По велению Чингисхана. Том 2. Книга третья
- -
- 100%
- +
Игидей слушал тестя, не всегда понимая, иногда даже делая это для виду. Но со временем все слова его отложились в сознании и стали весьма значимыми. Что могло быть интереснее, чем стараться поймать момент, когда иные еще дремлют, и повернуть дело в неожиданную сторону, или вдруг начать осваивать торговое пространство там, где и копыто верблюда не ступало! И опять приходилось порой насмешки слышать, сладко тая в себе ухмылку или даже раскатистый смех, которым пока еще для людских ушей не пришло время.
– Купец, думающий лишь о сиюминутной выгоде, живущий одним днем, никогда не развивается, не разбогатеет, – говорил видавший виды Хайдар, глядя так, что казалось, он видит зятя насквозь. – Умный торговец должен подняться выше уровня простого обмена, жульничества и видеть оборотную сторону людских мыслей далеко вперед. Почему и к чему стремятся люди? Какая нужда наступает? Если правильно предположишь это, угадаешь их желания, получишь в десятки раз больше, нежели если словчишь.
Теперь, когда старика нет в живых уже лет десять, можно только поражаться его дару предвидения.
Своим родным найманам он давно предсказал участь «недолговечных, пропащих людей». Говорил, что взяли верх меры, возможной для обеспечения скорого заката и полного краха: связали всех и каждого по рукам и ногам крепкими путами и решили, что нашли спасение. Заставить народ делать одно или другое принудительно можно ненадолго. А про вражду Тайан-Хана с братом своим Кучулуком однажды сказал так: «Эта вражда приведет потом к расколу всего народа, близкие роды пойдут друг на друга, и страна погибнет».
Про кэрэитов, на взгляд Игидея, весьма могущественных, выразился: «Будут жить одним Илом, пока цел этот старик, Тогрул Ван-Хан, или поп Иван, как его еще называют. Помрет – сразу же распадутся». По поводу меркитов, казавшихся непобедимыми, предупреждал: «Сторонитесь их, не надо там держать большие богатства, их непокорный, строптивый характер неминуемо приведет к беде».
Зато о монголах, которые тогда еще воевали друг с другом, разделившись на десятки мелких враждующих групп, и близки были к вымиранию, заявил, что за ними – будущее. Недоверчивый ко всем правителям, он поверил в Темучина, как только пошла о нем молва: «Монгольский вождь поднял знамя древнего закона, единого для всей Степи. За ним – непреодолимая сила». Это сейчас для всех очевидно, а в те годы его слова многими воспринимались как старческий бред или даже предательство. И уж совсем казалось это немыслимым делом, когда Хайдар, возвращаясь из Китая, специально сделал крюк, чтобы встретиться с Тэмучином, а потом почти никому еще неизвестному юному Хану, сильно пострадавшему в войне с кэрэитами, стал помогать деньгами и товаром.
– Пусть другие говорят, что хотят, а я вижу: выдающийся отрок подрастает! Стоит ему окрепнуть, стать на ноги, – равных Тэмучину не будет! Чем раньше люди это поймут, пойдут за ним, не оглядываясь, тем лучше. С Тэмучином мы, худые монголы, можем высоко подняться! Только бы дожить до этого, не пасть где-нибудь.
Это сейчас все стали называть себя монголами. А в те времена гордились принадлежностью к совершенно разным народам, несмотря на легендарную Моголджин-хотун – общую праматерь. Игидей тогда с удивлением услышал, как старик причислил себя к монголам, так и сказав: «мы, монголы».
С той поры купец Хайдар начал выспрашивать у Игидея про Тэмучина, его окружение, родных, происхождение, хотя, как скоро выяснилось, он и сам все знал прекрасно.
Теперь стало ясно: старик заранее предвидел, куда повернет история, именно потому и выбрал Игидея в зятья. На самом же деле ничем он особым не отличался: таких, как он, у Хайдара было хоть отбавляй. Правдивый, честный, простой и верный данному слову Игидей превосходил других одним: кровной близостью с Тэмучином.
Купец Хайдар был стариком молчаливым, подавляюще действующим на окружающих людей, видным.
Раскрывался редко: заводил разговор обычно только во время дальних путешествий. Однажды, подгадав такой момент, когда старик был в особо хорошем и приподнятом настроении, Игидей спросил у него:
– Ты по чему, по каким признакам предрекаешь Тайан-Хану бесславный конец? На мой взгляд, сидит он прочно. Если не считать их мелкой размолвки с Кучулуком, кажется, нет никакой силы, способной противиться ему.
Старика, кажется, заинтересовал вопрос зятя. Помолчав какое-то время, вроде бы невпопад ответил:
– Чем человек могущественнее, чем больше жизней находятся у него в подчинении, тем больше скрывается истинное отношение к нему, тем больше выпячивается ложь, лесть для замасливания глаз. Ты же видишь, как по-разному относятся люди даже ко мне. Пока меня нет рядом – одно, но стоит мне войти – сразу все меняется. А ведь я всего-навсего купец. А каково положение тех, кто распоряжается судьбами людскими, решает, кому подняться, кому упасть, кому жить, а кому умереть?
– Я и вправду вижу, как пытаются подлизываться к тебе, стараются угадывать желания, чтобы быть на хорошем счету. А как быть с этим?
– Что можешь ты, если сам Бог создал людей такими? Но мудрый человек должен знать, замечать это, давать правильную оценку, главное, не обольщаться. Если не поймет, почувствует себя таким, каким якобы видится в глазах окружающих, он – слепец! А поводыри найдутся. Уведут туда, куда им выгодно, и вчерашний великий правитель или удачливый купец потеряет способность различать добро и зло, правду и ложь, подхалимство примет за уважение – станет ничем!
– Значит, Тайан-Хан не понимает…
– Я этого не утверждаю. Видел-то я Хана всего несколько раз, однако по манерам, по его речам предполагаю, что, по всей вероятности, он мало знает о жизни собственного Ила, не владеет положением.
– А говорят, он человек очень жестокий, крайне жестко обращается со своими подданными.
– Я тоже слышал подобное. – Купец Хайдар горько усмехнулся.
– О, почему так? Неужели все великие правители таковы?
– А я думаю, что так поступают бессильные правители. Брать горлом, лить кровь направо и налево проще и легче. Ну, ладно, сынок, хватит об этом. Судачить о правителях – небезопасно. Наше дело купеческое – угождать всем на своем пути. Тогда до старости будешь водить караваны, – сказал купец Хайдар и рассмеялся.
Глава четвертая
Судьба беглого хана
Из главы «Забота о Государстве»:
Сунь-цзы сказал: «Путь есть то, что обуславливает обращение к первооснове и возвращение к первоначалу. Долг есть то, что обуславливает совершение поступков и достижение результатов. Рассудительность есть то, что обуславливает удаление от вреда и приобретение выгоды. Сообразительность есть то, что обуславливает поддержание дела и сохранность сделанного.
Если действия человека не согласуются с Путем, а поступки не согласуются с долгом, то пусть этот человек и находится среди великих, пребывает среди знатных, все равно – беда непременно настигнет его.
Поэтому совершенный человек посредством пути приводит людей к быту, посредством долга управляет ими, посредством норм руководит их действиями, посредством гуманности привлекает их.
Где эти четыре добродетели осуществляются, там – подъем; их отбрасывают, там – упадок».
Сунь-цзы, «Трактат о военном искусстве» (IV в. до н. э.)из книги Н.И. Конрада «Избранные труды» (ХХв.)Говорят, почтенные старцы-мудрецы, хранители вековой памяти, способные видеть жизнь под курганами лет как настоящее, всегда считали, что секрет развития или разрушения любой страны, народа зависит от его нравственных и моральных качеств. Почему так? Без нравственности и морали человек, может, и живет некоторое время в веселье и удовольствии, но его заживо словно бы разъедает тля, порча: будущего у него нет!
Нравственность настраивает человека на завтрашний день, на созидание, дарует образ будущего, без которого сегодняшнее теряет смысл; мораль оттачивает человеческие поступки, и в результате появляются «люди длинной воли», способные к великим свершениям. Рождается общенациональный подъем.
А так ли все просто? Ведь чем выше возможности человека, тем больше его прихоти? Нет ли тут двойной морали?
Старый Кехсэй-Сабарах, доверенное лицо всех владык Найманского ила, начиная еще с самого гур хана Ынанча Билгэ, за свой век был и ханским советником, и сегуном – военным главнокомандующим, занимал и пост тюсюмяла – руководил ведомством, которому были подвластны все промысловые люди страны.
Еще не так давно, каких-то лет сто назад, его предки владычествовали над всем Великим Китаем: их уважительно и подобострастно величали Великими киданями, они держали под тяжелой пятой все досягаемые пределы, и не было никого в среднем мире равных им по мощи, богатству и возможностям. Казалось, так есть и будет всегда. Кидани жили как хотели, делая то, что запрещали другим, ни в чем не зная ограничений. Но именно это стало началом конца.
Себялюбие породило вражду, на почве распутства и вседозволенности взросли козни и коварство, двойная мораль со временем разбила на два лагеря войско. И выстроились кидани в две шеренги друг против друга, и сразились в непомерной гордыне, теряя лучших сыновей своих, поливая землю братской кровью. А в это время третьи, худшие из рода, в мстительной жажде первенства привели к власти доселе покорных, плативших исправно дань чжурчженов.
Когда воины этого прежде тихого народа вошли в раскрытые ворота крепостей, то в одно мгновение превратились в невиданных злодеев и разбойников. Пригласивший их для установления мира Китай потонул в реках крови.
Чжурчжены, взяв власть в свои руки, не разбирались, кто на чьей стороне. Истребляли, прежде всего, цвет народа: самых талантливых, умных, образованных!
О, китайский народ! Разве может быть народ лучше, терпеливее, простодушнее, трудолюбивее, чем хани, безмерные числом и верные данному слову?!
Они копошатся, будто муравьи, живут по какому-то своему даже им самим неведомому закону, и каждому, сумевшему угнездиться на широкой спине этого великана, кажется, что он стал здесь хозяином, все в его власти, тогда как на самом деле – он всего лишь одуванчик, весело возвысившийся в Степи над другими травами. Дунет свежий ветерок – и нет головы!..
Народ хани силен не столь числом, сколь твердыней внутренних заповедей.
Бедные китайцы, и во времена киданей не знавшие ласки и доброго отношения, не слышавшие доброго слова, хоть и попали в еще более жестокую беду, но по своей привычке противопоставлять любым напастям безграничное терпение ради выживания, так и остались жить, не поколебав устоев своей жизни, сделав вид, будто покорились новым хозяевам.
А кидани разделились на четыре части, избрали четыре сомнительных пути. Одна группа, сумевшая организовать ряд восстаний против чжурчженов, была истреблена под корень. Вторая – целиком и полностью прибилась к власти победившего народа, став его бьющей рукой, лягающей ногой и кусающими клыками. Третьи – разбрелись во все стороны, большей частью растворились среди тангутов, монголов. А четвертая группа, объединившая восемь киданских родов, под предводительством достопочтимого гур хана Энийэта ушла на северо-запад за триста-четыреста кес – безостановочных дневных переходов – и прослыли найманами и кара-китаями. Найман, по-монгольски, означало «восемь», а кара-китаи – «северные кидани».
* * *Издавна для найманов большими бедами оборачивались внутренние распри их вождей, чем козни внешних врагов.
Родные по крови люди соперничали, разъедаемые завистью друг к другу, и никто никому не хотел подчиниться или смириться с участью равного, словно чье-то проклятие лежало на этом народе. Каждый раз к закату жизни очередного правителя возникало новое противостояние, всегда кончавшееся кровопролитными распрями. Если у вождя было два сына, то народ делился на два лагеря, если же трое, то на три, а если больше – по количеству наследников, чтобы с оружием в руках оспаривать первенство. Иногда победитель выяснялся в результате нескольких молниеносных сражений. Иногда же борьба растягивалась на десятки лет. И каждый раз на полях сражений народ терял лучших своих сыновей. Сомнительные серые людишки, умевшие отсидеться за чужими спинами или, еще лучше, ловко извернуться, вовремя оказать услуги будущему сиятельному властителю, предав ближнего, добивались высоких должностей, богатства.
Энийэт, подобно своему отцу, уселся на ханскую подстилку, окропив его кровью трех родных братьев. Благополучно дожив до старости, он оставил после себя сыновей: Тайана и Буйурука. По завещанию отца его место занял Тайан. Младший брат тут же отделился от него, ушел со своими людьми. Тайан-Хан не противился решению брата, не пытался его удержать, зная нравы своего рода. Потом он несколько раз выражал желание по-братски сблизиться, предлагал высокие государственные должности. Но Буйурук так и не примирился с участью второго, не дал своего согласия, не просил помощи, даже погибая от рук монголов.
Тайан-Хан был первым, кто сумел сплотить свой горделивый народ, превратил в единую силу с мощным организованным войском, равным которому не было в округе. Найманы вернули себе былую славу их предков, Великих киданей. Во всех войнах, в которых принимали участие или которые развязывали сами, они выходили победителями. Разбогатели, стали могущественными. И вновь все возвращалось на круги своя: пришла уверенность в постоянном успехе и благополучная, сытая жизнь – неизменные спутники военных побед. Как властных Ханов, так и сам народ охватила вера в собственную избранность и непобедимость. Найманы постепенно превращалась в спесивых, пресыщенных людей, не способных ни к радости, ни к удивлению. Неспроста же они, услышав о победах монголов над многими, говорили: очень хорошо, значит, не придется нам распыляться, одним ударом подомнем под себя обширные земли.
Вместо того, чтобы готовиться к войне, найманы заранее начали делить еще не добытые земли, считая собственную победу делом само собой разумеющимся. Иные Ханы, опережая друг друга, предприняли одиночные вылазки, опираясь лишь на силы своих улусов, дабы побить монголов и стать хозяевами над ними. И поступив так, сами сунули головы в пасть беды. Одни были полонены, войска других – разбиты.
Тайан-Хан собрал и повел найманское войско, также в большой уверенности, что идет наказать этого монгольского выскочку Чингисхана: он был уверен в легкой победе и настраивался на показательные учения, а не на войну.
Кучулуку тогда было четырнадцать лет, но отец уже выделил ему пять боевых мегенов, и во главе их юноша стоял позади основного войска, в резерве. Как ему хотелось скорее ринуться в бой, впереди всех, разбить наголову врага, но судьба тогда уготовила Кучулуку другую участь.
Отец его, непобедимый и великий Тайан-Хан, с основными силами попал в окружение. Сторонники найманов – татары, кэрэиты, хатагы, ойураты, Дурбуены, салджиуты, воевавшие под началом меркита Тохтоо-Бэки, – тут же бросились врассыпную, что называется, дали деру. Большинство из них потом собрались и двинулись следом за джаджыратами Джамухи, предавшими Тайан-Хана еще до начала сражения и ушедшими в Алтайские горы.
А Кучулук с Тохтоо-Бэки убежали на запад, к берегам Иртыша.
Племена, ушедшие в сторону Алтая под предводительством Джамухи, вскоре перессорились между собой и, если не передрались, то расстались, разошлись разными тропами. Наиболее разумные из них вернулись в восточные степи, влились в рать Чингисхана: тот великодушно прощал вчерашних врагов и ставил в ряд со своими воинами.
Найманы Кучулука прожили бок о бок с меркитами четыре года. Весной года Желтого Дракона (1208 г.) по их следам нагрянули преследователи – монголы во главе с Джучи. Тохтоо-Бэки погиб, меркиты были почти полностью истреблены. От найманов же Кучулука выжила лишь половина, да и те разбежались. Сам он в сопровождении всего лишь нескольких воинов сумел уйти к кара-китаям.
* * *В начале Года Серого Зайца (1172 г.) умер хорезмский правитель Ил-Арслан. Вместо него на престол сел отец Мухаммета, Тэкис, одержав победу над младшим братом, Баргы. В этой борьбе он обратился за помощью к тогдашней царице кара-китаев Чэн-Тэнь и завоевал трон благодаря ее поддержке. Тэкис обещал царице Чэн-Тэнь умножить дань, которую правители Хорезма издавна платили кара-китаям.
Получив в наследство слабую во всех отношениях страну, Тэкис мучительно размышлял над путями ее укрепления. С одной стороны, собственные его владения состояли из нескольких областей со своими, мало зависимыми от него, вождями, с другой – на нем висело тяжкое бремя ежегодных податей кара-китаям.
С целью укрепить свое войско он взял в жены дочь кипчакского хана-кочевника Дженкира – Турхан-хотун. В качестве калыма вместе с хотун в Хорезм прибыла великая числом диковатая тюркская рать, противостоять которой никому в соседних странах было не под силу.
Обретя такую мощь, Тэкис теперь мог не бояться своих господ. И он не преминул тут же подмять под себя Бухару, Нишапур, Рей, Мерв, находившиеся доселе под пятой кара-китаев.
На западе Тэкис подчинил себе восточную часть Ирана. Таким образом, у Хорезма по обе стороны выросли крылья. Воодушевленный победами, Тэкис решил углубиться дальше в Иран, чтобы захватить центр исламского халифата Багдад.
Но, уже собрав все войско, двинувшись в поход, внезапно заболел на территории Сахристана и умер 13 июля года Такыкая – Обезьяны (1200 год).
Тогда-то на трон Хорезмского ила и взошел сын Тэкиса от Турхан-хотун, Мухаммет. Молодой Султан оказался достойным своего отца. Первым делом он захватил земли курдов, простирающиеся вплоть до Индии. Став правителем такой громадной страны, равной которой не было в землях сарацинов – народов, исповедующих ислам, – Мухаммет посчитал, что не подобает великому повелителю мусульман выплачивать дань каким-то ничтожным людям, поклоняющимся богу Тэнгри. Он решил дать бой кара-китаям, к которым в трудные времена прежде всегда обращался за помощью.
В Год Белой Змеи (1209 г.) встретились лицом к лицу две силы, два огромных войска, не знавшие на то время поражений. Три дня и три ночи шел жестокий бой, лилась кровь так, что земля превратилась в красное месиво. А на четвертый – сарацины оказались в сжимающемся, словно удавка, кольце. Мухаммет был вынужден сдаться. Но что не под силу оружию и воинской доблести, то подвластно материнской любви и женскому сердцу. Турхан-хотун не пожалела никаких средств, чтобы устроить побег Султанского сына.
Султан Мухаммет оказался человеком упорным. На следующий год, собрав достаточно сил, он нанес кара-китаям сокрушительный удар.
* * *Кучулук прибыл к кара-китаям накануне этих событий.
Если бы он приехал к ним в прежние, благополучные, полные достатка и уверенности в своих силах, времена, вряд ли здесь встретили бы его, нищего бродягу-изгнанника, приветливо. А то могли и прогнать без всяких разговоров, несмотря на благородное происхождение!
Отправляясь на аудиенцию к правителю такого могущественного народа, как кара-китаи, почти единовластно царившего на благодатной земле Семиречья, ставшей центром вселенной, Кучулук достал единственную реликвию, оставшуюся от предков – золотой шлем своего деда Ынанча Билгэ-Хана.
Пользуясь тем, что до сих пор все переговоры от имени Кучулука вел старый Кехсэй-Сабарах и его никто в лицо не знал, перед тем как отправиться к гур хану, найманский вождь поменялся одеждой с молодым джасабылом. Они были ровесниками, друзьями с детства, и теперь, глядя друг на друга, хохотали от души.
– Теперь я Хан Кучулук! – оглядывал себя джасабыл в ханском наряде.
– Да, но если гур хану найманы были не по душе, то это он тебе велит отрубить голову!
– Зато меня похоронят с ханскими почестями, а тебе всю жизнь придется быть обычным командиром или даже простым воином!
Кехсэй-Сабараху их шутки не нравились:
– Не подобает в игры играть в серьезном деле! – укорял он. – Как бы худом это не обернулось! Мы же прибыли в великую страну за решением своей судьбы.
– Понадеемся на милость Господа Бога нашего Иисуса Христа! – перекрестился ряженый «Кучулук».
– Если сами себя подведем, Бог не спасет! – молвил Кехсэй-Сабарах.
– Чему суждено, того не миновать, – не унывал Кучулук-«джасабыл».
Так, смеясь и веселясь, молодые люди и отправились к нарядному сурту гур хана Дюлюкю.
Чуть впереди – «Кучулук»-джасабыл, рядом, отстав на полшага, – «джасабыл» Кучулук.
Он и держал перед собой на вытянутых руках дар гур хану – сияющий шлем своего деда.
Суровые, надменные тюсюмялы, которые в обыденной жизни бровью не поведут без взятки, приподнимались, вставали, сгибали спины и мягчали лицом при виде боевого старинного шлема. Прислужники гур хана с неожиданной резвостью и подобострастием распахивали доселе неприступные двери.
Тем не менее иноземных гостей продержали перед вратами, ведущими в покои Великого Хана, время, за которое можно сварить баранину. И пока джасабыл «Кучулук» важно прохаживался туда-сюда под чужими взглядами, настоящий Кучулук внимательно наблюдал за поведением тюсюмялов, которые входили к гур хану, издали начав отбивать поклоны, и выходили, пятясь спиной и все кланяясь до земли. Судя по всему, кидани далеко отошли от своих исконных простых, бесхитростных обрядов и близко приняли обычаи и традиции страны западных сартелов.
Сначала тюсюмялы немного поспорили между собой: вползать ли гостям на коленях или все же Кучулуку, как преемнику древнего ханского престола большого народа, а значит, избраннику небес можно войти во весь рост и, склонив голову, опуститься перед гур ханом на колено.
– Сам ничего не спрашивай, – строго предупредил один тюсюмял переодетого в Хана джасабыла.
– Ничего не проси! – грозно добавил другой.
– Ты можешь лишь давать подробный ответ на вопросы гур хана! – учил третий.
– Как только гур хан даст знать, что разговор окончен, тут же оба должны выйти, пятясь назад. И ни в коем случае не поворачивайтесь к нему спиной!
На это «Кучулук-Хан» ничего не ответил, только смотрел угрюмо исподлобья. А вот «джасабыл» вдруг гонористо стал напоминать про знатность и родовитость «своего» хана, но Кехсэй Сабарах незаметным и весьма ощутимым тычком в бок осадил его велеречивый порыв.
Становилось ясно, что старик был прав, но теперь уже ничего нельзя было исправить, и оставалось лишь продолжать легкомысленно затеянную глупость, за которую и впрямь могли отправить на плаху.
* * *Найманы были оглушены и поражены необыкновенно торжественной обстановкой, какой им не приходилось видеть даже в прежние победные времена. Чего тут только ни было!
От золота и драгоценных камней слепило глаза. Стены ярко освещенного сурта казались сотканными из молока. Выстроившиеся по обе стороны от дверей люди в разноцветных одеяниях беспрерывно дули в трубы, издавая протяжный звук разной высоты.
– Ух ты!.. – переодетый Ханом джасабыл согнул колени и, чуть присев в оторопи, выдал в себе холопского сына.
Кучулук, подняв над собой старый помятый шлем деда, в столь беспощадном блеске показавшийся жалковатым, шагнул вперед в качестве сопровождающего господского слуги, превозмогая стыд. Вошли внутрь, ступая по разостланной на полу мягкой пестротканой материи.
Десятки глаз стоящих вдоль стен сурта высших сановников, будто по шаманскому заклятью, впились в шлем, который Ынанча Билгэ-Хан надевал в своих победоносных сражениях. Слава давно почившего легендарного героя словно одушевила шлем: подернутое налетом времени, истончившееся местами золото вдруг засияло, а потускневшие, только что казавшиеся омертвевшими драгоценные камни вдруг так брызнули россыпью искрящихся огней, что затмили сверкающие богатства роскошного ханского сурта.
– Ух ты! – Теперь восхитились тюсюмялы.
– Вот это да! Настоящее, изысканное творение старых великих мастеров!
– О, какой жемчуг, как прекрасен этот алмаз! – раздавались восторженные голоса, произносившие совершенно незнакомые Кучулуку слова.
К нему, «джасабылу», удивительно легко и грациозно подскочил человек в длинных черных одеяниях, напоминающих одежду священника, только почему-то увешанный бесчисленными золотыми и серебряными подвесками. Похожий на ворона человек осторожно, кончиками пальцев взял шлем, положил перед гур ханом.
Гур хан взял шлем в руки, долго разглядывал, поглаживая каждый камень. Было заметно, как стали подрагивать кончики его пальцев. Вдруг властительный Хан снял с головы венчавшую ее корону, как ребенок, сверкнув глазами, примерил боевое убранство. Шлем оказался ему велик, сполз набок, словно надетый на палку.
– Головастый старик был, оказывается! – Гур хан восхищенно поцокал языком.
– Этот шлем принадлежал не только Ынанча Билгэ-Хану, – будто невзначай, повернул речь в нужное русло мудрый Кехсэй-Сабарах. – Когда-то его надевали в сражениях наши общие предки, киданские цари, когда они владели Великим Китаем. Ынанча Билгэ-Хану он достался по наследству, чтобы ныне обрести другого всевластного повелителя.