Ингредиенты счастья: Температура карамели

- Это демаркационная линия, - отвечаю я, проводя жирную белую черту по паркету.

Мел крошится, оставляя пыль на моих пальцах. Я веду линию от входной двери, через весь зал, прямо к его ногам. Линия получается неидеально ровной, мешает фактура дерева, но смысл понятен.

- Справа от этой линии - зона кофе, запаха свежей выпечки и людей, которые живут в двадцать первом веке, - я поднимаюсь, отряхивая руки о фартук. - Слева - ваше кладбище макулатуры. Постарайтесь не пересекать границу без визы.

Глеб смотрит на линию так, будто я нарисовала пентаграмму для вызова демонов. Он медленно выставляет ногу вперед. Его ботинок - добротный, коричневый, изрядно поношенный - зависает над белым следом.

- Вы серьезно думаете, что кусок кальция на полу решит наш спор? - он мягко опускает подошву прямо на черту и начинает медленно, с наслаждением втирать мел в дерево. Белый след расплывается, превращаясь в грязное пятно. - У стен есть память, Таисия. А у договоров - юридическая сила. Ваши художества не входят в перечень правовых актов.

- Мои художества - это единственный способ не сойти с ума от вашей медлительности, - я подхожу ближе. Между нами меньше полуметра. В спорте это называется дистанцией для клинча. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз. Он выглядит старше своих лет не из-за возраста, а из-за этой своей законсервированности. Он как старое вино, которое перестояло и начало превращаться в уксус. - Ваша пассивность работает как песок в подшипнике моей жизни. Вы не просто стоите на месте, Глеб. Вы заставляете всех вокруг тормозить.

- Скорость - это иллюзия контроля, - парирует он. - Вы бежите, чтобы не замечать пустоты. Вы печете свои булки, потому что если вы остановитесь, вам придется спросить себя: а зачем всё это?

Это удар ниже пояса. Точный, техничный, как будто он изучал мою анатомию страха. Я чувствую, как сжимается диафрагма. Он не знает о моих родителях, о бесконечных переездах, о том, как я в десять лет собирала свои вещи в коробки из-под обуви за пятнадцать минут, потому что отец снова кому-то задолжал. Он не знает, что для меня "стоять на месте" означает "погибнуть".

- Я пеку, потому что это созидание, - мой голос звучит ровно, хотя внутри всё вибрирует. - А вы храните чужие мысли, потому что своих у вас, видимо, не осталось. Вы - смотритель музея, Глеб. А я - жизнь.

Я разворачиваюсь и иду к своему столу, где свалены папки с документами. Нам нужен Степаныч, но если он не берет трубку, я сама выгрызу правду из этой бумаги. Я хватаю договор аренды. Он толстый, скрепленный ржавой скрепкой. Я листаю страницы, вчитываясь в мелкий шрифт. Юридический язык для меня - как рецепт на китайском, но я научилась его понимать. Жизнь заставила.

Глеб остается у стеллажа. Он не уходит, не продолжает стирать линию. Он просто стоит и смотрит в окно. Солнечный луч падает на его плечо, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе. В этом зале слишком много пыли. Это физически мешает мне дышать.

- Пункт 4.2, - произношу я, ведя пальцем по строчкам. - Слушайте внимательно, хранитель древностей.

Глеб медленно поворачивает голову.

- В случае совместного использования нежилого помещения арендаторы обязуются... - я запинаюсь. Словосочетание кажется мне абсурдным. - ...обязуются осуществлять совместное управление входной зоной и транзитными путями.

Я поднимаю глаза. Глеб делает шаг ко мне. Его лицо теперь не ироничное. Оно... озадаченное.

- Совместное управление? - переспрашивает он. - Дайте сюда.

Он забирает у меня лист. Наши пальцы соприкасаются на долю секунды. Его кожа сухая и теплая, как бумага, пролежавшая на солнце. Я отдергиваю руку, словно обожглась о край формы для выпечки.

- Пункт 4.2, - повторяет он шепотом. - Ниже. Читайте примечание.

Я наклоняюсь над его плечом. Мышцы моей шеи напряжены, я готова к рывку, к защите, к чему угодно.

- Любые изменения в планировке, расстановке торгового оборудования и оформлении входной группы, - читает Глеб медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, - производятся исключительно при наличии письменного согласия обоих соарендаторов.

Тишина, которая воцаряется в зале, становится осязаемой. Она плотная, как мусс, который забыли взбить. Я смотрю на белую черту на полу, которую он почти стер. Я смотрю на его стеллаж. На свою рулетку, брошенную на подоконнике.

- Это значит... - я начинаю, но голос срывается. Я прочищаю горло. - Это значит, что я не могу передвинуть этот шкаф без вашей подписи?

- И это значит, - Глеб выпрямляется, и на его губах появляется слабая, почти незаметная торжествующая полуулыбка, - что вы не можете поставить здесь свою кофемашину, пока я не решу, что её шум не мешает моим читателям.

- Вы издеваетесь, - я чувствую, как гнев поднимается от самых пяток. Это не просто препятствие. Это юридический капкан. - Это транзитная зона! Клиенты должны заходить и видеть витрину, а не вашу кислую мину за горой старых газет.

- Моя мина, как вы выразились, является частью интерьера этого здания гораздо дольше, чем ваши бизнес-планы, - Глеб возвращает мне договор. - Степаныч, при всей его кажущейся отрешенности, весьма коварен. Он застраховал себя от конфликтов, переложив ответственность на нас.

Я бросаю договор на стол. Бумаги разлетаются веером. Моя мышечная память подсказывает мне: когда тесто не поднимается, нужно проверить дрожжи. В данном случае дрожжи - это наш договор, и они безнадежно испорчены.

- Я этого так не оставлю, - я начинаю мерить зал шагами. Мои кроссовки глухо стучат по паркету. Пять шагов до окна, разворот, пять шагов до стеллажа. - Есть понятие целевого использования. У меня - общепит. У вас - торговля. Мы не можем "совместно управлять" входной зоной, потому что у нас разные гигиенические требования. Вы понимаете? Санпин! Ваши книги - это рассадник пыли. Я не могу подавать круассаны в библиотеке.

- А я не могу продавать первые издания классиков в столовой, - Глеб складывает руки на груди. - Запах ванили и жареного масла убивает аромат старой кожи. Это кощунство.

Я останавливаюсь прямо перед ним. Мое тело в тонусе, я чувствую каждый позвонок. Я готова бороться за каждый сантиметр этого пола.

- Слушайте, Глеб. Давайте без метафор про кощунство. У меня кредит. У меня оборудование, которое приедет через три дня. У меня повара, которым нужно платить зарплату. Ваше "не хочу" стоит мне несколько тысяч рублей в час. Вы понимаете, что такое время? Это не то, что застыло в ваших книгах. Это то, что утекает из моего кармана прямо сейчас.

- Время - это единственное, что имеет ценность, Таисия. И именно поэтому его не стоит тратить на суету, - он говорит это так спокойно, что мне хочется его встряхнуть. - Вы пытаетесь построить замок на песке. Это здание дышит историей. Оно не хочет ваших хромированных поверхностей и яркого света.

- Оно хочет выжить! - почти кричу я. - Оно развалится без ремонта! Посмотрите на потолок, там лепнина держится на честном слове. Если я не сделаю здесь ремонт, через год вы будете продавать свои книги под дождем, потому что крыша рухнет.

Глеб поднимает глаза к потолку. Там действительно идет тонкая трещина, похожая на русло пересохшей реки. На мгновение мне кажется, что я пробила его оборону. В его взгляде мелькает что-то похожее на горечь. Он знает, что я права. Здание ветшает. Его бизнес - если это можно назвать бизнесом - едва теплится.

- Согласие, - повторяет он слово из договора. - Письменное согласие.

- Именно. И я получу его. Чего бы мне это ни стоило.

- И что же вы предложите? - он делает шаг назад, снова забираясь на свою стремянку, как на трон. - Взятку в виде бесплатных эклеров? Или попытаетесь взять измором?

Я смотрю на него снизу вверх. Мой мозг уже работает в режиме калькулятора. Если я не могу передвинуть стеллаж силой, я должна изменить саму структуру взаимодействия. Совместное управление? Хорошо. Я покажу ему, что такое эффективный менеджмент.

- Я предложу вам сделку, от которой вы не сможете отказаться, потому что альтернативой будет судебный иск, который затянется на годы, и в течение которых помещение будет опечатано. Ни книг, ни кофе. Только пыль и судебные приставы. Вам это нравится?

Глеб молчит. Он берет свою книгу, но не открывает её. Его плечи чуть опустились. Он оценивает риски. Циник внутри него борется с идеалистом.

- Я слушаю, - наконец произносит он.

- Завтра утром здесь будет клининговая служба. За мой счет. Мы вычистим всё: от пола до этих ваших верхних полок. Мы уберем пыль, которая скопилась здесь со времен постройки здания. Это не изменение планировки, это гигиена. Вы не можете быть против чистоты.

- И? - он прищуривается.

- И пока они будут работать, мы сядем и составим график использования входной зоны. Я не трогаю ваши стеллажи, пока... - я делаю паузу, подбирая ингредиенты для этого компромисса, - пока вы не освободите проход к моей стойке. Мы развернем их. Не уберем, а развернем под углом сорок пять градусов. Это создаст коридор. Физика, Глеб. Векторы движения.

- Под углом сорок пять градусов? - он задумчиво проводит рукой по подбородку. - Это нарушит хронологический порядок расстановки. У меня там девятнадцатый век переходит в двадцатый.

- Девятнадцатый век переживет небольшую перестановку, поверьте. Он и не такое видел. Зато ваши покупатели перестанут спотыкаться о ящики.

Я вижу, как он колеблется. Это момент, когда сахар в сиропе начинает кристаллизоваться - нужно либо добавить кислоты, либо продолжать греть.

- И еще, - добавляю я, понижая тон. - Я помогу вам оцифровать каталог. Я видела ваши тетрадки. Это же каменный век. Вы тратите по десять минут, чтобы найти нужную книгу. С базой данных вы сможете...

- Я не хочу базу данных, - отрезает он. - Я знаю, где лежит каждая книга. Я чувствую их.

- Вы чувствуете их вес, а не их ценность, - я снова сокращаю дистанцию. - Совместное управление, Глеб. Это значит, что мы теперь в одной лодке. И если вы будете грести в одну сторону, а я в другую, мы просто будем кружиться на месте, пока не пойдем ко дну.

Он долго смотрит на меня. В его глазах нет страха, о котором я думала раньше. Там что-то другое. Усталость? Или, может быть, любопытство, как у биолога, встретившего новый вид агрессивной бактерии.

- Хорошо, Таисия. Клининг. Но я буду присутствовать. Лично. Каждая книга, которая будет сдвинута, должна вернуться на место.

- Договорились, - я протягиваю руку.

Это жест из мира бизнеса, сухой и формальный. Глеб смотрит на мою ладонь так, будто я предлагаю ему заключить контракт с дьяволом. На моих пальцах все еще видны следы мела. Он медленно протягивает свою руку. Его хватка неожиданно крепкая. Не вялая, как я ожидала, а сухая и жесткая. Мышечная память фиксирует: у этого человека есть стержень, который не так-то просто переломить. Он не просто сидит на стремянке, он держит оборону.

- Но черту вы сотрете сами, - говорит он, отпуская мою руку. - Полностью.

Я киваю.

- Сотру. Завтра здесь будет идеально чисто.

Я выхожу из помещения, чувствуя, как дрожат колени. Это не от усталости. Это от напряжения боя. Я иду по тротуару, и ритм моих шагов совпадает с пульсом. Раз-два, раз-два. Я победила в этом раунде, но война только начинается.

Завтра будет клининг. Завтра будет пыль столбом. И завтра мне придется провести с этим человеком весь день в замкнутом пространстве.

Я достаю телефон и набираю номер своей помощницы.

- Катя, привет. Отменяй заказ на широкую витрину. Берем ту, что поуже, вертикальную. Да, ту самую, дорогую. У нас изменились "векторы движения". И найди мне лучшую бригаду по уборке. Такую, чтобы могли вылизать склеп и не чихнуть.

Я отключаюсь и смотрю на свои руки. Белый мел забился в поры кожи, подчеркивая линии судьбы, в которые я никогда не верила. Я верю в тайминг, температуру и правильные пропорции. Но сейчас я чувствую, что в мой идеально выверенный рецепт жизни кто-то подмешал ингредиент, который невозможно измерить граммами.

Глеб. Его тишина. Его странная верность этим пыльным полкам.

Я иду к своей машине, припаркованной за углом. Мой старенький, но бодрый хэтчбек - это еще одна деталь моего мира, где всё должно работать как часы. Я сажусь за руль, бросаю фартук на соседнее сиденье. В салоне пахнет корицей и кожей. Мой запах.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Мои глаза блестят. Это азарт. Тот самый азарт, который заставляет меня вставать в четыре утра, чтобы замесить тесто. Я не просто открою здесь кафе. Я заставлю это здание дышать моим ритмом. И если Глебу придется для этого научиться пользоваться компьютером и пить приличный эспрессо вместо своего бергамотового сена - что ж, это будет его личным вкладом в эволюцию.

Я завожу мотор. Машина отзывается ровным урчанием.

Юридический тупик? Нет, Степаныч. Это не тупик. Это лабиринт. А я всегда была хороша в прохождении полосы препятствий.

Перед тем как тронуться, я еще раз смотрю на витрину книжного. Глеб всё еще сидит на стремянке. Он выглядит как персонаж с картины, которую забыли отреставрировать. Темный силуэт на фоне золотистого света заходящего солнца.

- Приготовься, Глеб, - шепчу я, включая первую передачу. - Завтра будет очень громко.

Я выезжаю на дорогу, вливаясь в поток машин. Город движется, шумит, живет. И я - часть этого движения. Я не позволю никому, даже человеку с самыми красивыми и грустными глазами на свете, превратить мою жизнь в пыльную полку.

Мои мышцы постепенно расслабляются, но ум продолжает работать. Нужно пересчитать бюджет. Новая витрина дороже. Клининг - это незапланированные расходы. Мне нужно увеличить выручку в первый месяц на пятнадцать процентов, чтобы покрыть эти дыры. Значит, нужно больше рекламы. Нужно зацепить тех, кто ходит к Глебу. Если они вообще существуют, эти мифические любители девятнадцатого века.

Я паркуюсь у своего дома - типовой многоэтажки, где всё функционально и безлико. Это мое временное убежище. Мой настоящий дом будет там, в том старом здании, когда я выжгу из него запах тления и заменю его запахом жизни.

Поднимаясь в лифте, я замечаю, что всё еще сжимаю в кулаке обломок мелка. Он раскрошился, превратившись в мелкую пыль. Я разжимаю ладонь и дую на неё. Белое облачко растворяется в воздухе.

Границы стерты. Но только для того, чтобы я могла начертить новые. И в этот раз они будут из стали и стекла, а не из мела.

Я захожу в квартиру, не зажигая света. Мне нужна тишина, чтобы подготовиться к завтрашнему хаосу. Я ложусь на коврик для йоги прямо в прихожей и начинаю растяжку. Мышцы протестуют, но я заставляю их подчиниться. Тянусь к носкам, чувствуя, как растягивается позвоночник.

В моей голове всплывает пункт 4.2. Совместное управление. Это звучит как приговор. Или как вызов. В кондитерском деле есть такое понятие - эмульсия. Это когда ты соединяешь две несмешиваемые жидкости, например, воду и масло. Чтобы они стали единым целым, нужен эмульгатор и очень высокая скорость взбивания.

Я - эмульгатор. Глеб - масло. Нам предстоит стать чем-то общим, иначе мы оба испортим продукт.

Я закрываю глаза и вижу перед собой его ботинок, стирающий мою линию. Это было физическое оскорбление. Он не просто стер мел, он попытался стереть мое право на это пространство. Но он не учел одного: я не просто рисую линии. Я их строю.

Завтра, когда приедет клининг, я принесу с собой не только тряпки и моющие средства. Я принесу свой порядок. И Глеб, со всей его иронией и архаизмами, окажется внутри этого порядка раньше, чем успеет дочитать главу своего альманаха.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. Здесь он ровный, белый, без трещин. Скучный. Там, в магазине, потолок обещает обрушиться. Там опасно. Там живет человек, который меня ненавидит.

И именно поэтому мне хочется вернуться туда как можно скорее.

Я засыпаю с мыслью о том, как пахнет свежий мел на старом дереве. И о том, что "совместное управление" может означать гораздо больше, чем просто дележку входной двери. Это может означать начало чего-то, что не прописано ни в одном договоре аренды.

Но об этом я подумаю после того, как передвину этот чертов стеллаж. На сорок пять градусов. Ни больше, ни меньше. Точность - вежливость кондитеров. И мой главный инструмент в этой войне.

Я просыпаюсь за час до будильника. Тело само переходит в режим готовности. Никакой вялости, никакой рефлексии. Только план. Чай без сахара, быстрый душ, волосы в тугой пучок. Зеркало отражает женщину, которая готова к штурму.

Я выхожу из дома, когда город еще только начинает зевать. Воздух свежий, резкий. Я чувствую себя как перед важным стартом на соревнованиях. Легкий мандраж в пальцах, полная ясность в голове.

Когда я подъезжаю к магазину, бригада клининга уже ждет у входа. Пятеро крепких ребят в синей униформе, с огромными пылесосами и ящиками химии. Они выглядят как десант, готовый к высадке на враждебную территорию.

- Готовы? - спрашиваю я бригадира.

- Всегда готовы, Таисия Игоревна. Где фронт работ?

Я открываю замок. Дверь поддается с трудом, словно само здание сопротивляется вторжению. Внутри темно и тихо. Запах пыли стал еще гуще за ночь.

Я включаю свет. Глеба нет. Его стремянка стоит в центре зала, как покинутый наблюдательный пост.

- Начинаем с верхов, - командую я. - Сначала пыль, потом окна, потом пол. И осторожнее с книгами. Если хоть одна страница порвется, хозяин нас здесь живьем замурует.

Ребята принимаются за дело. Шум пылесосов мгновенно заполняет пространство, вытесняя тишину и покой. Это звук перемен. И мне он нравится.

Я встаю у окна, скрестив руки на груди. Я жду. Я знаю, что он придет. Он не сможет оставить свои сокровища на растерзание людям в синей униформе.

И он приходит. Через сорок минут, когда зал уже затянут облаком поднятой пыли, дверь распахивается. Глеб застывает на пороге. На нем тот же джемпер, но сегодня он выглядит еще более помятым. В руках у него бумажный стаканчик с кофе - видимо, из ближайшего сетевого автомата.

- Варвары, - произносит он, и хотя из-за шума пылесосов я его почти не слышу, я читаю это по губам.

Я иду к нему через зал, лавируя между шлангами и ведрами.

- Доброе утро, Глеб. Кофе из автомата? Фу, какая гадость. Подождите пару недель, я угощу вас настоящим.

Он игнорирует мою шпильку. Его взгляд прикован к одному из клинеров, который бесцеремонно снимает стопку книг с верхней полки.

- Осторожнее! - кричит Глеб, бросаясь вперед. - Этому изданию больше лет, чем всей вашей

ГЛАВА 4: ПЕРВАЯ АТАКА

Все дело в распределении веса. Когда ты несешь поднос с сорока эклерами, ты не думаешь о креме или глазури, ты думаешь о центре тяжести и о том, как твои лопатки сводятся к позвоночнику, создавая жесткий каркас. Сейчас моим каркасом была воля. Утро началось в пять с запаха дрожжей и холодного металла. В восемь ноль-ноль у входа в бывшую букинистическую лавку, а ныне мое поле боя, припарковался пятитонник. Из кабины вылезли двое - один широкий и бесформенный, как мешок с мукой низшего сорта, второй жилистый, с лицом человека, который привык нарушать технику безопасности. Моя прелесть была внутри фургона. Профессиональная печь Unox, шесть уровней, инжекционное увлажнение, нержавеющая сталь, которая блестела так ярко, что резала глаза. Мой алтарь. Мой билет в один конец из съемных углов в собственную империю.

- Мальчики, работаем чисто, - сказала я, потирая затекшую шею. - Углы не бить, полки не цеплять. Если поцарапаете стекло, я вычту это из вашей кармы и гонорара.

Широкий грузчик, которого звали, кажется, Палыч, только хмыкнул. Они начали выгружать станину. Грохот гидравлического борта разрезал тишину переулка как нож разрезает недопеченный бисквит - липко и с неприятным звуком. Я стояла на тротуаре, чувствуя, как внутри все вибрирует от предвкушения. Это был звук перемен. И мне он чертовски нравился. Я вошла внутрь, мгновенно оценив фронт работ. Пыль, поднятая вчерашним клинингом, еще не улеглась, она висела в лучах утреннего солнца, как взвесь сахарной пудры в непроветриваемом цехе.

Я встала у окна, скрестив руки на груди. Я жду. Я знаю, что он придет. Он не сможет оставить свои сокровища на растерзание людям в синей униформе. Мои икры были напряжены, я перекатывалась с пяток на носки, проверяя готовность мышц к прыжку. Это была статика перед рывком.

И он пришел. Через сорок минут, когда зал уже затянут облаком поднятой пыли, дверь распахивается. Глеб застывает на пороге. На нем тот же джемпер, но сегодня он выглядит еще более помятым, словно он спал прямо в нем, обложившись томами забытых классиков. В руках у него бумажный стаканчик с кофе - видимо, из ближайшего сетевого автомата. Запах этого дешевого пережженного робусты долетел до меня даже через запах пыли.

- Варвары, - произносит он, и хотя из-за шума пылесосов и лязга железа я его почти не слышу, я читаю это по его губам. Его губы узкие, вечно поджатые, как будто он пробует на вкус что-то кислое.

Я иду к нему через зал, лавируя между шлангами и ведрами. Мои кроссовки бесшумно пружинят по старому паркету.

- Доброе утро, Глеб. Кофе из автомата? Фу, какая гадость. Подождите пару недель, я угощу вас настоящим. Эспрессо с правильной плотностью крема, а не этой пыльной пеной.

Он игнорирует мою шпильку. Его взгляд прикован к одному из клинеров, который бесцеремонно снимает стопку книг с верхней полки, чтобы протереть стену. Парень в комбинезоне держит фолианты так, будто это кирпичи.

- Осторожнее! - кричит Глеб, бросаясь вперед. Его движения угловатые, нервные. Он не умеет двигаться экономно. - Этому изданию больше лет, чем всей вашей компании вместе взятой! Положите. Немедленно положите на место.

- Глеб, успокойтесь, - я перехватываю его за локоть. Его рука под старой шерстью сухая и горячая, мышцы зажаты. Типичный гипертонус на фоне стресса. - Люди работают. Вы сами согласились на аренду. Книги нужно привести в порядок, они пахнут тленом и сыростью. Это не гигиенично для общепита.

- Не гигиенично? - он оборачивается ко мне, и я вижу, как в его глазах вспыхивает холодная ярость. - Это история. А то, что вы сюда прете - это металлолом.

В этот момент Палыч и его напарник заносят в дверной проем основной блок печи. Она огромная. Она занимает все пространство коридора. Грузчики тяжело дышат, их лица покраснели, на лбу Палыча вздулась вена. Они пятятся назад, пытаясь развернуться в узком проходе между стеллажами.

- Левее бери, - сипит напарник. - Куда ты прешь, там полка!

- Сама ты полка, - огрызается Палыч. - Проходим, проходим...

Раздается противный скрежет. Угол стального корпуса печи встречается с краем дубового стеллажа. Дерево стонет. Я слышу этот звук всем телом, словно это по моей коже провели наждаком. Одна из полок, не выдержав вибрации, проседает, и десяток книг с глухим стуком падают на пол. Пыль взрывается грибом.

Глеб издает звук, похожий на приглушенный стон раненого зверя. Он вырывает руку из моего захвата и бросается к упавшим книгам. Он падает на колени, буквально накрывая их собой.

- Вы с ума сошли? - кричит он грузчикам. - Вон! Пошли вон отсюда все!

- Слышь, командир, - Палыч останавливается, печь опасно кренится в его руках. - Мы технику заносим. Места мало, сам видишь. Давай, не мешай рабочему процессу.

- Я сейчас полицию вызову, - Глеб уже тянется к карману брюк, его пальцы дрожат. - Это частная собственность. Вы портите имущество. Вы нарушаете... всё вы нарушаете!

Я чувствую, как ситуация начинает подгорать, как забытая в духовке карамель. Секунда - и пойдет черный дым.

- Глеб, не делайте глупостей. Мы все уладим. Палыч, поставьте печь. Просто поставьте ее на пол прямо здесь.

- Нельзя здесь, - хрипит Палыч. - У нас по накладной установка в кухонной зоне. Тащить ее потом на пупке?

- Ставь, я сказала! - мой голос звучит как щелчок хлыста. Тренерский голос. Тот самый, от которого у девчонок в спортзале подтягивались животы.

Они опускают печь. Грохот такой, что, кажется, люстра в центре зала качнулась. Глеб уже прижимает телефон к уху. Его лицо бледное, почти прозрачное, только на щеках горят нездоровые пятна. Он говорит в трубку быстро, глотая окончания слов, путаясь в синтаксисе. Он вызывает наряд. Нарушение общественного порядка, незаконное проникновение, порча ценностей.