Отведи всему начало

Галя всплеснула руками:

– Ну вот! Гадюкой обозвал! – и легонько ударила его кулачком в бок.

На несколько секунд Виктора замкнуло – точно так же, как в начале октября, когда на субботнике по очистке школьной территории расшалившийся Валерка Карасик нечаянно толкнул Галину в его сторону.

Потом он с удивлением подумал: «Фигня фигней, а действует!» – и почти расслабился.

Он пытался шутить. Вернее, не в силах преодолеть смущение, утрировал его, якобы юмористически смущение изображая:

– Да что ты, Галя! Гадюки – они, хотя и красивые, но маленькие. Я сравнил бы тебя с анакондой, которая душит жертву, обнимая.

Галя с наигранным испугом отодвинулась от него в угол дивана, черные, с антрацитовым блеском глаза ее с прыгающими в глубине веселыми бесенятами выразительно сощурились.

– Про «обнимая» не по сюжету. С вами все ясненько, Виктор Свидригайлович, – она обличительно погрозила пальчиком. – Потаскун! Кто про что, а вшивый все про баню!

– Неправда ваша, – Виктор «обиженно надул губы». – И не вшивый я вовсе.

– Ага! Значит, насчет потаскуна не против?

– А чё сразу потаскун? Вполне здоровая реакция, между прочим, юношеского организма на присутствие очаровательной девушки, – Виктор, чем дальше, тем больше обалдевал от того, что способен говорить с Галей в привычной ему насмешливой манере, которую давно уже выработал для общения с другими девчонками и которую озверело ненавидел, потому что не мог не презирать девчонок, позволявших разговаривать с ними в подобном тоне.

– Та-а-ак… Еще слово на эту тему, и мы услышим звук пощечин!

Виктор поднял руки:

– Сдаюсь, верю, молчу! – снял с гвоздя гитару, провел по струнам, проверяя настройку, и с чувством пропел:

Я играла в мяч ручнойЗа спортивные награды,И была я центровой,И ударчик был что надо!Я авосечку своюИз руки переложила,Кавалеру моемуМеж букашек засветила![1]

– Надо же, он еще и поет! – удивилась Галя.

– Ага, – скромно сказал Виктор, – пою я классно. А знала бы ты, как я танцую. Ой! Это нечаянно вырвалось, прошу прощения, больше не буду! – он испуганно закрыл обе щеки ладонями.

Галя рассмеялась.

– Ладно, – сказала, убирая поднос в сторону, – хватит пустяками заниматься. Поговорим о деле. Платье я для сценки придумаю, а вот твой наряд нужно обговорить.

– А чё там оговаривать? Сделаю цилиндр из бумаги…

– Цилиндра мало, – она скептически осмотрела его. – Свидригайлов погрузнее тебя будет. Ему ведь около пятидесяти? Оденешь под белую рубашку толстый свитер. Поверх рубашки какой-нибудь жилет, вместо галстука – черный бант из узкой ленты. Морщины я тебе подрисую, бакенбарды и усики тушью подведу. Здорово бы лысину сделать…

– То-то народ, меня с лысиной увидев, обхохочется.

– Слабо шевелюрой пожертвовать?

– Мне за ради искусства шевелюры не жалко! А знаешь, чего она мне стоила?

Галя оживилась.

– Ну-ка, ну-ка! Это не та история со справкой?

– Выходит, я уже знаменит?

– Рассказывай! Я хочу иметь информацию из первоисточника, а то говорят всякое!

– Только держи себя в руках. Есть один нюанс… Это я насчет пощечин.

– Да ладно!

– Короче, дело было так. Нарвался я однажды в коридоре на Великую Екатерину, – Виктор перевел дыхание, собираясь с духом в прямом и переносном смысле, и его вдруг не просто понесло, а так понесло, как никогда прежде: реальный эпизод из биографии зазвучал у него как отрывок из авантюрного романа:

– Горыныч-обэженщик накануне Екатерине наябедничал, что его увещеваниям по поводу приведения юношеских голов в порядок накануне допризывной комиссии я, единственный из класса, не только не внял, а вообще имел наглость вслух над его пламенной речью пострематься. Мол, с головой у меня порядок полный, и на окружающую действительность я, в отличие от некоторых, привыкших строем ходить, реагирую вполне адекватно. Ну а Екатерина Великая из учительской солидарности решила надавить на меня своим мощным авторитетом. Подманила она как-то раз на перемене меня небрежно пальчиком и объявила громким шепотом, чтобы, кто рядом стоял, услышали, типа я прической напоминаю ей евнуха. Понятно, тут даже не в Горыныче дело – вернее, не только в Горыныче. Есть у меня подозрение, что и она на свой манер так надо мной постремалась. Но по-любому плохо мне стало – не передать! Недели две на стену лез. А тут в натуре допризывная комиссия. Собрали нас штук семьдесят гавриков в конференц-зале поликлиники и заставили голыми по кругу от стола к столу между врачами-специалистами бегать. В конференц-зале и голыми – это чтобы побыстрее и без лишней волокиты…

– Представляю! – улыбнулась Галя.

– Вряд ли. Тут надо особо изощренное – или извращенное? – воображение иметь… Короче, когда перед хирургом стоял, меня и осенило: «Доктор, а не могли бы вы мне справку выписать, что с этим у меня все в порядке?» Доктор сперва чуть очки не уронил, но чуть погодя дико развеселился: они же, которые по гениталиям, все юмористы и циники, – и бумагу выписал. С печатью и все как положено: «Настоящая справка выдана Торопову Виктору Владимировичу для предъявления по месту требования в том, что…» Ну, что с этим самым у меня… это самое… все тип-топ, короче.

Галя еще сдерживалась, кусала губы, но сдерживалась из последних сил.

– Я потом полдня в школе по этажам бегал, Екатерину выискивая. Дождался. Подошел, поздоровался и вежливо объяснил, что она насчет евнуха не права и у меня по этой теме официальный документ имеется.

Галя, всхлипнув, закрыла лицо руками.

– Потом биология… После звонка входит классная, пополам от хохота согнувшись. На меня пальцем показывает: выйди вон отсюда, а то я урок вести не смогу. Мол, в учительской цирк: Екатерина капли глотает: «Наглец! Дурак! Шпана невоспитанная!» – а педагоги под столами от смеха ползают и Екатерину увещевают: не вздумайте Торопова дураком обозвать – бесполезно: он вам еще одну справку принесет!

Ему самому было неловко и странно выставляться перед девчонкой этаким курлыкающим павлином, распушившим хвост. Но когда, отсмеявшись, Галя как-то странно посмотрела на него, чувство неловкости пропало.

– Хорошо, береги свои локоны! Лысый Свидригайлов – пожалуй, действительно перебор.

Галя поднялась с дивана, укатила из комнаты столик, вернулась, взяла с полки книжку.

– Нуте-с, молодой человек, приступим. Текст придется сокращать. Лучше, я думаю, начать отсюда… Дуня входит первой. Ее реплика: – «Хоть я и знаю, что вы человек… без чести, но я вас нисколько не боюсь. Идите вперед…» – она перевернула несколько страниц. – Ага, вот твои слова, читай!

Показывая, откуда читать, Галя наклонила голову так, что Виктор легко мог коснуться губами ее волос и шеи. Страшась напугать ее неловким движением, он прочитал:

– «Если бы вы не верили, то могло ли сбыться, чтобы вы рискнули прийти одна ко мне? Зачем же вы пришли? Из одного любопытства?»

Галя подхватила:

– «Не мучьте меня, говорите, говорите…» Здесь не совсем понятно… Ага, нужно добавить: «Вот ваше письмо… Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещались доказать: говорите же! Но знайте заранее, что я вам не верю! Не верю!..»

Вернувшись домой, он снова ни секунды не мог оставаться неподвижным, суетился, бегал по квартире, отчего родные смотрели на него с удивлением, а ехидный братец Сашка выразительно крутил указательным пальцем у виска. Чтобы не шокировать домочадцев, Виктор заперся в ванной, потом ушел в их с братцем общую комнату, выгнав сожителя смотреть сериал по телевизору, и завалился на кровать. Блаженно улыбаясь, долго восстанавливал в памяти подробности случившегося, иногда морщился от стыда, понимая, каким он был жалким, нескладным; воображал, как можно было показаться Гале более умным, ненавязчиво ввернуть комплимент, спровоцировать на более откровенный и нужный ему разговор…

Проснулся Виктор среди ночи, оттого что плакал во сне.

Наяву он не плакал давно. Разучился после позапрошлогоднего случая, когда его в очередной раз (и, как оказалось, в последний) попыталась накрыть компания Гарела.

Драться до тринадцати лет он не умел, и его не били только ленивые. Внешность располагала – до седьмого класса Виктор был упитанным наивным ботаником с мечтательным кротким взором, предпочитавшим любую проблему разрешать словами. Это его и подводило: речевая ущербность оппонентов заставляла их очень скоро переходить на более понятный им язык жестов, а первый удар Виктор обязательно пропускал, ожидая более интеллектуальных доводов. Гарел в этом смысле от прочей гопоты ничем не отличался – разве что повышенным в среде ему подобных гуманоидов авторитетом: из своих семнадцати лет он два года отмотал на зоне для малолеток.

Испытанное тогда чувство жгучего стыда и унижения Виктор никогда не забудет, как бы ни старался забыть. Не забудет, как стоял в закутке между штабелями порожней тары за овощным павильоном – жалкий, всхлипывающий, недоумевающий: «За что?!» Как Гареловские шестерки, хекая от удовольствия, поочередно били его по лицу – не в полную силу, а так, чтобы продлить удовольствие, а сам Гарел согнутой в локте рукой удушающим захватом держал его из-за спины за шею и сквозь зубы комментировал происходящее: «Ах, Витеньке больно! Ах, Витеньке, пухленькому, обидно!» Такое не забывается – особенно ощущение липкой вонючей слюны, когда Гарел, зарвавшись, сделал то, чего ему ни в коем случае делать не стоило: плюнул Виктору в лицо…

Именно поэтому Виктор разучился плакать от боли наяву – вернее, думал, что разучился, пока еще не подозревая, что слезы не всегда бывают от боли и унижения. Но про страх перед кем бы то ни было он забыл окончательно и бесповоротно. Потому что после Гарелова плевка его вышибло в какое-то другое измерение, где замедлилось время, пропали все чувства и где он будто бы со стороны почти спокойно наблюдал, как его двойник, только что давившийся приглушенными всхлипами, вдруг взорвался, схватил обеими руками два овощных ящика и превратил их в щепки синхронным ударом с двух сторон по голове Гарела. Потом схватил еще два ящика. Потом еще…

Потом Гарел, рыдая навзрыд, ползал по земле, а лицо его напоминало раздавленный помидор; один из шестерок стоял на коленях и, прикрывая руками голову, пронзительно верещал: «Витька, не надо!!!» – третьего из Гареловой кодлы вообще в поле зрения не наблюдалось: смылся, как последняя дешевка. А Виктор в полном ступоре стоял в куче деревянных щепок, медленно приходя в себя – не того себя, каким был тринадцать с четырехмесячным хвостиком лет, а в себя другого, нового и почему-то ему самому пугающе неприятного.

С тех пор любой намек на уличную разборку с его участием – а в их захолустном городке, будучи подростком, нельзя прожить, чтобы не вляпаться в уличные разборки меньше двух-трех раз за год, – превращал Виктора в чудовище. Почти один в один с тем, как добропорядочный доктор Джекил из повести Стивенсона оборачивался мистером Хайдом. Единственное, чем Виктор оправдывал себя за последствия, – он безошибочно угадывал, будет именно разборка или мирный пацанский разговор, пусть бы даже и на повышенных тонах. По тому, как холодело у него в низу живота и возникало ощущение слюны на лице – фантомное, но явственно ощутимое. Так запоминается жирный плевок на перилах, когда нечаянно проведешь по нему рукой: десять, двадцать раз вымоешь руки с мылом, а ощущение остается.

И еще с тех пор он старался не откликался ни на «Витю», ни на «Витька», ни даже на «Витечку», и большинству его знакомых пришлось перейти на простое русское имя «Виктор», которое в переводе с латыни, как известно, означает «Победитель».

По ночам же его иногда прихватывало. Ночью не было необходимости быть Виктором, и он становился обыкновенным мальчишкой, ничем не отличавшимся от сверстников, и жалел себя, несчастного, по-детски без оглядки, без опасения показаться слабым, потому что его жизнь катастрофически – то есть всего лишь по касательной – пресеклась с жизнью Гали Калининой.

Его чувство к ней было большим, чем юношеское томление, спровоцированное романтическими фантазиями и тем самым гормональным взрывом, о котором, отшучиваясь, он говорил накануне Светке Беловой. Оно было настолько сильным, настолько неземным, что не могло реализоваться в обыденной жизни, не разрушившись при этом. Но и признать свою любовь одной из тех, что описываются в романах, вроде «Тристана и Изольды», или трагедиях Шекспира, и которая как величайшее счастье дается избранным раз в сто лет, Виктору мешало не слишком высокое самомнение и достаточно развитое чувство юмора. Лишь в герое рассказа Александра Куприна «Гранатовый браслет» он видел подобного себе, поэтому рассказ перечитывал постоянно и помнил почти наизусть.

Сон перебило окончательно. Виктор ворочался, следил за бегущими по стенам и потолку перечерченными крестом квадратами, когда свет от фар проезжающих внизу машин ударял в окна, думал о пережитом накануне, мечтал, вспоминал о первой и очень странной встрече с Галей на торжественной первосентябрьской линейке…

Десятые классы в Третьей школе традиционно сборные, и он сам перевелся сюда, закончив девятый в Четвертой. Не в погоне за качеством знаний, чего уж греха таить, а потому, что Третья находилась в сотне шагов от его дома и в ней учились многие его дворовые друзья-приятели, в том числе и Сашка Карпинский, с которым Виктор не разлей вода подружился, еще когда они были соседями по стандартному дому в Новом поселке.

Поэтому 1-го сентября на общешкольной линейке ему все было интересно: свежеокрашенные стены, высокие окна с темными тяжелыми портьерами в актовом зале, лица знакомых и незнакомых ребят.

Потом его словно ударили палкой по голове. Вроде бы только что спокойно пересчитывал ленивым взглядом лица стоявших напротив «ашников» – и вдруг перед глазами закачалась потолочная люстра.

Только с третьего захода, как сапер, осторожно подбираясь к опасной мине, он определил причину сверзившейся на него беды – черные с антрацитовым блеском глаза, в которых, как отражение в разбившемся зеркале, рассыпалась его прежняя жизнь.

И начались метания на переменах в поисках нечаянных встреч, обморочные столбняки, когда он нечаянно сталкивался с Галей в дверях на входе-выходе из кабинетов. Даже самое простое – узнать ее по имени, удалось Виктору лишь в результате многоходовой игры в вопросы-ответы, которая сделала бы честь изощренному в конспирации «партайгеноссе» Штирлицу, потому что без обиняков спросить: «А кто это у вас такая красивая с черными глазами?» – он никогда бы не решился даже у Кости Илонина.

Тогда же появилась у Виктора странная потребность выплескивать невысказанное и маниакально скрываемое от всех рифмованными строчками на бумагу – именно выплескивать: сразу готовыми строфами, чему он сам изумлялся до обалдения, природы этой неизвестно откуда в нем взявшейся способности не осознавая.

И еще была дикая и глупая на любой посторонний взгляд авантюра, которой он втайне безмерно гордился.

Когда осенью десятиклассники в плане занятий общественно-полезным трудом высаживали деревья на пустыре по улице Союзов ниже «Кировского» универсама, он ночью, вздрагивая, как диверсант-подпольщик, от каждого шороха, пересадил одно из посаженных им днем деревьев рядом с тем, которое посадила она.

Воспоминания о днях минувших плавно перетекли в мысли о Свидригайлове, с которым Виктор вдруг почувствовал ту самую «точку общую», отвергнутую Раскольниковым. И обнаружилась, таким образом, в сотканном фантазией Достоевского персонаже для Виктора мучительная и притягательная загадка, разгадать которую хоть отчасти он был обязан, поскольку их судьбы так причудливо переплелись.

3. «КАЖДЫЙ ЛЮБИТ, КАК УМЕЕТ»

Через два дня они репетировали в школе.

Галя дежурила по классу и назначила Виктору встречу в кабинете истории на четыре часа. Впрочем, полноценной репетиции не получилось. Во-первых, они были не одни, а Луна (прозвище, под которым за круглое лицо Виктор закодировал в мыслях Галину соседку по парте Ленку Волынцеву) подчеркнуто вела себя так, будто присутствовала на любовном свидании. Во-вторых, Галина сразу взяла на себя диктаторские полномочия, нисколько не считаясь с мнением партнера.

– Ты ничего не понимаешь! – возмущалась она. – Покажи сущность Свидригайлова, вот и все, что от тебя требуется. Это так просто, что я поражаюсь твоей тупости!

Услышать про себя, как про тупого – причем не в виде оскорбления, а в качестве якобы простой констатации факта, Виктору было в диковину. Поэтому и отреагировал он на услышанное довольно сдержанно:

– А в чем его сущность, по-твоему?

– Способен на любую мерзость – это раз! Мотивы его поведения по отношению к Дуне абсолютно прозрачны – это два! Ему ни за что не стыдно, – это три! Вот и играй похабника: нахмуренными бровями, сладострастным потиранием рук, интонацией…

Луна, намывая доску, язвительно заметила:

– Не придирайся, Галька! Он правильно все делает. Ты только приглядись, как у него нижняя губа оттопырилась – никакого сладострастного потирания ручонок не надо!

Виктор, для которого в эмоциональном плане намек Луны очень интересно наложился на недавнее высказывание Калининой про тупость некоторых присутствующих, внутренне вскипев, улыбнулся:

– Ой, беда, беда! Неужели заметно? Храни нас, Господь, от умных… – «умных» он выделил особо, – подруг наших возлюбленных, а от прочего мы как-нибудь и сами убережемся!

Галя поморщилась, среагировав на его слова как на очередную пошлость из разряда вполне от него ожидаемых, но Луна вдруг замерла, медленно повернулась…

– Да ну его! – Галя с досадой махнула рукой. – Тормозит на каждой реплике! Знала бы, век бы не связывалась!

Виктор оперся рукой на парту, ощутив чьи-то ледяные пальцы на своем сердце. Ее слова били насмерть еще и потому, что он не мог ей ответить, как ответил бы (а он знал, чем ответить) любой другой на ее месте.

– Что же ты тогда Лёшеньке своему не предложила сценку подготовить? – проговорилась Луна, то ли забыв о присутствии Виктора, то ли нисколько с его присутствием не считаясь, то ли в расчете, что он должен обязательно ее услышать.

– Значит, есть на то причина! – обрубила подругу Галя, взглядом намекая не распространяться на эту тему.

До Луны словно бы дошло не сразу.

– А-а… Ты все ему простить не можешь, как он на дне рождения Таньки Зиминой… – сказала она и, не договаривая, многозначительно посмотрела на Виктора.

Виктор все понял. Он предполагал нечто подобное и даже не удивился, загоняя на потом пронзившую его ревность. Ревность его еще достанет, но не сейчас. Не сейчас… Только бы не сейчас!

– Девушки, – проговорил он нараспев. – Вы о своем, о девичьем после пошепчетесь, лады? Или мне, как вызвавшему всеобщее разочарование, таки уйти?

– Да нет, Витька, репетиция – дело святое, – Луна с доской закончила и попрощалась: – Не буду вам мешать. А ты, Галька, к Торопову не придирайся: из него Свидригайлов классный выйдет. Пока!

Галя вздохнула…

– Давай ещё раз отсюда: «Оставьте меня! – проговорила она в отчаянии, – Клянусь, я опять выстрелю… Я… убью!»

– Так, значит, выстрелишь, зверок хорошенький?! – отозвался Виктор, не заглядывая в текст.

Галя в сердцах хлопнула раскрытой книгой о парту.

– Почему ты постоянно повторяешь эти слова? У Достоевского… – она процитировала: – «…Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну, и стреляй!»

Виктор пожал плечами:

– Сам не пойму… Привязалось. Хорошо, давай по тексту…

Не без накладок и споров, не удовлетворенные тем, что получалось – а вернее, тем, что не получалось, – дошли до финальной сцены.

– «Бросила!» – прочитал Виктор и замер.

– Ну?! – Галя вышла в проход к доске. – Чего стоим, кого ждем?

Виктор, оставаясь на месте, словно бы оправдываясь, вслух прочитал: «Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она не сопротивлялась, но вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог».

– И в чем проблема?

Виктор – вылитый Свидригайлов! – начал медленно надвигаться на нее, зажмурившись, вытянув вперед руки…

С резким скрипом открылась дверь.

– Что здесь происходит?!

Виктор шарахнулся в сторону. Галя рассмеялась.

– Не подумайте плохого, Екатерина Васильевна! Мы сценку репетируем!

– Да? – Великая Екатерина поправила очки. – Как бы вам не дорепетироваться, молодые люди. Шли бы домой, поздно уже! – и величаво, не закрывая дверей, удалилась.

– Вляпались! Представляешь, Витька, что ей могло прийти в голову?

– Ничего другого в ее голову не могло прийти, кроме того, что пришло, – Виктор торопливо вытер ладонью вспотевший лоб. – И, согласись, у нее есть основания беспокоиться, не станет ли наша образцово-показательная школа рассадником разврата.

– А разве есть?

– Ты, естественно, вне подозрений, а за себя не поручусь. Боюсь, слишком глубоко в образ вошел. Конкретно по системе Станиславского: «я в предполагаемых обстоятельствах», – блеснул эрудицией Виктор.

Галя улыбнулась, но сказала совершенно серьезно:

– Увы, репетицию придется считать законченной. Как-нибудь на сцене разберемся. Заранее такое репетировать действительно не стоит… Проводишь меня?

Бархатно-фиолетовая уральская ночь с редким кружением в воздухе мохнатых снежинок настраивала на лирический лад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ю.Визбор, «Рассказ женщины»