Любовь. Свидания. Поцелуи. Рассказы русских писателей

– Пожалуйста, зайдите, мы сейчас сядем обедать, вот мама-то удивится! Я опоздала, и вернусь с вами!.. – Она наивно рассмеялась.

– Ах, Муся, какой вы ребенок! Да ведь это совсем неловко, а я и не подумал!.. Идите скорей, я провожу вас только до лестницы.

Они вошли во двор, повернули в подъезд направо, на первой площадке офицер остановился и взял молодую девушку за руку.

– Муся, когда я могу прийти к вашей маме, просить эту ручку?

Девушка вся вспыхнула и так низко наклонила головку, что спрашивавший видел только ее пушистые, мягкие как шелк завитки волос.

– Муся, что же вы так конфузитесь, дитя? Ведь вы знаете, что я вас люблю, ведь я давно умоляю вас позволить мне просить вашу руку, Муся!

Молодой человек глядел на прелестную маленькую девушку, стоявшую перед ним, и вид ее робкого девического смущения переполнил его сердце любовью и нежностью. Вся кровь, казалось, отхлынула у него к сердцу, слова его прерывались, губы побелели.

– Муся, когда я могу прийти к вашей маме?

– Подождите еще неделю, – прошептала она, – мама все время не в духе!.. Я боюсь…

– Вы боитесь отказа… Да?.. Радость моя!..

Он хотел обнять девушку, но та ловко, как змейка, выскользнула из его рук и побежала вверх.

– Приходите, Аркадий Павлович, на днях вечером играть в четыре руки! – сказала она, нежно засмеялась, перевесившись через перила, и дернула свой звонок.

Едва Муся дотронулась до звонка, как дверь перед нею открылась. Очевидно, ее ждали. Горничная шепнула ей:

– Уж как вас ждут, барышня!

Муся махнула на нее рукой, сорвала с себя шляпу так, что густая волна белокурых кудрей побежала по ее спине; бросив пальто, она быстро пробежала в коридор, влетела в зал с криком:

– Мамуня!

Со стула поднялся высокий худой брюнет с большим носом и чахоточным румянцем на впалых щеках. Его сухие, лихорадочные глаза так и приковались к девушке.

– Муся!.. – остановила ее с нежным укором мать.

Девушка вспыхнула, смутилась, низко опустила головку, совершенно по-детски присела перед гостем и робко подала ему свою крошечную ручку, которую он нервно пожал холодною потною рукой.

– Ну вот, вы видите этого ребенка, разве с нею можно говорить о серьезном деле? – сказала мать с деланой шутливостью. – Поди сюда, дитя, отчего ты так опоздала?

– Учительница пения, мама, опоздала на целый час, весь класс ждал ее. Потом, погода хорошая, я шла домой потихоньку, потому что не ожидала…

Она запнулась и, подняв голову, обдала некрасивого и немолодого гостя таким лучистым, нежным взглядом, что у него все лицо пошло красными пятнами.

– Ну, Иван Федорович, я уйду, поговорите вы сами с нею. Мое такое убеждение, что как ни молода она, но в таком деле должна быть единственным судьею.

Мать вышла, бросив искоса любопытный взгляд на девушку, снова смущенно и робко стоявшую у стола.

Иван Федорович Вахрамеев, богатый биржевик, самонадеянный и авторитетный в свете, гордый своим богатством, стоял перед маленькою белокурой девочкой как влюбленный школьник. Во рту его было сухо и руки его дрожали, все слова и комплименты, которые он привык так обильно расточать перед девицами и дамами своего круга, замерли на его губах, и, собравшись с духом, он глухим и хриплым голосом сказал:

– Мария Александровна, я прошу вашей руки.

– Ах!..

Девушка снова обдала его радостным светлым взглядом и вдруг закрыла лицо руками.

Взгляд ее синих глаз ожег и ободрил Вахрамеева, он подошел ближе и снова взял своими противными, холодными руками трепетные ручки девушки и отвел их от ее лица.

– Марья Александровна, Муся… умоляю вас, скажите мне, согласны ли вы быть моею женой, любите ли вы меня хоть немножко?

Муся молчала, опустив свои пушистые золотистые ресницы.

Вахрамеев снова оробел.

– Я знаю, что вы слишком молоды и прекрасны для меня, но вы будете моим божеством, я богат, очень богат, все ваши капризы будут исполняться. Наряды, бриллианты, экипажи, лошади, все, все будет так, как вы захотите!

С каждым его словом головка Муси приподнималась, и улыбка, как луч солнца, начинала скользить по ее губам.

– Вы не очень строгий? – спросила она тихо.

– Дитя, дитя!.. – Вахрамеев ласково схватил ее за руки. – Я буду вашим рабом!..

– Я буду сама покупать все, что мне нравится?

Вахрамеев залился счастливым смехом.

– Вы будете покупать все, что вздумаете.

– А… – она лукаво взглянула на него и потупилась, – а… балы у нас будут?

– У нас?..

Вахрамеев не выдержал и схватил в объятия девушку. Муся прижалась головкой к его плечу, носик ее уперся прямо в бриллиантовую задвижку массивной золотой цепи, и ей был приятен холод драгоценных камней.

В комнату вошла Анна Петровна.

– Я вижу, что вы наладили? Господь да благословит вас! – сказала она, утирая сухие глаза, и хотела обнять дочь, но та, тихонько высвободившись из объятий жениха, снова закрыла лицо руками и выбежала вон.

– Вы видите, – счастливая мать только развела руками, – как есть дитя! Я удивляюсь только, как вы сумели ее приручить, она страшно застенчива, ее и подруги зовут дикаркой.

Вахрамеев принялся целовать руки своей будущей тещи.

– Постойте, постойте. – Анна Петровна отстранила его. – Что вы победили сердце моей девочки, это я видела давно, но помимо этого есть дело. Вы знаете, Иван Федорович, что я вдова и что у меня ничего нет за Лялей.

– Перестаньте, ради Бога, Анна Петровна, Мария Александровна богата, потому что она моя невеста.

– Но у меня есть самолюбие. Иван Федорович, я не могу отпустить из дому дочь без ничего, я не могу не сделать несколько приемов своим родным и знакомым, и потому я прошу вас пока никому не говорить о вашей помолвке, мало того, отложить вообще свадьбу на неопределенное время, пока я спишусь со своим братом, который живет в Сибири и имеет там золотые прииски, он не откажет нам в помощи.

Вахрамеев побледнел. Он еще не знал, что во всех экстренных случаях, как «дядя из Америки», выдвигался этот фантастический «брат из Сибири».

– Анна Петровна! Ради Бога, оставьте в покое всех родных! Марья Александровна моя невеста, и она ни от кого не может принять помощь, ее приданое, все нужные приемы вы будете делать из ее суммы, и вот вам на первые расходы…

Он заторопился, вынул чековую книжку, написал в ней: «три тысячи» – и передал Анне Петровне. Со вздохом, с неподдельной слезой радости она приняла чек и затем мало-помалу согласилась на все желания Вахрамеева: свадьба была назначена через три недели.

Когда, наконец, ушел счастливый жених, мать, держа чек в руке, отправилась к дочери. Как ни хорошо они знали друг друга, а все-таки ей любопытно было взглянуть в лицо этому «ребенку», который, как ловкий кормчий, ввел-таки в желанную бухту корабль, так долго лавировавший у их берегов.

Муся с видом ленивой кошечки сидела, вся сжавшись в клубочек, в глубоком кресле.

– Поздравляю, Муся, молодец!..

– Не с чем, мама, – случилось ведь только то, что мы давно с вами знали…

– Так-то так, да все-таки… И тебе… не противно?.. – спросила вдруг мать, скрывая под видом грубой откровенности острое желание заглянуть в сердце девушки.

– Не так мы воспитаны, мама, чтобы позволять себе такие нежности!.. – отпарировала дочь. – Вот нужда наша, долги да извороты разные… противны донельзя!..

– Правда, – согласилась мать. – Ты умная девушка!.. Смотри!..

Она положила ей на колени чек.

– Что это?.. Три тысячи!.. – Личико Муси вспыхнуло, ямочки заиграли на щеках. – Вот это хорошо!.. – Она вскочила на ноги и запрыгала с чеком в руках. – Вы, мама, возьмите две тысячи на свои обороты и все необходимое, а одну тысячу я буду тратить сама, лично на себя… Вот это весело!..

– Послушай, Мусинька, – начала мать вполголоса, – ты ведь знаешь, что он думает, тебе не больше семнадцати, а как узнает, что все двадцать?..

– А зачем же ему узнавать это, мама?.. Разве вы не сумеете дать причетнику, ну, кому там нужно… рублей сто, чтобы они вписали в церковной книге шестнадцать… Вы узнайте, я уверена, что можно: с деньгами все можно сделать!..

– Я думаю, что ты права… Ну, а как ты развяжешься со своим запасным женихом, Аркадием Павловичем?

– Уж тут, мама, придется вам пострадать, потому что, понятно, я буду жертва «обстоятельств» и вашего деспотизма!

– Так-то так, а только я тебе советую, убери ты его пораньше с дороги Вахрамеева, чтобы он не наделал беды.

– Не наделает!..

– А он тебе нравился?.. – Мать пытливо заглянула в глаза дочери, но эти прелестные глаза были глубоки, сини и пусты, как небо, она не прочла в них ничего.

– Вот что, мама! Вы это оставьте и лучше послушайте меня… Вы будете жить с нами и никогда, ни в чем не будете нуждаться, но вот мои условия.

Лицо Марьи Александровны вдруг стало так холодно и серьезно, что мать притихла, поняв сразу, что тут идет нешуточное условие.

– Во-первых, вы будете «прекрасной» тещей для Вахрамеева, заботиться будете о нем во всем до мелочей, – его я прямо сдаю вам на руки, мне будет не до того: второе, вы будете вести все наше хозяйство и не дадите нас очень обкрадывать… Третье, вы всегда будете мне другом и помощником во всем, – согласны?

Мать и дочь хлопнули по рукам и поцеловались.

– Вот, если бы все женщины, мама, понимали так друг друга, как мы с вами, они завоевали бы мир… – сказала Муся и рассмеялась.

Через три дня, в полутемной зале, освещенной одною лампой, прикрытой громадным желтым абажуром, у рояля сидел Аркадий Павлович и в полтона брал какие-то аккорды, грустные, как малороссийская песня. Час тому назад здесь же был Вахрамеев, но узнав, что у невесты мигрень, он оставил ей ворох цветов, конфет и уехал, умоляя никого не принимать до завтрашнего дня.

Аркадий Павлович не слыхал, но сердцем почувствовал за собою какой-то шелест и обернулся: он замер.

Посреди зала стояла Муся в белом капотике с распущенными по плечам длинными, густыми кудрями, вся бледная, тоненькая как русалка. Молодой человек бросился ей навстречу, девушка робко оглянулась кругом и, не видя никого, протянула ему обе руки и с коротким рыданием на минуту прильнула к его груди.

– Муся, Муся, жизнь моя… что с вами? – Он почти на руках донес ее до кресла и усадил, а сам опустился на колени перед нею. – Что с вами?

– Аркадий Павлович! Мама думает, что я лежу в кровати, потому что я сказала, что у меня очень-очень болит голова… Мама вчера получила письмо от дяди из Сибири, он… – Муся заплакала, – он умер… у него осталась семья… Мама говорит, теперь мы нищие… Она еще говорит, у нее долги. Вы знаете, теперь я не буду учиться и теперь ничего-ничего нельзя… даже кушать мы не будем так, и платьев мне шить не будем… Аркадий Павлович! – Глазки ее вдруг заискрились и ямочки показались на щеках. – Я только ждала вас… ведь вы богаты, да?

Аркадий Павлович побледнел.

– Вы сейчас скажете маме, что хотите жениться на мне… что вы возьмете к себе мою маму и жену дяди, когда она приедет, и что мы никто никогда не будем нуждаться… а, напротив, будем жить весело и хорошо… Да?

Молодой офицер молчал, ему казалось, что он тонет и вода уже шумит у него в ушах.

– Вы знаете, – продолжала Муся, – я все обдумала: мы будем выезжать, веселиться… я буду много-много покупать, а мама… и тетя будут заведовать нашим хозяйством… Да?.. А вот и мама… – И Муся на цыпочках выбежала из зала.

В комнату вошла Анна Петровна.

– Аркадий Павлович, здравствуйте!.. Простите, что так долго заставила вас ждать. Муся больна, а я совсем расстроена. Мой брат в Сибири умер. – Она подняла платок к глазам. – Да, Аркадий Павлович, тяжелое испытание, у нас, откровенно говоря вам, все, все держалось только помощью брата, теперь мы нищие… Муся, вы знаете, это ребенок! Нежна, избалована, понятия не имеет о жизни и привыкла к роскоши… Я всю свою пенсию, все достатки, всё клала на нее, я кругом в долгу.

– Анна Петровна, – Аркадий Павлович едва мог говорить от волнения, – у меня ничего нет, кроме службы и небольшой поддержки от отца… Я хотел просить у вас руки Марьи Александровны…

– Дорогой мой!.. – Анна Петровна взяла двумя руками голову офицера и поцеловала его в лоб. – Видит Бог, я не желала бы лучшего мужа для своей дочери, но подумали ли вы, что вы на себя берете? Я виновата… я воспитала дочь свою не по средствам, но так хотел мой брат из Сибири, он много помогал нам… ведь Муся от рождения не знает других чулок, как шелковые… это мелочь, но она дает тон всему… Муся никакого отказа не перенесет… Можете ли вы доставить ей все?.. Да и я куда денусь?.. Без меня она жить не будет!..

– Как же теперь вы будете жить?

– За Мусю вчера посватался Вахрамеев…

– Вахрамеев?.. Да ведь он… И Муся, т. е. Марья Александровна?

– Она слышать не хочет и говорит, что вы тоже дадите ей и лошадей, и бриллианты, и поедете с нею за границу… – Мать засмеялась.

– Анна Петровна, ваша дочь любит меня…

– Муся? Да ведь это дитя, разве она умеет любить? Она любит Боби, кукол, она будет обожать Вахрамеева, который будет ее баловать и поклоняться ей.

– Анна Петровна! Да ведь это безнравственно!

– Да, безнравственно взять из семьи девушку-ребенка, отнять от нее все радости, разлучить с матерью и обречь на нужду! Это я считаю безнравственным… Муся зачахнет и умрет в нужде.

Аркадий Павлович схватил свою шапку и как безумный выбежал вон.

– Покончили, мама? – спросила Муся, входя в зал.

– Покончила, – махнула рукой Анна Петровна. – Понятно, если бы ты прозевала Вахрамеева, пришлось бы тебе идти за него, потому что еще год – медлить уже и нельзя… Не всегда ты будешь выглядеть таким ребенком… и теперь уже сколько возни с этим… Ты не обижайся. – Она поцеловала дочь. – Ты умная девушка и понимаешь, что всякий должен иметь при себе оружие. Благодари Бога, Муся, что я правильно воспитала тебя, я с детства держала глаза твои открытыми, вот почему ты и понимаешь жизнь и сама можешь выбирать то, что тебе надо. Я убеждена, что ты проживешь хорошо, без драм, без переворотов, и муж твой будет счастлив, потому что ты умна и выше всего поставишь уважение и роскошь, эти два первых блага в жизни.

– Да, мама, что правда, то правда, а я в жизни не запутаюсь, не увлекусь никем и кукушку свою, Ивана Федоровича, ни на какого ястреба не променяю… – Она засмеялась.

Через три недели в одной из аристократических домовых церквей венчали Мусю и Ивана Федоровича Вахрамеева. Когда невеста вошла в церковь, общий шепот восторга пробежал в толпе: «Ребенок, совсем ребенок, и какая прелесть!»

– Вот так бутон! – шамкали два сенатора, потирая руки.

«Мадонна чистая», – думал жених, глядя на большие, прозрачно-детские глаза своей невесты, на ее пышные, белокурые волосы и крошечный пунцовый ротик, чуть-чуть открытый.

Она тихо, но ясно сказала «да», колечко ее было так мало, что жених даже не мог попробовать надеть, и он был счастлив, счастлив как никогда в жизни…

Когда Муся, окруженная восторгом похвал, села в свою карету и муж запахнул на ней ротонду из темных соболей, она тоже была счастлива.

Только Аркадий Павлович, лежа в тот же вечер ничком на своей кровати, рыдал, рыдал как безумный, и не мог понять, что он тоже счастлив, – что миновала его та чаша, к которой он так жадно тянулся губами.

1899

Примечания