Единичное множество, Или… Сборник опубликованных произведений

Часть 1. Одиночество Прометея

Вадим сидел над раскрытой книгой, подперев голову руками. Он уже сбился со счета, сколько тысячелетий «прожил», листая страницы фолиантов, рукописей, разрозненных записок и глиняных табличек. Подходил к концу срок его девятилетнего заточения. Он прошел девять кругов ада человеческих деяний, и вскоре ему предстояло выйти в мир. Перевернув последнюю страницу последней книги, он прочел: «Всему свое время! Ты приоткрыл все завесы! Скажи свое слово!»

Он погладил свою длинную бороду, встал из-за стола и начал ходить взад-вперед между стеллажей с книгами, задвигая стеклянные двери, отделяющие мудрость времен от беспечной современности последнего поколения. Перед тем как выйти отсюда и надеть на себя белые одежды, он решил провести в библиотеке последнюю ночь наедине со своими мыслями.

Это был девятый, самый нижний этаж священной библиотеки. Сюда в течение веков стекались священные книги из всех уголков мира, добываемые всеми недозволенными способами. Его заточили в этом подземелье, когда он, еще совсем юным, вступил в состязание с высшим иерархом могучей церкви и поставил его в тупик своим последним вопросом. Решение Его Святейшества было одобрено высоким собранием святых отцов, прибывших со всех концов света. Старая вера рушилась, фанатиков становилось все меньше, да и обычные люди стали задавать очень много неудобных вопросов.

Они решили, что он должен стать жертвой на алтарь новой веры: только сострадание к жертве может тронуть души, поверившие в силу личной, независимой свободы воли. Ему предстояло найти идею нового учения! Если вера в беззаботную счастливую жизнь после смерти утратила доверие, что может убедить человека прожить свою жизнь праведно и не стяжать то, что уже не лезет ни в карманы, ни в ненасытное нутро? Стяжательство стало пороком пороков, поражающим независимо от возраста, статуса и духовных обязанностей… Ребенок перестал быть святым существом, насилие над которым не подлежит искуплению. Попрана чистота женщины, ее миссия хранительницы родового кода, записанного в ее ДНК, и ее обязанность нести его дальше в соответствии с высшим законом мироздания. Все искупалось «Божьей волей». Ни один мессия не смог обуздать злую волю человека.

Дойдя до конца последнего стеллажа, Вадим остановился: перед ним в глубине коридора мерцало огромное зеркало. «Люблю большие зеркала, – подумал он, – они мистически свободны, они, как времени шкала, рассудку злому чужеродны…» Он смотрел на свое отражение во весь рост и не узнавал себя.

«Кто я? Зачем я здесь? Я потратил девять лет моей жизни только на то, чтобы узнать, как было. Почему Я должен теперь решать, как будет? Я мог бы отказаться от этого… но тогда даже за всю мою жизнь я не смог бы даже приблизиться к истине, ведь эти двери открывают не для всех. Почему они выбрали меня? Я родился там, откуда все когда-то началось, но… я современный человек и я не рвался в Прометеи… Конечно, они знали, что в моем рождении не все обычно, я „собран“ из генов трех родителей. Да, теперь уже поздно: я не смогу продолжать жить, как обычные люди потому, что теперь я – ЗНАЮ! Значит, на это они и рассчитывали!»

Он разглядывал свое отражение. Разговаривал с самим собой. Ему казалось, что та часть его, за зеркалом, отвечает…

– Главное, что отличает человека от животного, – мораль! – сказало зеркало.

– Она утрачена, согласен. Какое решение я могу найти, чтобы человечество прошло эту ступень, освоило урок и смогло двигаться дальше? Почему религии предлагают счастье после смерти, почему они не дают способа жить и чувствовать себя счастливым при жизни? Они используют страх «муки вечной»…

– Религии избавили от этого страха… – ответил ему человек в зеркале.

– Но не стала радостней жизнь, стала радостней смерть… Религия снимает тяжесть отчаяния, а счастья это все равно не прибавляет! Смирение не убивает жажду справедливого возмездия: сердце не отпускает, а только притихает, задавленное словами… Жертвоприношение уже было искуплением, жертвами становились поочередно то люди, то звери. Все способы наказания перепробованы в веках, и даже любовь не закрыла своим покровом ребенка от насильника, от матери-убийцы… Раскаяние оправдывает зло. Горячая молитва возносится за жертву, но не спасает ее. Что должен знать человек, чтобы не причинять боль другому, не стяжать безмерно?

– Любить ближнего, как самого себя… – спорило «зеркало».

– Но полюбить себя – значит простить себе все. «Блаженная печаль самой любви, предчувствие ее неверности…» Раскаяние спасает не жертву… – горестно заключил Вадим и еще раз посмотрел на своего двойника в зеркале. Тот ничего не ответил…

Повернув обратно, он прошел между стеллажами, устроился удобно для медитации, закрыл глаза и задал свой главный вопрос.

…Он увидел себя идущим по лестнице. Впереди него шли люди. «Куда я иду? Почему я не знаю, куда я за ними приду? Не хочу идти по лестнице!» – решил он.

По краям лестницы, с двух сторон, лежали каменные глыбы. Он ступил на них, пошел вверх и наконец увидел, куда вела лестница: в конце ее, высоко вверху, горела звезда. Он отвел взгляд от звезды и почувствовал, что летит среди звезд. Приблизившись к краю своей галактики, присел на краю последней спирали, спустив ноги в бесконечность. Вселенная вращалась, как огромный водоворот, медленно и величественно. Насмотревшись на это циклопическое действо, он повернул голову к бесконечности. Пролетев еще немного, остановился около желтой планеты, и за ее краем ему открылась другая галактика… Это был «Глаз Бога» – совершенный, как Весика Писцис, вобравший в себя все смыслы законов Вселенной и человека, выверенные точными математическими пропорциями. «Что это? Зачем мне это знать? Что я должен понять? Как я мог улететь так далеко? Как мог я это видеть? Мои глаза были закрыты.» – подумал Вадим и очнулся.

Он сидел на полу и пытался анализировать свои видения.

В этом «святилище мысли» на каждом подземном этаже были встроены подобия окон, за которыми бежали дни и ночи так же, как наверху. Равнодушное солнце уже давно зашло за последнюю черту, отделяющую остатки дня от ночи. Оставались последние часы – священная ночь, отделявшая его от начала чего-то нового, еще никому не ведомого…

«Почему у меня такое имя? Я и „ветер“, и „символ победы“, „сеятель смуты“ и „любимый“, и „зовущий“… Скажи мне, кто я, если можешь?» – вопрошал он в пустоту.

Распластавшись на своей лежанке, он заснул и начал погружаться в новое видение.

…Он шел по широкой улице. Все вокруг было красиво и нарядно, как в праздник. По улице шли веселые люди, шалили дети. Они поочередно выходили на середину улицы и пели песни: грустные, веселые, серьезные, меняя настроение толпы, плывущее по волнам мелодий, то растворяясь в ней, то камнем падая вниз и замирая в ожидании Возрождения. К пожилому мужчине на середину улицы вышел человек в оборванной одежде и стал петь, как будто споря с ним.

Потом он упал, и люди начали стенать и рыдать. Затем как будто выключили свет… Вадим оказался на другой улице. Посередине лежал огромный золотой шар. Люди взялись за руки, ходили вокруг него и радовались. Затем, устав от радости, начали обсуждать, что делать с ним. Попробовали его распилить, расколоть, расплавить…

В конце концов решили построить над ним огромный многоэтажный дом и начать распиливать шар сверху. Те, кто оказался на нижних этажах, были вынуждены ждать, и ждать, и ждать, но верили, что они дождутся своей очереди. Все остались довольны тем, что когда-нибудь своё получат, и жили Надеждой.

«Ничего особенного, – думал Вадим, – люди как люди. Что мне от них нужно? Они меня не замечают, я никакой, один в толпе… в своем глубоком одиночестве».

Его размышления прервал голос: «Ты погрузился в одиночество, а думал жизнь прожить, как вешний сон. Исполни тщетное пророчество, сменив одежды на бессмертный трон…» Кто-то протянул ему руку, и он проснулся.

В фальшивом окне занимался рассвет.

«Во сне, – думал Вадим, – происходят необыкновенные события. Мы там живем короткий миг, переживая как реальность… Где это происходит? Может быть, это и есть тот способ, который поможет человеку «пережить» чувства жертвы. Искупление – немедленное, виртуальное исполнение наказания, жертвоприношение себя. И эта неотложенность наказания – последнее испытание человечеству.

Каждый раз, становясь на место жертвы, невозможно умножать зло…»

– Я готов выйти на свет! Но ты мне не ответил на мой главный вопрос! – крикнул он в пустоту и отворил массивную дверь…

Часть 2. Отречение апостола

После девяти лет заточения в подземельях огромной библиотеки Вадим открыл тяжелые двери девятого, самого нижнего этажа «святилища мысли» и вошел в темный коридор. Он почти ничего не видел под ногами. Зловещие блики догорающих факелов на неровных каменных стенах подземелья воскрешали видения из «прожитых» им в библиотеке лет… Коридор поворачивал то вправо, то влево и, наконец, показались два ярких факела, освещавших массивную дверь. Их пламя неистово плескалось, перемешивая желтые и черные тени, и воображение находило в них намеки на желанные или нежеланные образы. Наконец на фоне дверей появилось чье-то неясное очертание… Тихий шепот обволакивал Вадима со всех сторон:

«Ты впустил в себя все страсти: любовь и ревность, жалость и месть, радость и печаль, щедрость и жадность, покорность и гордость, отвагу и трусость. Ты – квинтэссенция. Как эфир, quinta essentia – тончайшая пятая сущность, – везде, но невидима, так и чувства, которые тебя наполняют, – неосязаемы. Они будут управлять тобой, если ты позволишь, или ты будешь управлять ими. Так устроен ты. Это великая загадка, невидимая сила, ты в ней, и она в тебе – дух, которым наделен этот мир, разделенный на миллионы частиц. Ты испытаешь все! Ты поймешь каждого и посмотрим, что останется от того, что ты задумал! Ты не сможешь судить, потому что найдешь в себе тот же порок, и ты не сможешь прощать, потому что и себя простить не сможешь.»

– Не все можно прощать! – крикнул Вадим. – Разве можно простить насильника ребенка или убийцу его души?

– Все – по воле Божьей! Значит, и прощать не надобно… И судить тоже…

– Значит, все хорошо по-твоему? Кто-то должен это изменить!

– Попробуй! Возьми факел и открой дверь…

– Который мой?

– Выбери сам…

– Но у меня две руки и два глаза. В мире живет неверие и сомнение, они будут сопровождать меня с двух сторон. Мне нужны оба факела!

Толкнув ногой дверь, Вадим вышел в просторный зал. Тени от факелов плясали в полумраке и, отрываясь, устремлялись вверх. Стены сверкали изумрудной смальтой. Белые плоские колонны, уходили высоко вверх и были исчерчены разными письменами. «Почему их двенадцать? – подумал он. – Я „пережил“ здесь девять тысячелетий безумных деяний человечества. А что значат еще три?»

Перед ним была широкая лестница, которая упиралась в тринадцатую, пустую колонну…

Он пошел вверх по ступеням, поднимаясь к вершине своего духа… Миновал двенадцатый этаж…

На последней площадке к нему подошли два монаха. Один из них сказал:

– Мы давно тебя ждем! Что ты скажешь теперь?

– Странно, когда я спускался, этажей было только девять…, а когда поднимался – их стало двенадцать…

– Этого не может быть! – сказал монах, который стоял слева. – Там внизу только девять этажей!

– Но я считал лестницы, когда шёл вверх!

– Может, ты задумался и сбился со счета? – спросил второй, который стоял справа.

Вадим рассердился.

– Держите факелы и можете остаться здесь… Я выхожу на свет! Я слишком долго к нему шёл…

Он открыл высокую дверь и вышел. Перед ним была огромная пустая площадь. Солнце подбиралось к горизонту и было готово обогреть рай земной.

– Они скоро соберутся здесь, – сказал первый монах. – Думаешь, они тебе поверят?

– Ты не можешь перевернуть мир! Ты не первый… – сказал второй. – Наверное, все просто повторится сначала… Я ухожу! У меня много дел, скоро праздник!

– Может, им и не нужно то, что ты хочешь сказать, и лучше все оставить, как есть… – засомневался первый. – Я тоже ухожу. Мир живет не только твоими мыслями…

Вадим остался один среди каменной пустыни площади. Вокруг стояли величественные здания, колоннада окружала площадь с двух сторон, между колонн в раздумье стояли статуи тех, кто пытался доискаться истины в веках.

К Вадиму подошел ребенок.

– Здравствуй! Можно, я пойду с тобой? Мне страшно…

– Здравствуй… Но я не знаю, куда я пойду!

– Я не буду тебе мешать. Я люблю разговаривать, но я уйду, как только ты устанешь от меня.

Он взял Вадима за руку. От мягкой маленькой ручки стало радостно на душе, и Вадим спросил:

– Так, куда же мы пойдем?

– Ты сам решай, я здесь первый раз…

К ним подбежала запыхавшаяся женщина, потянула ребенка за руку и шлепнула по щеке.

– Где ты шляешься, паршивец? Если дома есть нечего, это не значит, что надо удирать из дома! Я не могу все время бегать за тобой!

– Не смей бить ребенка! – остановил ее Вадим. – Он ведь не может тебе ответить тем же!

– Ты не можешь быть моей мамой! – крикнул мальчик. – Ты меня не любишь!

– Ну и убирайся! Одним ртом меньше будет…

– А ты еще наплачешься с ним, – плеснула она в лицо Вадиму свою ярость.

– Пошли, – сказал Вадим мальчику, и они быстро скрылись в колоннаде.

День разгорался и тепло волнами плескалось в еще прохладном воздухе.

– Я пойду за город, – сообщил Вадим, – там прохладнее днем. Может, ты вернешься домой?

– Нет! У меня нет дома…

– Да… чем такая мать, лучше никакой… – заключил Вадим и подумал: «А никакой, может быть, все-таки хуже…»

– Не говори так, ты ее не знаешь… Она добрая… – возмутился ребенок.

– Почему же ты убежал от нее?

– Ей так будет легче… Одним ртом меньше…, ты же слышал! А ты веришь в Бога? – спросил он, глядя в голубое небо.

– Я верю в правду!

– А разве правда не у Бога?

– У Бога! Но Бог, он в тебе. Ты всегда сам знаешь правду. А если не знаешь, спроси его, и он тебе сразу пришлет письмо, прямо вот сюда, – засмеялся Вадим и легонько пальцем постучал мальчика по лбу.

Они уже были с другой стороны колоннады, когда из большого дворца вышел знатный вельможа в сопровождении охраны и свиты. Слуги суетились, толкались и пытались обойти суровых охранников, чтобы приблизиться поближе и в нужное время вставить самое похвальное слово.

Вадим с мальчиком отошли к стене дома.

– Это самый главный? – спросил он Вадима.

– Да, главный… Главные приходят и уходят… бессмертна только свита…

Толпа семенила позади охраны. Озабоченные вельможи поправляли путающиеся складки своих белых одежд и пытались обогнать друг друга.

– Почему ты думаешь, что он главный?

– Видишь, его охранники намного выше него! Это самые сильные воины из его гвардии. Такие не имеют права служить другим вельможам…

Патриций поравнялся с Вадимом.

– Кто вы? Почему вы стоите здесь в такое раннее время?

– Мы путешествуем, – ответил мальчик, с любопытством рассматривая изысканное одеяние высокого крепкого мужчины.

– Почему ты такой грязный? Ты что не умываешься с утра?

– Нет. Я живу не у реки. Я сделаю это вечером. Можно я потрогаю твой плащ? Может быть, я тебя больше никогда не встречу…

Охранник подошел, встал рядом и взялся рукой за свой меч.

– Почему он меня боится? – спросил мальчик.

Властитель подданных засмеялся.

– Он не боится! Это его работа охранять меня.

– Но я не могу сделать тебе ничего плохого, я еще маленький.

– Кто же может знать, что у тебя на уме? – улыбнулся ему Главный, но глаза его не улыбались…

Охранник грозно посмотрел на мальчика и рявкнул:

– Ну!

Мальчик наклонился к подолу, потрогал своими тонкими пальчиками ткань. Патрицию понравилось, что он склонился перед ним так низко.

– Это самая лучшая ткань, которая может быть доступна, – сказал он самодовольно.

– А кто ее сделал?

– Ее делают крестьяне и красят в этот прекрасный цвет. Никто, кроме меня, не имеет права шить себе одежды из такой ткани!

– Да-да… – обрадовался мальчик. – Я слышал, есть одно растение, из которого нужно выдавить сок, и потом можно им что-нибудь покрасить. Но если одна капля попадет на руки, то человек умрет. Тебе не жалко их?

– Кого? Тех, кто делает краску? Но кто-то должен это делать, раз она нужна мне… У меня другие дела, я забочусь о целой стране! У нас много врагов, ты ведь о них не думаешь?

– Нет… Я думаю только о еде… и о моей маме…

– Я вижу, что ты бедный… Хочешь, я подарю тебе мой плащ?

– Нет.

– Почему?

– Тогда я стану такой, как ты! Очень гордый. И мои друзья оставят меня…

– Но ты же видишь, сколько у меня друзей, – важно сказал господин и махнул рукой в сторону своей свиты.

– Нет, не такие… Мои друзья не бегают за мной везде, они приходят, когда мне плохо!

– Ну, как хочешь! Каждому – свое…, – начал раздражаться властелин, помолчал немного и добавил:

– Но ты сегодня испортил мне настроение… Я мог бы наказать тебя за это! Даже убить! – И он сделал шаг в сторону мальчика.

– Если ты сделаешь это, то я уже не смогу простить тебя, когда ты захочешь исправить свою ошибку.

– Ты плохо учишь своего мальчишку, – грозно добавил, патриций, глядя на Вадима.

Охранник вынул свой меч, но вершитель судеб остановил его и быстро пошел прочь. Свита ринулась за ним и некоторые из них благоразумно пропустили вперед тех, кто раньше был позади…

– Ты всегда так разговариваешь с людьми? Не страшно было? – спросил Вадим мальчика.

– Нет. Мне страшно только во сне, потому что там я не умею бегать…

– Тебя же могли убить! Я не смог бы тебя защитить…

– Вот и мама иногда говорит, что убьет меня… Жить иногда страшнее, чем умереть… Знаешь, хуже голода ничего нет…, потому что, когда человек очень долго голодный, он может убить другого даже за кусочек хлеба. – Он улыбнулся и посмотрел Вадиму прямо в глаза. – Поэтому я иногда что-нибудь краду и запихиваю в рот, пока убегаю… – он со смехом стал показывать руками, как запихивает в рот украденное. – Один раз меня поймали, но… – он развел руками, – ничего не нашли! Чего ж главного бояться, он же не голодный…

Вадим улыбнулся в ответ, но в душе его потемнело – это был безотчетный холодный страх… квинтэссенция страха – страх-тоска за этого маленького человека… Он обнял его за плечо и сказал:

– Пошли отсюда скорее!

Они свернули на соседнюю улицу, чтобы выйти за большими домами на дорогу к деревне.

Им навстречу шёл разъяренный человек. Он чертыхался и размахивал руками. Подойдя ближе, он крикнул:

– Убирайтесь с дороги, – бездельники!

– Мы не бездельники! – сказал мальчик и сдвинулся к краю дороги.

– Все равно убирайтесь!

– Почему ты на нас кричишь, мы тебе ничего не сделали? И улица широкая…

– Ишь, умник нашёлся!

– Если ты будешь так кричать на людей, то потом сам себя накажешь за это.

Крестьянин поднял выцветшие клочковатые брови, остановился, уперся кулачищами в бока и навис над мальчиком. Взгляд его плавал между гневом и любопытством.

– Какой же дурак сам себя наказывать будет? Спятил ты, что ли?

– Вот увидишь! Захочешь просить прощения, а меня не найдешь. Но я буду – в тебе! Всегда…

– Маленький дурачок, давно тебя не учили уму-разуму! Дождешься когда-нибудь… – сказал крестьянин, повернул к ним свою широченную грязную спину и, сотрясая землю пудовыми ножищами, ушел.

– Почему ты ему ничего не сказал? – спросил мальчик Вадима.

– Потому что ты сам сказал все, что нужно. Как бы мы его победили, если бы он начал драться…? А?

– Да…, – чумазик упер руки в бока и засмеялся, – я не смог бы тебе помочь…

Они двинулись дальше. Вокруг уже вовсю щебетали птицы, где-то вдалеке стучал дятел, на дорогу то и дело выбегала трясогузка.

– Я хочу есть, – сказал Вадим. – Ты тоже, наверное?

– Я могу пойти с тобой.

Они подходили к деревне. У обочины стояла убогая харчевня, дверь была открыта. Внутри было мрачно и пусто, пахло грязными полами. Хозяйка, навалившись всем телом на прилавок, спросила:

– Чего есть будете?

– Почему ты думаешь, что мы будем есть, – спросил мальчик.

– В такое время еще не пьют…, да и вы на вид слишком прозрачные… Деньги-то у вас хоть есть? Или клянчить будете?

– Мне только хлеб и молоко! – важно сказал мальчик.

– Почему так мало? – удивился Вадим.