Избушка на краю омута
- -
- 100%
- +
– Здравствуй, девица! – донесся из снежной бури мужской голос. Даша попятилась, повернулась и бросилась наутек, подстегиваемая волнами страха.
– Зачем бежишь? – послышалось сзади. – Неужто я такой страшный?
Голос был ласковым и немного насмешливым. Приятным. Даша остановилась, оглянулась назад. И тут – странное дело – ветер вдруг стих, снежинки, роящиеся в воздухе, осели на землю. Луна вышла из-за туч и залила все вокруг серебристым светом. Даша увидела, что стоит на самом краю обрывистого берега озера, окаймленного стеной густого леса, а по берегу идет какой-то человек. Ей стало любопытно, кто это. Даже страх прошел. «Голос добрый, какой бывает только у хороших людей», – подумала она, глядя, как он приближается к ней. Высокий, статный, и заметно, что молодой, не старше ее. Улыбается. А лицо какое! Таких красавцев она в жизни не видела. Парень будто сошел с экрана телевизора во время показа рекламного ролика: густая темная щетина, блестящие, хорошо уложенные волосы, мускулистое тело, облаченное во что-то спортивное и модное светлого серого цвета – хорошо сочетается с его смуглой кожей и темным цветом волос.
– Кто вы? – спросила она, когда он оказался рядом. – Откуда вы здесь?
– У меня машина в грязи застряла. Буксовал, пока бензин не кончился. По карте посмотрел, что здесь деревня недалеко, да отправился помощи просить. Думал трактор найти. Проплутал по лесу несколько часов, боялся, что не выберусь, но увидел свет вдали и пошел на него. Вот, наконец-то вышел к деревне, а тут вы.
Радость нахлынула на Дашу. Счастье-то какое! Нормальный человек, не маньяк, не монстр. Просто ехал куда-то и застрял.
– Вы местная? – спросил парень, подступая ближе. Она почувствовала аромат его парфюма. Дорогой.
– Нет, мы туристы, сами недавно приехали. Только трактор вы здесь вряд ли найдете, деревня пустует. Один старик тут был, и тот… – Она вдруг осеклась. Пожалуй, о старике упоминать не стоит.
Парень смотрел на Дашу и улыбался. Зубы у него были ровными и белыми, прямо как свежий снег. Она почувствовала симпатию к нему, но одновременно с этим в ее душе пробудилась давняя обида на судьбу. Ну почему ей достался такой никчемный мужик, как Павел? И ведь это еще не худший экземпляр! По крайней мере, не такой буйный, как Колян. Почему ей раньше не встретился этот белозубый принц?
– Отчего же такая красавица ночью одна гуляет? – спросил незнакомец, щуря глаза, в которых Даше почудились проблески взаимной симпатии.
– Подышать вышла, – ответила она первое, что пришло ей в голову. Ну, а что еще можно было сказать? Не выкладывать же с ходу всю правду. Надо же, красавицей ее назвал! Но, может быть, она просто в темноте ему такой показалась? Не разглядел, как следует?
– Смотрю, ты замерзла совсем! – Он шагнул ближе и протянул руки, будто собирался обнять. Даша заметила, что пальцы у него все в грязи, прямо капает грязь на снег.
– Вы руки испачкали, – пробормотала она с растущей тревогой.
Ничего не ответив, он обхватил ее за плечи, и Даша с ужасом почувствовала, как в ее плоть вонзаются острые когти. В лицо ей дохнуло смрадом. Ни намека на ароматный парфюм, лишь вонь гнилого болота и тухлой рыбы. Даша инстинктивно отвернулась, и взгляд ее упал на водную гладь озера. От увиденного там отражения ноги ее подкосились, и она повисла на чужих руках, как безвольная кукла. То, что стояло перед ней, держа ее в объятиях, не было человеком. Нечто бесформенное, как оплывшая куча теста, нависало над ней, обволакивая по бокам. Уже через мгновение Даша больше ничего не могла видеть. Дыхание перехватило от недостатка воздуха. Тело обожгло ледяным холодом. Прежде чем потерять сознание, она почувствовала, как горячие слезы выплеснулись из глаз, и мелькнула мысль о матери, которая не дождется ее возвращения домой.
Старик стоял на берегу омута и смотрел на воду, по которой разбегались круги, качая большую желтую луну. Вот и все. Хозяин омута будет доволен. На этот раз старик угодил ему и с едой, и с женой. Не часто бывает такая удача. Понравилась хозяину белобрысая, к себе забрал. Ух, и страшен он! Сколько раз старик видел его безобразный облик, а никак привыкнуть не мог. Сердце трепетало при виде этого существа, как у зайца, угодившего в зубы волку, хоть старик и знал, что тот его не тронет, по крайней мере, пока он его кормит.
Старик повернулся и пошел к крыльцу, где скрючилось тело долговязой. Взялся за волосы, разметавшиеся по траве, подтянул тело к краю нависшего над омутом берега и столкнул в воду. Вот и корм. Труп медленно скрылся в колышущейся тьме. Теперь пора и в избе прибрать.
Вошел в дом. Тихо, хорошо. Наконец-то все закончилось. В этот раз совсем быстро. Насвинячили, конечно. Гостей старик не любил. Зато теперь еды надолго хватит – и ему, и хозяину, и прочей нежити. Он нагнулся и приподнял истертый тряпичный половичок, прикрывавший крышку люка с железным кольцом. Откинул его, открыв темный проем в полу. Одно за другим сбросил вниз два мужских тела. Там, внизу, было прохладно, почти все лето иней не сходил с земляных стен – добыча долго пролежит, не испортится. Старик почувствовал голод и усталость. Усталость была сильнее. Решил поспать, а после уж взяться за приготовление обеда. Давно он не хлебал горячего наваристого бульона. И мяса целую зиму не ел, все грибами сушеными перебивался да ягодами. Вот выспится и устроит себе пир.
Однако уснуть никак не получалось. Старик ворочался на скрипучей железной кровати, утрамбовывая сплющенный за долгие годы затхлый грязный матрас, но сон не шел к нему. Воспоминания давно ушедших дней наполнили голову. Так было всегда после завершения очередного дела. Что это? Неужели его мучают угрызения совести? С тех пор, как он узнал секрет, все человеческие чувства в нем притупились. Он забыл, что такое жалость, любовь, радость, сочувствие и сожаление. Но почему-то каждый раз, когда все заканчивалось, в его памяти всплывал один и тот же день.
Тогда ему было лет пятнадцать, а в деревне еще не появилось ни одного заброшенного дома. Поля вокруг Камышовки – небольшие, с трудом отвоеванные у лесов и болот островки земли – засевались рожью, овсом и пшеницей, а из соседнего села приезжали комбайны и тракторы по дороге, проложенной сквозь сосновый бор. Жизнь кипела в окрестностях все лето и замирала лишь с наступлением первых заморозков. Родители Кузьмы были многодетными, как и большинство семей в деревне. Помогать содержать хозяйство – корову, уток и свиней – приходилось с детства. Да еще за младшими присматривать, пока мать с отцом трудились в колхозе. Вся деревенская ребятня собиралась толпой, малыши и подростки вместе, чтобы пойти в лес по грибы-ягоды или в соседнее село, где находились школа и продуктовый магазин. Идти приходилось не меньше часа через дремучий лес по отсыпанной поверх болот дороге для сельскохозяйственной техники. Пока шли, кто-то обязательно рассказывал какую-нибудь страшилку, нагоняя страху. И тогда от хрустнувшей поблизости ветки или внезапно раздавшегося за ближайшим кустом шороха все припускали бегом, оглушительно визжа. Казалось, что вот-вот на извилистую, покрытую рытвинами дорогу выйдет «черный дровосек» с окровавленным топором, выскочит на коне «всадник без головы», держа свою отрубленную голову в руке, или выступит из-за толстого кедра двухметровый леший, похожий на высохшее корявое дерево. Но испытанный в эти моменты страх не шел ни в какое сравнение с тем ужасом, который охватывал Кузьму, да и всех остальных, когда они проходили мимо избушки лесника, стоявшей на самом краю покрытого ряской омута. У крыльца всегда маячил костлявый силуэт. Даже издали было заметно, какое уродливое у старика лицо, похожее на высохшую кривую картофелину – такое же темное, бугристое, с наростом, лишь отдаленно напоминающим нос. Но ужаснее всего были его глаза – блестящие, глубоко спрятанные под нависшими бровями, круглые и сплошь черные, как у неясыти. Кузьма всегда чувствовал спиной его взгляд. Знал, что тот смотрит. Знал, что нельзя смотреть в ответ. Родители и бабушка с дедушкой всегда предостерегали его: «Только не смотри ему в глаза. Что бы ни случилось, не смотри в глаза!»
О леснике в деревне ходила дурная молва. Поговаривали, что тот – настоящий черный колдун и служит нечистой силе. Может быть, потому, что он никогда ни с кем не общался. Считали, что он причастен к исчезновению людей. В деревне часто пропадали люди – каждое лето по три-четыре человека. Как ни искали их, даже костей не находили. Кузьма считал, что люди могли пропасть по разным причинам. Места вокруг болотистые, гиблые, а самогон и бражку в деревне любили многие. Спьяну-то немудрено в трясину угодить, или в омуте утонуть (родители говорили, что омут бездонный и запрещали ходить туда купаться), а можно и в волчьи зубы попасться. А что костей не находили, так разве их в лесу найдешь? Иголку в стоге сена и то отыскать проще. Валяются где-нибудь под кустом или в овраге, в высокой траве, обглоданные добела, высохшие. Так думал Кузьма, но в глубине души слухам верил – ведь говорят же, дыма без огня не бывает – и боялся старика, как и все остальные. Вот только проходя по тропинке вдоль омута и зная, как тот буравит его взглядом, он очень хотел оглянуться, будто неведомая сила пыталась заставить его сделать это, нарушить родительский запрет. Или это было любопытство? А, может, и желание пощекотать себе нервы. В общем, однажды Кузьма оглянулся. И хотя старик был далеко, он все равно почувствовал, что встретился с ним взглядом. И знал, что старик ему… подмигнул! С того дня жизнь Кузьмы круто изменилась.
Глава 3. Лада
«Когда-то жила я
В зловещем краю.
Покинуть мечтая
Деревню свою,
Помчалась я, помню,
Сквозь вымерший лес,
Отправил погоню
Обманутый бес.
Спаслась я тропою
От алчущих стай,
А вместе со мною
Сбежал и мой край».
– Расскажите нам про сокровища хана Кучума! – раздался требовательный голос с последней парты. Как всегда, Неупокоев пытался сорвать урок. Лада вздохнула, подумав в очередной раз, что некоторые фамилии появились неспроста, хотя его отец, директор этой школы, носил ту же фамилию и являл собой образец отлично воспитанного и уравновешенного человека. Но ему уже было под сорок. Возможно, в возрасте своего сына он тоже срывал уроки.
– Я еще не закончила с новой темой, – ответила она, пытаясь прибавить голосу строгости, но на самом деле не сердилась. Неупокоев удивлял ее своей любознательностью. В этом возрасте подростки обычно теряют интерес к знаниям, переключая внимание на противоположный пол. А еще они начинают курить, хамить и прогуливать уроки. Некоторые уже пробуют алкоголь. Тринадцать лет – непростой возраст. Еще год-два назад это были озорные наивные дети, а теперь они пытаются отстаивать свою независимость и самоутверждаются перед взрослыми и друг перед другом.
Боря Неупокоев был другим: учиться любил, новые темы впитывал с жадностью, вгрызался в учебу, как короед в древесину. Но интересно, с чего это он заинтересовался сокровищами Кучума именно сейчас, в мае, когда близились итоговые контрольные, а эту тему они прошли еще в прошлом году и изучать ее не требовалось.
– Ну, расскажите! Вы наверняка знаете об этом больше, чем написано в учебниках и в Интернете. Вы же преподаете историю! – Парень не унимался. – И сами говорили, что жили в детстве в той самой деревне, где зарыт клад!
– А ты что, собрался на его поиски? Разбогатеть хочешь? – насмешливо спросила Лада. Класс разразился дружным хохотом, но звонкий голос Леры Красавиной перекрыл его:
– Ты опоздал, Неупокоев! Сокровища давно найдены, а тот, кто их выкопал, никогда никому об этом не расскажет. По крайней мере, я бы точно не стала трепаться о таком.
– Красавина, знаешь ли ты, что нашедший клад обязан передать его государству? Это же историческая ценность, которая значит намного больше, чем материальная, – возразила Лада и постучала указкой по столу, призывая всех к порядку.
– Ну, расскажите еще раз ту историю, пожалуйста! – взвыл Неупокоев. – Про омут и поисковую экспедицию!
– Вот видишь, ты и сам все знаешь, зачем рассказывать? – ответила Лада.
– Да я уже забыл все!
– Да, расскажите, я вообще ничего такого не знаю, – добавил Саша Разгуляев, сосед Неупокоева по парте. Вот парочка! Неупокоев и Разгуляев, друг другу под стать.
– Ладно, вы же не отстанете, – сдалась Лада и погрузилась в воспоминания. – Я тогда была вашего возраста или чуть младше. Жила я с родителями в деревне Камышовка Седельниковского района. И главной достопримечательностью там был омут. С виду небольшой, но очень коварный и опасный водоем. Говорили, что в нем мощные водовороты, которые могут утянуть человека на дно. Или в бездонные пропасти, которых там во множестве.
– В которых прячется водяной, да? – выкрикнул Неупокоев. – Расскажите, как вы его увидели!
– Так тебе про водяного или про клад? – В голосе Лады слышалось раздражение.
– Ну, простите, Лада Николаевна. Молчу.
– Водяного я и в самом деле видела, но до сих пор не уверена, что это мне не показалось. Шла я однажды с другими деревенскими детьми в соседнее село, в школу. Как раз был май, как сейчас. Жара стояла невозможная. Учиться совсем не хотелось. Решили мы искупаться в том омуте, хотя родители нам это строго-настрого запрещали. Но мы сразу договорились, что только у берега поплещемся, чтобы на глубину никто не заплывал. Залезли в воду прямо в сарафанах. Порезвились с полчаса да стали выбираться. И тут одна девочка как закричит дурным голосом: «Меня кто-то за ногу схватил! Помогите! На дно тянет!» Подумали вначале, что она шутит или из мальчишек кто-то нырнул, напугать решил. Но нет, все наши были рядом. Стали за руки ее вытаскивать, но ничего у нас не выходило. Девочку тянуло на дно, и она уже начала захлебываться. Тогда я решила нырнуть, посмотреть, что ж там такое. Может, она зацепилась за что-то платьем? Вода в озере была совсем мутная. Смотрю на ее ноги, еле различаю, как в тумане. А рядом что-то большое, корявое, разлапистое, будто растопыренные корни поваленного дерева. И край сарафана ее вокруг одного из корней обвился, запутался. Я ткань дернула, а тот корень, как щупальце, вдруг извиваться стал, и остальные корни ко мне потянулись. А за ними что-то огромное в темноте двигалось. И будто два глаза смотрели на меня оттуда, на рыбьи похожие. Я еще сильнее дернула край платья, и мне удалось его высвободить. Всплыли мы с той девочкой на поверхность и как ошпаренные из воды выскочили. Остальные на берегу уже стояли. Решили, что мы обе утонули. Когда я рассказала, какое страшилище на дне увидела, никто мне не поверил. Только у той девочки синяк с ноги месяц не сходил. Значит, держало ее за ногу что-то… или кто-то. Но, может, не водяной это был, а коряга просто, и синяк на ноге был от того, что она об нее ударилась. А то, что корни шевелились, мне почудилось просто от страха, и глаза на самом деле были просто сучками.
– Прикольная страшилка, но не пойму, при чем тут сокровища? – высказалась Красавина.
– Не все могут похвастаться хорошим логическим мышлением, – съязвил Неупокоев. – А сокровища при том, и потому их не нашли до сих пор, что их водяной охраняет. В славянской мифологии о водяном сказано, что это настоящий черт, бес, нечистая сила и что это существо способно любой облик принимать.
– Ты это сам только что придумал? – фыркнула Красавина, плавным жестом откидывая за спину длинные волосы.
– Нет. В Интернете написано.
– На заборе тоже написано.
– А, может быть, вы помолчите, если хотите услышать продолжение? – Ладе снова пришлось стучать по столу указкой, которая уже и так вся была в трещинах. Стало тихо, и она продолжила:
– Водяной там был или нет, а только в деревне все говорили, что в омуте нельзя купаться. Мы однажды нарушили запрет и чуть жизнью не поплатились. С тех пор в воду лезть больше нас не тянуло. Если и шли вдоль омута, старались на воду даже не смотреть. Но однажды приехали какие-то ученые из города и привезли с собой оборудование. Принялись омут наш исследовать, искали что-то. Штуковины круглые на тросах в воду окунали. Тогда и пошел по деревне слух о сокровищах кучумовских. Говорили, что, возможно, они спрятаны в омуте, на дне. Наверное, кто-то из приезжих исследователей проболтался местным, потому что в каждой избе только об этом и судачили. Однако экспедиция на озере простояла недолго. Через неделю случилась беда: двое ее участников пропали. Самое странное, что остальные их даже искать не стали. Вмиг собрались да уехали, половину оборудования своего бросили, будто бежали от чего-то или от кого-то. Больше не приезжали.
– А что за сокровища и кто такой Кучум? – раздался писклявый голос Вити Сомова. Его тут же осмеяли.
– Вечно считаешь ворон на уроках, – вздохнула Лада. – И зачем ты в школу ходишь, если все равно ничего не слушаешь?
– Хан Кучум правил в Сибири, а потом пришел Ермак и стал воевать с ним, – объяснил Неупокоев. – Ермак был убит в бою, но его воины гоняли хана по степям и лесам еще долгие годы, и тот, чтоб не таскать за собой сокровища и не растерять их по дороге, запрятал их в сибирских землях неизвестно где.
– И что, богатые у него были сокровища? – спросил Витя, удивив Ладу не свойственным ему любопытством к историческим фактам.
– Точной оценки его казны нет, но есть сведения о таких драгоценных изделиях, как трон на львиных лапах, отлитый из золота, алмазы чистейшей воды величиной с голову новорожденного ребенка, а уж золотых и серебряных блюд, перстней с изумрудами и рубинами у него было несметное количество, – сообщила Лада.
– Это круто, – кивнул Витя, явно впечатленный.
– Жаль, что убили Кучума, не узнав, где сокровища! – добавил Неупокоев, и тут прозвенел звонок. Все мгновенно сорвались с места, устроили, как обычно, давку в дверях, и через минуту класс опустел. Тотчас голоса учеников донеслись с улицы, врываясь в открытое окно. Урок истории был последним, и все двадцать пять подростков вихрем вырвались на волю, оглашая школьный двор радостными криками, девичьим визгом и нарочито грубым мальчишеским хохотом, больше похожим на лошадиное ржание. И топали они так же звучно. Подростки – такие юные – полные задора и радости. Лада вспомнила свое детство. Тогда у нее не было ни единого повода для веселья. Сдавленная тисками непрерывного страха, она не смела даже громко разговаривать, боясь, что ЭТО обратит вдруг на нее свой губительный взор. ЭТО было повсюду в той деревне, где прошло ее детство. Все знали об ЭТОМ и боялись. Дрожали от ужаса в ожидании своей очереди, которая неумолимо приближалась с очередным исчезнувшим жителем. Кто мог, уехал в город или в соседние села, но большинство было не в состоянии купить себе другое жилье, а продать свой дом в таком захолустье было невозможно даже за копейки. Деревня вымирала.
В сельской местности населенные пункты пустели повсюду. Это было тенденцией времени. Города росли с каждым годом, а деревни исчезали одна за другой, и хотя это было грустно, но казалось закономерным. Люди просто уезжали в поисках лучшей жизни. С Камышовкой все было не так. Деревня вымирала в прямом смысле слова. Гибла, сжираемая ЭТИМ, медленно, но неумолимо, по три-пять жителей за год. И хотя никто никогда не видел трупов или костей исчезнувших, все знали, что те мертвы. ЭТО заглянуло в каждый деревенский дом, оставив после визита горечь утраты и обжигающий пуще лютого мороза страх, лишающий разума. Об ЭТОМ Лада не рассказывала своим ученикам, лишь позабавила их страшилкой о водяном. На самом деле все было гораздо хуже, чем водяной, сидящий в омуте. Покинув деревню в тринадцатилетнем возрасте, она никогда и никому не рассказывала о своих настоящих страхах. Кто бы ей поверил? В то время сочли бы, что у нее богатая фантазия, как у многих бывает в юности, а если заявить о таком сейчас, когда исполнилось двадцать восемь, решат, что ей необходимо лечение у психиатра, и, скорее всего, отстранят от работы учителем. Поэтому даже ее родная тетя, которая увезла ее после того, как Лада осталась сиротой, ничего не знала о том, что творилось в деревне.
Тетя и мать Лады были сестрами и родились в городе, но мать, повзрослев, вышла замуж за деревенского парня, с которым познакомилась во время выездов на полевые работы. Тогда студентов посылали в помощь колхозникам, убирать урожай, и, встретив свою судьбу на картофельном поле, мать вышла замуж и осталась в Камышовке, несмотря на уговоры родителей вернуться в город вместе с мужем. Муж, отец Лады, хотел быть хозяином в своем доме. В то время Камышовка была еще многолюдной и зажиточной, а исчезновения людей считались несчастными случаями. Если и поговаривали о нечистой силе, то отец Лады тогда над такими слухами лишь посмеивался, считая досужим вымыслом суеверных стариков. Сам он не верил ни в Бога, ни в черта, как и положено было настоящему советскому человеку. Он был молод и мечтал о крепкой многодетной семье. Детей у них с матерью родилось пятеро. Лада была последней и единственной, оставшейся в живых. Старшего брата Тимофея она не помнила: он исчез, когда ей было три года. Образ второго брата, Елисея, был смутным, еле уловимым. Как-то раз Лада услышала душераздирающие рыдания мамы. Тогда она не поняла, что случилось, но с тех пор Елисей дома больше не появлялся.
Минуло несколько лет, и Лада пошла в школу. Школа находилась в соседнем селе, дети из Камышовки ходили туда дружной гурьбой через лес. Лада и две старшие сестры старались не отставать от остальных, помня строгий наказ родителей. Иногда это было непросто: лес манил то ягодной полянкой, то семейкой крепких подберезовиков, то пестрыми цветами, выглядывавшими из травы неподалеку. Ладе хотелось добраться до лесных даров, но она не смела и на шаг отойти в сторону. «Не вздумайте отойти, не то лесные буки вас сразу заберут!» – пугала мать. Кто такие эти буки, она объяснять не хотела. И каждый раз всю дорогу Ладе чудились ужасные страшилища, выглядывающие из переплетения ветвей, нависающих сверху, из кустов шиповника, густо разросшихся между сосен, из-за черных, будто сажей испачканных, стволов. Иногда ей казалось, что в темных дуплах светятся чьи-то злые глаза, следящие за ними.
Однажды после ночного ливня дорога превратилась в жидкое месиво, идти по ней было невозможно. Вдоль обочины росли колючие кусты, и детям пришлось углубиться в лес, темный и густой, заваленный буреломом. Было ветрено, и сосны скрипели, покачиваясь, отчего казалось, что пространство вокруг наполнено жалобными стонами. В то утро исчезла одна из сестер Лады, Ксения. Как это случилось, никто сказать не мог. Она все время была на виду, но, когда пришли к опушке, за которой начиналось зеленое поле, ее не оказалось рядом. Ксения будто растаяла. Ни испуганных криков, ни звуков борьбы – ничего. «Ее унесли буки, – решила Лада. – Наверное, затащили в дупло или в нору, вырытую под старым пнем, и съели там. Все потому, что мы шли не по дороге, а лесом, нарушили запрет».
Когда Лада и другая сестра, Маша, вернулись домой без Ксении, они даже сказать ничего не успели. По их растерянным, испуганным лицам родители сразу все поняли. Отец рухнул на пол, как бревно, и побелел. Он умер мгновенно – как выяснилось, от сердечного приступа. Его похоронили на местном кладбище за старой заброшенной церковью. Могил там было мало: своей смертью в Камышовке умирали редко. Мать, выплакав все слезы и охрипнув от рыданий, слегла. Перестала есть, все время смотрела в стену и бормотала что-то невнятное.
Хозяйство легло на плечи девочек. Ладе тогда уже исполнилось одиннадцать, Маша была старше на два года. Ох, и тяжко им пришлось! Поначалу соседи приходили помочь, но потом перестали: у всех свои дела и заботы, на чужое хозяйство нет ни сил, ни времени. Маша взяла на себя самое трудное: – хлев, курятник и огород. Лада хлопотала по дому и присматривала за больной матерью, беспрестанно бормочущей жуткую несусветицу, от которой волосы вставали дыбом. «Старый упырь, жрет и жрет, утробу набивает, насытиться не может. Кровь нашу пьет, кости грызет, мясо жует. Сожрал всех моих деток, ручки-ножки объел, и не подавился. Чтоб скрючило его, чтоб язвами продырявило, чтоб брюхо его бездонное разорвало, чтоб внутренности его сгнили, чтоб мучился он веки вечные и покоя не знал!»
Лада как-то рассказала об услышанном Маше, но та лишь отмахнулась: «Из ума она выжила, не видишь разве?» Но Ладе казалось, что мать говорит о каком-то конкретном человеке, которого она знает. Расспрашивать ее было бесполезно, та будто не слышала вопросов, лишь твердила одно и то же: «Кровь пьет, мясо жует, кости глодает… Изыди, лютый, изыди!» Лада старалась не слушать этот бред, но с каждым днем поведение матери ужасало ее все больше. Тихий ропот сменился криками: «Прочь, изверг! Не трожь мя! Пшел вон из дома, кровопивец!» При этом она исступленно махала руками, будто хотела кого-то ударить. Теперь и подходить-то к матери было страшно. Однажды, дождавшись затишья, Лада приблизилась к кровати с тарелкой щей, чтобы накормить ее, и та вдруг ударила по миске кулаком, да так, что брызги разлетелись по всей спальне. Лада отпрянула и залилась слезами, не зная, что делать. Лучше б уж навоз в коровнике чистила да огород вскапывала, чем видеть, что с матерью творится. Та лишь к ночи затихала, когда Маша, уработавшись, возвращалась в дом. Лада жаловалась ей, говорила, что боится оставаться рядом с матерью, но сестра отмахивалась: «Перестань! Делай, что должна! Мать о тебе заботилась, а ты, что же, отлынивать вздумала?! Мне и так трудно, без твоего нытья! Вот, глянь, какие мозоли надулись. Дров наколола, огород вскопала, воды натаскала. А ты сидишь в доме, в тепле, особо не утруждаешься, еще и недовольна». «Но мне страшно, Маша», – сквозь слезы шептала Лада, зная, что та уже не слушает ее. И все продолжалось по-прежнему, но внезапно закончилось в одну из летних ночей, пугающих тягостной мертвой тишиной.