню к старому другу кучеру Степану. А вдруг и сам граф Гурьев соберётся в Бобровку да возьмёт меня с собой. Нынче из меня плохой всадник. К тому ж есть что рассказать Катерине Александровне и Марии Павловне», – рассуждал солдат, дотронувшись правой рукой до сердца. В левом нагрудном потайном кармане кителя лежало письмецо жене от доктора Сергея Ивановича Миронова. Тот всё ещё был на лечении после двойного ранения в правое плечо и левую ногу, раздробленную осколками снаряда. Уже не первое письмо для любимой Маняши военврач Миронов надиктовал сестре милосердия, переживая, что сам написать своей любимой пока не в состоянии…

Перед убытием из госпиталя Макар заходил к Сергею Ивановичу посоветоваться со знающим и образованным человеком о своей будущей жизни. Была у этого статного и ловкого казака с детства страсть к лошадям. Потому-то он и подался в кавалерию. Ещё во время срочной службы рядового Дунчева заприметили в его родном Черниговском полку, где ежегодно проводились конные состязания. А первым обратил внимание на этого ладного и весёлого молодца с горящим взором карих глаз и густым казачьим чубом, залихватски выглядывающим из-под лакированной драгунской каски, сам генерал Бобровский. Разузнав всё о красавце, генерал пригласил казака в своё имение с дальним прицелом. Выйдя в отставку, Пётр Васильевич собирался организовать не только прибыльное охотничье хозяйство, но и передовой конезавод для выращивания породистых рысистых лошадей. Для того он загодя обзавёлся нужными связями и документами в Управлении государственного коннозаводства, контролирующего эту отрасль в Российской империи. В поездках в Орёл барин делился своими грандиозными планами с молодым кучером Макаром, пообещав, что вскоре отправит его на учёбу в Харьковскую губернию. И слово своё сдержал. Так Макар оказался на знаменитом в Российской империи Стрелецком конезаводе2, расположенном в Новострельцовке под Харьковом3… И провёл в этих местах без малого четыре года…

Ещё во времена царствования Александра III в этой самой Новострельцовке были построены тридцать зданий или «храмов-дворцов» для лошадей, как называл их Макар, в красках рассказывая деревенским мужикам. При этом мог отпускать свои шуточки, типа: «Мышь, рождённая в этой конюшне, форсила и считала себя лошадью» или «Там, где находится лошадь, нечистой силы не бывает» … Девять конюшен, ветеринарный лазарет и другие хозяйственные постройки, по мнению приезжавших сюда из заграницы коневодов, были «подлинными произведениями русского архитектурного зодчества». Разные по назначению строения, украшенные изящным каменным узором вокруг фигурных окон и по периметру фронтонов, возводились из белого, красного, жёлтого, коричневого кирпича. Толщина стен достигала до полутора метров, при том, что все помещения были оборудованы вентиляцией и отопительной системой.

Свою учёбу и практику Макар начал с конюшни для жеребцов. А завершил в «хоромах» для элитных, чистокровных английских и арабских лошадей стрелецкой породы. К тому же ещё целых полгода провёл в Воронежской губернии, изучая на двух конезаводах знаменитую «жемчужину русского коневодства», рысистую орловскую породу, впервые полученную в Хреновских конюшнях графа Орлова. Так в жизни простого казака Макара Дунчева появилась «голубая мечта».

Что и говорить об этом геройском парне, выросшем при лошадях, если уж сам граф Орлов в своё время увлёкся до азарта разведением ценных пород коней! Путём кропотливой селекционной работы как раз он, фаворит императрицы Екатерины II, вывел новую, известную не только в России породу рысистых лошадок, на веки прославившую его фамилию4.

Освоил в то счастливое время Макар и навыки ветеринара или коновала, как испокон веку называли таких людей на Руси. Так что, приехав после учебной практики в Бобровку и став личным кучером хозяина усадьбы, генерал-лейтенанта Петра Васильевича Бобровского, несмотря на свои молодые годы, Макар обладал нужными знаниями и практическими способностями, чтобы профессионально заниматься разведением породистых лошадей.

Для сельского хозяйства Российской империи нужны были тяжеловозы. Для армии, впрочем, они тоже были нужны. Сколько таких крепких лошадок, тянувших артиллерийские орудия и повозки с ранеными по фронтовым дорогам, повидал Макар в Маньчжурии! Иной раз, глядя, как надрываются, горемычные, не выдерживал, спрыгивал из седла и бежал, чтобы подправить ремни упряжи, до крови стиравшие бока или спины рабочих и санитарных коней. Гусарским, драгунским, уланским полкам нужны быстрые скакуны. А для престижа и развлечения в конном спорте требовались самые быстрые, элитные рысаки… С этими планами после выписки из госпиталя и заходил в палату к раненому Сергею Ивановичу Миронову за советом Макар.

Внимательно слушая рассказ старшего унтер-офицера, военврач Миронов вспоминал, как совсем ещё недавно он и сам строил весьма амбициозные планы относительно собственной карьеры. Вспомнил и свою работу в сельской Бобровской больнице. И тут перед его глазами проплыло в солнечных лучах милое лицо любимой Машеньки… «Как же я скучаю! Немного завидую Макару, что он скоро увидит её и мою малышку-дочь», – благостно подумал Сергей Иванович и закрыл глаза…

– Да вы и не слушаете меня, доктор. Отдыхать вам надо и выздоравливать! Долг превыше всего, скоро, вот, этим госпиталем будете командовать, а меж тем раненых пребывает всё больше с каждым днем. Тут, в Хабаровске, столько наших черниговских драгун ещё осталось… Давайте ваше письмо, непременно передам его Марии Павловне. И на словах добавлю, что видал лично, в хорошем настроении.

– Спасибо, Макар! Держи письмо. Пожалуйста, от моего имени успокой Машу оптимистичным рассказом о моём здоровье, ведь я временно лежачий больной… Передай, что целую их с дочкой и крепко люблю. Но это лирика. А теперь о твоём будущем. В Бобровке теперь навряд ли будет построен конезавод. Мне Мария Павловна писала, что барыня продала охотничьи угодья, псарню и лучших лошадей графу Гурьеву. Остальных коней раздала крестьянам вместе с наделами земли. Всё чаще, будто, думает Екатерина Александровна о переезде во Францию. Сам видишь, какая непростая жизнь теперь в России. Люди с надеждой ждут завершения этой войны и возвращения армейских частей с Дальнего Востока.