- -
- 100%
- +
Глава 1: Город
Автобус выдохнул её на пустынную площадку, именуемую автостанцией города Вереска, будто решил избавиться от лишнего груза. Вероника вытащила свой чемодан, и колёсики глухо заскрежетали по потрескавшемуся асфальту, выписывая первую борозду на пути обратно.
Она стояла и дышала. Воздух пах по-другому. Не выхлопом и бетоном, как в Екатеринбурге, а чем-то холодным, металлическим и сладковато-хвойным. Ветер с Уральских гор. Он продувал насквозь, забираясь под полу пальто, и напоминал: ты дома. Дома, которого не хотела.
Вереск лежал перед ней в осеннем полумраке. Тот же Дворец культуры «Металлург» с гигантской мозаикой, где мускулистые рабочие ковали неведомое будущее. Трещина рассекала одного из них от плеча до талии, как шрам. Та же гостиница «Уралочка» на пять номеров с вывеской, где не горела буква «ч». Такое ощущение, что город замер в 1993 году, глубоко вздохнул и решил больше не двигаться.
Чемодан предательски грохотал, нарушая тишину безлюдных улиц. Её пятиэтажка, панельная, серая, с балконами, похожими на кривые зубы, была на окраине. Микрорайон так и назывался – «Соцгородок». Когда-то здесь селились передовые рабочие. Теперь – те, кому некуда больше ехать.
Подъезд встретил её запахом. Не просто запахом старого дома – плесени, кошачьей мочи и варёной картошки. Это была сложная, многослойная композиция. На верхних нотах – резкий «Доместос» и сигаретный дым. Глубже – грибок, впитавшийся в бетон. И под всем этим, едва уловимый, но неустранимый – сладковатый, пудровый аромат духов. «Красная Москва». Духи её бабушки. Веронике стало не по себе. Бабушка умерла семь лет назад.
Лифт, конечно, не работал. Табличка «Не работает» висела криво, и бумага пожелтела. Она толкнула тяжёлую дверь – та с скрипом поддалась. Внутри было тесно и темно. Ржавое зеркало в торце покрылось чёрными прожилками. Вероника нажала кнопку пятого этажа по привычке – и тут же убрала палец. Идиотизм. Но прежде чем она успела выйти, створки с лязгом захлопнулись.
Паника, острая и мгновенная, ударила в солнечное сплетение. Она потянула за скобу – не поддавалось. Сердце заколотилось. «Спокойно, просто заело, сейчас…» Она стала нажимать на все кнопки панели. Ничего. Тишина.
И тогда в лифте стало холодно. Температура упала буквально на глазах, её дыхание превратилось в пар. Запах духов усилился, стал удушающим, как в гримёрке у стареющей актрисы. Вероника обернулась к зеркалу, чтобы увидеть своё перекошенное лицо.
В зеркале смотрела на неё другая женщина.
Молодая, лет двадцати пяти. Волнистые волосы, уложенные в тугую косму набок, как носили в конце семидесятых. Выражение лица не испуганное, а скорее… скорбное. Губы шептали что-то беззвучно. Она была одета в светлую блузку с рюшами у горла.
Вероника вскрикнула и отпрянула к стенке, ударившись локтем о поручень. Боль была яркой, реальной. Она зажмурилась. «Это не там. Это стресс. Переутомление. Не спала ночь в дороге». Она сосчитала до десяти, дыша глубоко и неровно.
Когда открыла глаза, в зеркале была только она. Бледная, с широко раскрытыми глазами, в современном пальто. И больше никто. Запах духов выветрился, сменившись запахом ржавчины и её собственного страха. С глухим стуком створки лифта внезапно разъехались. Она стояла на первом этаже.
Выскочив наружу, она оперлась о холодную стену, давая отдышаться сердцу. Из квартиры на первом этаже вышла соседка, Алла Николаевна, с мусорным ведром.
– Вероника? Это ты? Дочка Валентины Сергеевны?
– Да, я, – голос прозвучал хрипло.
– Маму навестить? Надолго?
– Надолго, – автоматически ответила Вероника, глядя на дверь лифта, которая снова была закрыта.
Квартира матери встретила тёплым запахом пирогов и лекарств. Валентина Сергеевна, маленькая и сухая, как осенний лист, обняла её неловко, костлявыми руками.
– Ну, наконец-то. Я уже думала, ты в своём Екатеринбурге княжество нашла, – в её голосе была привычная нота упрёка, но глаза блестели.
– Нашла, мам. Только княжество разорилось, – пошутила Вероника, снимая пальто.
Её комната сохранилась как музейный экспонат. Фикус, который она посадила в десятом классе, теперь упёрся макушкой в потолок. Книжная полка: школьная программа, потрёпанные Донцова и Перумов, сборник Цветаевой с закладками. На стене – выцветший постер «Кино». Всё говорило о девочке, которая отсюда сбежала, как только смогла, и никогда не оглядывалась. До сегодняшнего дня.
За ужином мама рассказывала городские новости. Кто умер, кто женился, какой магазин закрылся. Вереск жил медленной, ясной жизнью, где главными событиями были ремонт водопровода и приезд цирка-шапито.
– А в нашем подъезде что-нибудь… менялось? – осторожно спросила Вероника, ковыряя вилкой картофельное пюре.
– Какие перемены? Всё как было. На втором этаже новые жильцы, молодые, шумят. Лифт, как сломался год назад, так и не чинят. Говорят, деталь какая-то ждут. А что?
Вероника покачала головой. Рассказывать про видение в лифте? Мама сразу начнёт измерять давление и звонить знакомому неврологу. Она и так смотрела на дочь с тревогой, читая на лице следы усталости и поражения.
– Просто спросила. Странно пахнет в подъезде.
– Убийственно пахнет, – фыркнула мать. – Катя с третьего этажа кошек держит. И старуха Арина на первом всё тряпки старые жжёт в печке, говорит, так от ревматизма помогает.
Ночью Вероника не могла уснуть. Шёпот города был непривычным. Не гул магистрали, а редкие шумы, отчего каждый из них казался значительным: лай собаки за стеной, скрип деревьев, отдалённый гудок поезда где-то за рекой. Она ворочалась, и образ женщины из лифта вставал перед глазами. Не страшный, а печальный. И этот взгляд, полный какого-то безмолвного предупреждения.
Она встала, подошла к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, его свет дрожал в луже. И тут она его увидела. Стоящего под фонарём.
Мужчину в длинном плаще. Он не курил, не смотрел в телефон, просто стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на её окна. На её тёмное окно на пятом этаже. Лицо было в тени, но силуэт, поза… что-то в нём было знакомо, но она не могла вспомнить что.
Вероника инстинктивно отшатнулась в глубь комнаты, сердце снова заколотилось. Когда она через несколько секунд рискнула выглянуть, под фонарём никого не было. Только лужа, отражавшая жёлтый свет.
«Паранойя, – сказала она себе твёрдо, ложась обратно в кровать и натягивая одеяло до подбородка. – Классические симптомы. Перемена места, стресс. Нужно отвлечься. Завтра выйти, осмотреться, устроиться на работу».
Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образы своего екатеринбургского офиса, шумного, стерильного, безопасного. Но вместо этого перед внутренним взором снова всплыло лицо незнакомки из зеркала. И вдруг, совершенно отчётливо, она вспомнила, где видела эту блузку с рюшами. В семейном альбоме, на фотографии своей тёти, младшей сестры матери. Тёти Тани, которая, по семейной легенде, уехала в Москву в конце семидесятых и пропала. О ней не говорили.
Вероника открыла глаза и уставилась в потолок, по которому плясали отсветы фонаря. Город за окном спал. Но ей стало казаться, что он не спит. Он помнит. И теперь, когда она вернулась, он начал ей это показывать.
Первая трещина прошла не по асфальту двора. Она прошла по её представлению о реальности. И было ясно – это только начало.
Глава 2: Архив тишины
Утро началось с кофе, который мама пересолила, и взгляда, полного немого вопроса. Валентина Сергеевна не спрашивала о вчерашнем – не её стиль. Она наблюдала. Как дочь отодвигала яичницу, как слишком часто смотрела в окно, как пальцы непроизвольно постукивали по столу.
– В поликлинику записалась? – наконец спросила она, вытирая тарелку.
– Мам, у меня сегодня первый рабочий день. В архив.
– Ага, – мама хмыкнула. – Сидеть в пыли со старыми бумагами. Здоровье точно поправится.
Архив располагался в бывшем здании парткома завода – двухэтажном особнячке из красного кирпича с облупившимися белыми колоннами. Он напоминал забытого на отшибе чиновника, который всё ещё надеется на вызов. Веронике выдали пропуск – карточку с потёртой фотографией неизвестной женщины, на которую наклеили её лицо. Получилось так, будто у неё две пары глаз.
Директор, Людмила Петровна, женщина с причёской «шлем» и взглядом бухгалтера, провела краткий инструктаж.
– Фонд №47. Документы Вереского металлургического завода с 1970 по 1990 год. Неразобранные коробки. Ваша задача – составить опись. Перчатки носите всегда. Мусор в синее ведро, документы с грибком – в красное. Вопросы?
– А что именно там может быть?
– Всё, что не успели сжечь, – без тени улыбки ответила Людмила Петровна. – Приказы, протоколы партсобраний, личные дела, накладные. История в чистом виде. Только не увлекайтесь чтением. Работать надо.
Подвал встретил её холодом и тем самым сладковато-лекарственным запахом, который она уже начинала узнавать. Длинная комната со стеллажами до потолка, освещённая люминесцентными лампами, мерцавшими с тихим жужжанием. В углу – её стол, лампа, коробка с перчатками.
Первая коробка пахла временем. Пахла пылью, старыми чернилами и чем-то ещё – словно засохшими цветами. Она надела перчатки, ощутив неприятную резиновую гладкость, и начала.
Протокол заседания профкома от 12 марта 1978 года. План по выпуску вагонов-цементовозов перевыполнен на 15%. Соцобязательства: построить детскую площадку. Список передовиков: Кузнецов, Петров, Смирнова…
И вдруг знакомое имя: **Колесникова Татьяна Владимировна, чертёжница 2-й категории, награждается почётной грамотой**. Сердце ёкнуло. Татьяна. Таня. Та самая женщина из зеркала? Она порылась дальше, нашла личное дело. Тонкая папка. Фотография 3x4. Молодая, улыбающаяся, с двумя косичками, уложенными вокруг головы. Та же девушка. Тот же скорбный разрез глаз, даже сквозь улыбку.
Дата рождения: 1953. Дата увольнения: 2 ноября 1978. Причина: «По собственному желанию». Следующий документ – справка из милиции от 15 ноября 1978 года. Запрос о подтверждении места работы. На полях чьей-то рукой: «Не явилась, место проживания неизвестно. Родственники заявлений не подавали».
Веронику охватило странное чувство – не страха, а ответственности. Она держала в руках следы жизни, которая оборвалась, и теперь, спустя десятилетия, лишь она одна смотрела на эти строчки. Она положила папку в сторону, решив изучить её позже.
Следующие несколько часов прошли в монотонном разборе. Накладные на подшипники, акты списания краски, характеристики. Мир советского завода вставал перед ней во всей своей бюрократической мощи. И внезапно, между папками с производственными отчётами, она нашла нечто личное.
Конверт. Без марки, без адреса. Запечатанный. На нём было выведено аккуратным почерком: «Для Т.В.К.» Она перевернула. На обратной стороне – едва заметный рисунок шариковой ручкой: ключ. Такой же фигурный, как тот, что она нашла у себя в комнате.
Руки сами потянулись вскрыть конверт. Но её остановил звук – лёгкий кашель за спиной.
Она обернулась. В дверях подвала стоял мужчина. Лет сорока, в очках в тонкой металлической оправе, с бородкой, которую явно пытались сделать интеллектуальной, но она лишь подчёркивала молодость лица. В руках он держал старую картонную папку.
– Извините, – сказал он тихо, как будто боялся разбудить бумаги. – Я не хотел вас пугать. Вы новенькая?
– Первый день, – кивнула Вероника, незаметно прикрывая ладонью конверт.
– Артём, историк. Пишу диссертацию о соцгородах Урала. Работаю здесь уже год. Фактически живу, – он слабо улыбнулся, указывая на стопки книг на соседнем столе.
Он вошёл, поставил папку.
– Людмила Петровна вас предупредила, наверное, что архив – место особенное?
– В каком смысле?
– В прямом. Здесь всё помнит. Бумага впитывает не только чернила. Эмоции, разговоры, намерения. Иногда кажется, что если долго сидеть в тишине, можно услышать шёпот прошлого.
Веронику пробрала дрожь. Его слова попали точно в её вчерашний страх.
– Вы о чём?
– О памяти места. Вереск – город-призрак в прямом смысле. Он был построен на костях – не буквально, конечно, – он поправился, видя её выражение. – На энергии тысяч людей, которые приехали сюда строить завод и новую жизнь. Они вложили сюда всю свою силу, все мечты, всю боль. И это никуда не делось. Оно в стенах, в асфальте, в этих папках.
Он подошёл ближе, взгляд его упал на открытое личное дело Колесниковой.
– А, Таня Колесникова. Местная легенда.
– Вы о ней знаете? – не смогла сдержаться Вероника.
– Немного. Исчезнувшая чертёжница. Местная «дева в озере». О ней любят рассказывать байки. Что сбежала с цыганским табором. Что её убил начальник цеха. Что она просто уехала в Москву и стала знаменитой балериной. Истории нужны загадки.
Он взял папку, полистал.
– Но факты сухи. Уволилась, исчезла. Больше никаких следов. Типичная история для того времени. Тысячи людей тогда терялись – меняли имена, города, жизни.
– Вы не думаете, что с ней что-то случилось?
Артём посмотрел на неё поверх очков.
– Думаю, что если что-то и случилось, то это давно в прошлом. И копнуть – значит поднять грязь, которая никому сейчас не нужна. Город предпочитает спать.
Он положил папку на место.
– Вам совет: не увлекайтесь отдельными судьбами. Поглотитесь. Архив – как болото. Кажется, стоишь на твёрдой земле, а потом понимаешь, что уже по колено в трясине и выбраться нельзя. Работайте с описью. Это безопасно.
Он кивнул и ушёл, оставив после себя лёгкий запах старой бумаги и кофе.
Вероника снова посмотрела на конверт. Рука дрожала. Она взяла канцелярский нож и аккуратно вскрыла край.
Внутри лежала фотография. Цветная, уже выцветшая до оттенков сепии. Молодая пара на фоне решётчатой ограды завода. Девушка – та самая Таня, в той самой светлой блузке с рюшами, улыбается, прижавшись к плечу молодого человека в рабочей спецовке. Мужчина смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, его лицо напряжено. На обороте надпись: «Таня и Сергей. Август 1978. На память».
И вложенная записка на клетчатом листке из школьной тетради. Всего три строчки:
«Т., это правда. Я видел. Он не отпустит нас. Если что-то случится, ищи в цеху №5, у третьего станка. Ключ под левой плитой. Прости.»
Записка была без подписи. Дата – 30 октября 1978 года. За три дня до её увольнения.
В ушах зазвучал шум, как будто подвал наполнился отдалённым гулом работающего завода. Вероника схватилась за стол. Перед глазами поплыли круги. Она глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки.
И в этот момент погас свет.
Не мигнул, не потух – исчез. Абсолютная, густая, вязкая темнота, в которой невозможно различить даже контуры стеллажей. Тишина стала абсолютной – даже гул ламп прекратился.
«Автоматический выключатель, – попыталась мыслить рационально она. – Или Людмила Петровна выключила…»
Но затем в темноте, прямо перед ней, слабо замигал свет. Не электрический. Мерцающий, зеленоватый, как светлячок. Он висел в воздухе на уровне её глаз. И двигался. Выписывал в воздухе дугу. Потом ещё одну. Буква за буквой.
Сначала она не понимала. А потом осознала. Это было слово. Составленное из холодного пламени.
«БЕГИ»
Запах духов «Красная Москва» ударил в нос, резкий, осязаемый, как физическая субстанция. В темноте что-то пошевелилось. Не звук, а именно движение воздуха, будто мимо неё вплотную, почти касаясь плеча, прошёл кто-то невидимый.
Вероника отпрянула, стул с грохотом упал на бетонный пол. Она зажмурилась, прижавшись спиной к холодному стеллажу.
Когда свет вернулся, резко и без предупреждения, она стояла, дрожа, в пустом подвале. Стул лежал на боку. На столе перед ней лежали разложенные документы. Конверт. Фотография. Записка.
И на чистой поверхности стола, прямо на пыли, лежал отпечаток. Чёткий отпечаток женской ладони, меньше её собственной. Как будто кто-то только что опёрся о стол, наклоняясь, чтобы прочитать.
Дверь открылась. На пороге стояла Людмила Петровна с фонариком в руке.
– Что здесь случилось? Почему кричали?
– Я… не кричала, – голос Вероники звучал чужим.
– Свет отключили на всём этаже. Плановые работы. Предупреждали с утра, – она посмотрела на перевёрнутый стул, на бледное лицо Вероники. – Вам плохо?
– Да нет… просто испугалась темноты. никтофобия.
Людмила Петровна изучающе посмотрела на неё.
– Идите домой. На сегодня достаточно. Завтра продолжите.
Вероника не стала спорить. Она собрала вещи, сунула конверт с фотографией и запиской в папку. Рука, кладя её в сумку, наткнулась на что-то твёрдое и холодное в кармане куртки.
Она вытащила это, не глядя. На ладони лежал старый ключ. Тот самый, фигурный. Он был холодным и влажным, будто его только что достали из земли.
Она не помнила, чтобы брала его из ящика стола.
На выходе её догнал Артём.
– Вы уже уходите? – спросил он. Его взгляд упал на сумку, на её сжатое лицо. – Всё в порядке?
– Свет выключили. Испугалась, – она попыталась улыбнуться.
– А, да. Работы. Но знаете, – он понизил голос, – иногда в такие моменты, когда всё затихает, архив просыпается. Он не любит, когда его тревожат.
Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь.
– Будьте осторожны с тем, что находите. Некоторые истории лучше оставить спящими. Они могут утащить за собой.
Он кивнул и ушёл вглубь коридора.
На улице уже смеркалось. Вереск тонул в сизых сумерках. Вероника шла, крепко сжимая сумку с папкой. В кармане ключ отдавал холодком в бедро, словно живой и бдительный.
Она теперь знала имя женщины из зеркала. Знала, что с ней, скорее всего, случилось что-то плохое. Знала, что кто-то пытался её предупредить. И знала про ключ, который надо искать у третьего станка в цеху №5.
Цех №5. Он, как и весь завод, был заброшен. Место, куда даже бомжи не ходили, потому что говорили, что там «нехорошо».
Она остановилась у своего подъезда. Окна горели жёлтыми квадратами. Где-то на втором этаже плакал ребёнок. Жизнь. Обычная, простая.
Она засунула руку в карман, сжала ключ. Металл слегка нагрелся от её ладони.
Город спал. Но теперь она знала – это был сон, полный кошмаров. И один из этих кошмаров, спустя сорок лет, выбрал её, чтобы наконец быть рассказанным.
Она вошла в подъезд. Запах духов уже выветрился. Но в лифте, который она теперь обходила стороной, зеркало тускло отражало пустоту. И в этой пустоте ей снова померещилось движение. Как будто кто-то, стоя за её спиной, смотрел вместе с ней. И ждал.
Глава 3: Невролог и ночные тени
Кабинет невролога пах антисептиком и страхом. Таким особенным, приторным страхом людей, которые ждут вердикта о своих нервах, о самом хрупком, что у них есть. Вероника сидела на стуле, стиснув на коленях сумку с папкой – она не могла оставить её в гардеробе.
Доктор Сидорова, женщина с усталыми, но острыми глазами, просматривала результаты ЭЭГ.
– Никакой органической патологии, Вероника Валерьевна. Энцефалограмма в норме. Скажите, какие именно симптомы вас беспокоят? Помимо бессонницы и тревожности, которые вы указали.
Вероника выбрасывала слова, как щиты.
– Визуальные помехи. Краем глаза, будто кто-то мелькает. Дезориентация в знакомых местах. Иногда – обонятельные галлюцинации. Запахи, которых не может быть.
Она умолчала про зеркало, про слово в темноте, про ключ в кармане.
Доктор отложила бумаги.
– Классическая картина. Тревожно-депрессивное расстройство на фоне стресса. Развод, переезд, смена жизненного уклада. Мозг пытается справиться с нагрузкой и создаёт «шум». Эти видения – ваше собственное подсознание, проецирующее внутренний конфликт. Запахи – мощный триггер памяти. Вы сказали, пахнет духами «Красная Москва». У кого-то из близких такие были?
– У бабушки, – тихо сказала Вероника.
– Вот видите. Мозг через запах вызывает ощущение безопасности того времени. Это попытка вернуться в состояние защищённости.
Это звучало так логично, так научно обоснованно. Вероника почти поверила. Почти.
– А ощущение, что за мной следят? Что в пустой комнате кто-то есть?
– Гипербдительность. Классический симптом. Организм в режиме «угроза». Вам прописанный курс антидепрессантов поможет снять это напряжение. И ещё совет – меньше изоляции. Выходите, общайтесь, найдите хобби. Не копайтесь в прошлом. Живите настоящим.
Она вышла из поликлиники с рецептом и чувством стыдливого облегчения. Всё можно было объяснить. Она не сходила с ума. Она просто сломалась под грузом перемен, и её психика давала сбой. Это лечится. Таблетками, прогулками, трудотерапией.
Она даже зашла в аптеку, купила лекарства. Маленькие, невинные таблетки в голубой упаковке должны были вернуть ей нормальность.
Но когда она села на скамейку у засыпающего фонтана на площади, чтобы положить коробку в сумку, её пальцы наткнулись на конверт. Тот самый. И ключ в кармане куртки внезапно стал ледяным, будто только что из морозильника. Она его вытащила.
Металл был холодным настолько, что жег кожу. На ладони он покрылся инеем. Мельчайшие кристаллики, тающие от тепла её тела.
Это не могло быть галлюцинацией. Это был физический факт. Её рука мокла от тающей воды.
Рационализация треснула, как тонкий лёд. Доктор Сидорова не объяснила бы этого. Никакой стресс не вызывает обморожения предметов в кармане.
Резкий звонок заставил её вздрогнуть. Незнакомый номер.
– Алло?
– Вероника? Это Артём. Из архива. – Его голос звучал неестественно напряжённо.
– Да. Что случилось?
– Вы вчера взяли с собой папку Колесниковой?
Она почувствовала, как сжимается желудок.
– Я… Да. Для описи дома. У меня мало времени в архиве…
– Слушайте внимательно. Верните её завтра утром. Ровно в девять. И сделайте вид, что ничего не изучали. Особенно конверт.
– Почему? Что происходит?
Пауза. На другом конце слышалось прерывистое дыхание.
– Сегодня утром, пока вас не было, приходили люди. Спрашивали про вас. И интересовались, не работали ли вы с фондом 47-го завода. Особенно с личными делами 70-х.
– Какие люди?
– Не знаю. В гражданском, но… с манерами. Людмила Петровна им что-то говорила, они ушли. Но они будут следить. Вероника, вы наткнулись на что-то, что кому-то очень не нужно, чтобы это видели. Верните папку и отойдите. Пожалуйста.
Он положил трубку.
Холод ключа в ладони сменился холодком страха другого рода. Реального. Люди. В гражданском. С манерами. Это уже не было игрой разума. Это была угроза из плоти и крови.
Вероника быстро пошла домой, оглядываясь. Каждый прохожий казался потенциальным наблюдателем. Мужчина, читающий газету на лавочке. Женщина, слишком медленно выгуливающая собаку. Параметр «гипербдительности», поставленный врачом, теперь работал на полную мощность, но она уже не могла отличить – где паранойя, а где реальная опасность.
Дома мама смотрела телевизор.
– Доктор что сказал?
– Нервы. Прописал таблетки, – отмахнулась Вероника, проходя в свою комнату.
– Правильно. А то ты как призрак ходишь. Лучше бы на почту устроилась, чем в этом архиве ковыряться. Место мёртвое.
Вероника закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Комната была наполнена вечерним солнцем, пылинки танцевали в луче. Всё было обыденно и спокойно. Здесь, в этих четырёх стенах, можно было попытаться убедить себя, что всё – игра воображения.
Она высыпала содержимое сумки на кровать. Папка. Конверт. Фотография. Записка. И ключ. Она разложила их перед собой, как карты гадалки.
План был прост и безумен. Вернуть папку завтра, как просил Артём. Сделать вид, что ничего не знает. Заняться своим здоровьем. Начать пить таблетки. Забыть.
Но тогда оставался ключ. И фраза из записки: *«Ищи в цеху №5, у третьего станка. Ключ под левой плитой»*. У неё уже был ключ. Значит, под плитой – другой? Или этот? И что он отпирает?
А ещё было видение. Женщина в зеркале. Скорбная. Предупреждающая. Просящая о чём-то.
Вероника взяла фотографию. Таня и Сергей. Август 1978. Он смотрит в сторону. Она притворяется счастливой, но глаза… глаза такие же, как у отражения в лифте. Полные бездонной печали.
«Если что-то случится…»