Статьи

Мальтийский орден

Многовековое мальтийское рыцарство (живое и теперь), с его подвигами и страданиями, с его героической обороной рыцарского острова, с его таинственной соприкосновенностью с Россией, – все это должно волновать русского посетителя в большой и светлой зале Национальной библиотеки, где теперь открыта выставка ордена.

Недаром говорят, что вещи имеют свое дыхание. Это дыхание чувствуется у витрин с орденскими сокровищами, грамотами и регламентами, перед толпой орденских книг, гербовиков и папских булл. В самом деле, как много, например, говорит эта желтоватая, с выцветшими голубыми и зелеными «травами», папская булла 1313 года о передаче имущества ордена тамплиеров ордену мальтийских рыцарей.

С тем же чувством посетитель будет вглядываться в эстампы мистических кораблей Великого магистра или рассматривать старинные визитные карточки мальтийских кавалеров, или внутренность собора Св. Иоанна на Мальте, его взгляд остановит и странный корабельный флаг на гравюре высадки наполеоновских войск на Мальту, флаг, на котором петух между двух ликторских пучков сжимает в лапе ядро…

И снова – витрина с мальтийскими белыми крестами на траурных лентах, монетами, документами, тяжелыми мальтийскими мечами в черных бархатных ножнах, наконец, одеяния рыцарей – эти торжественные черные мантии с белыми крестами и с тяжелой перевязью, на которой вышиты мистические знаки – образ Христа, петух, рубаха, кубы, чаши…

Можно часами рассматривать каждую выставленную драгоценность, так сказать, «впитывая» ее дыхание.

Вот вишневого бархата тиара, шапка «Пилео», с вышитым Жемчуговым голубем, Святым Духом, или громадный меч «Эсток» Великого магистра, с вытравленными по золоту терновыми венцами.

На острове Мальта, в соборе Св. Иоанна, есть каменная гробница одного из Великих магистров. Гробницу поддерживают негр и скиф, похожий на запорожца с «осельцем» и в шароварах: в этом знак мирового величия ордена, о котором мы, непосвященные, знаем так мало. Орден живет и действует и в наше время. Самая выставка создана для устройства убежища прокаженных во Франции. А вместе с тем орден насчитывает свыше восьми веков существования. Он возник после первого крестового похода: это знаменитые иоанниты или госпитальеры, рыцари Гроба Господня в Иерусалиме.

В 1221 году Иерусалим взят Саладином. Орден переселяется на Кипр, оттуда почти через столетие – на Родос, где под именем родосских рыцарей борется против мусульман. С Родоса в 1530 году рыцари переселяются на Мальту, дарованную им во владение на грамоте императора Карла V.

До самой французской революции длится эпоха расцвета ордена. Сокрушительный удар нанес ему Наполеон. Только в 1829 году орден восстанавливается в Ферраре. Он самостоятелен в своей деятельности, но подчинен папе в церковном отношении. Таково его положение и до наших дней.

Русский посетитель будет, конечно, искать здесь следов русского мальтийского рыцаря – императора Павла.

Великий протектор Мальтийского ордена император Всероссийский Павел I не забыт этой выставкой. Вот гравюра из кабинета эстампов – император Павел в треуголке и белых крагах указывает на фрегаты, вот в витрине две собственноручные записки государя подполковнику Гастферу.

Русский посетитель пожелает, вероятно, разобрать эти листки в желтовато-табачных пятнах, с полукруглыми взмахами неразборчивого почерка государя.

Обе записки – времен освобождения Ионических островов, занятия Корфу, суворовских Альп – славного 1799 года, тех времен, когда Павел I, как указано в приложенном переводе, послал свои войска «на помощь Мальтийскому ордену».

Особенно любопытна записка от 3 сентября 1799 года из Гатчины. Вот она – с сохранением написания подлинника, как его удалось разобрать:

«Господин подполковник Гаствер, по отъезде генерал-майора Борогдина 1-го на Корфу повелеваю Вам принять от него крепость со всеми к ней принадлежностями до прибытия генерал-лейтенанта Гоголева, который назначен мною был в Корфу комендантом, которому, сдав крепость, состоять будете у него в команде с оставшимися у вас артиллеристов за откомандированием к генерал-майору Борогдину 1-му потребное из них число для шести батальных орудей, при одном офицере. Пребываю Вам благосклонный Павел».

А у черных мантий с белыми крестами вспомним, что их носил тот же государь Павел на дворцовых выходах.

Поверх своего обычного наряда – Преображенского мундира – государь надевал далматик пунцового бархата, шитый жемчугом, и широкий мальтийский плащ черного бархата, с правого плеча которого упадал шелковый позумент, шитый мистическими знаками – страданиями Спасителя.

Вся семья государя носила мальтийские кресты. Двор был мальтийским, там все были в красных мундирах, даже и камер-пажи в малиновых кафтанах, украшенных мальтийскими крестами, а мальтийскими оруженосцами государя были: Нерефьев из Преображенского полка, Неклюдов из Семеновского, Опочинин из Измайловского, Рибопьер из Конной гвардии. Во дворце – мальтийские мечи и кокарды, пунцовые мундиры с отворотами черного бархата, в Гатчине – частица мощей Св. Иоанна…

Павел точно оборонялся от кого-то мальтийским крестом и мечом…

Так началось в 1797 году, когда Великий магистр ордена барон Фердинанд Гомпеш поднес государю титул протектора ордена и старинный крест славного Лавалетта. В 1798 году граф Литта был назначен чрезвычайным послом ордена, а государь принял наименование гроссмейстера державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Этот титул поминался и в манифестах.

В 1800 году донаты ордена Св. Иоанна Иерусалимского – медные кресты – жаловались и простым солдатам. Российская империя как бы преображалась в рыцарский орден. Еще Января 1799 года на бастионе, против Зимнего дворца, развевалось мальтийское знамя, орденский флаг Св. Иоанна, которому столица салютовала 31-м пушечным выстрелом. В том же году Кваренги на дворе замка построил орденскую капеллу, и над входными дверьми были начертаны по-латыни сакраментальные знаки новой империи:

Вспомним также в этой краткой справке и открытую орденскую церемонию в столице 23 июня 1800 года, в Иоаннов день.

В 7 часов вечера обер-церемониймейстер ордена граф Юрий Александрович Головин открыл шествие. За ним парами следовали командоры и бальи, кавалеры Большого креста в орденских черных мантиях, с восковыми свечами. Шествие замыкал гроссмейстер ордена, император Павел I. Три раза были обойдены горящие костры.

В эту ясную ночь за железной решеткой замка толпился петербургский народ, глядя молча, со страхом, на странную церемонию. Про государя пустили слух, что он сошел с ума…

«Думая соорудить себе дворец, соорудил гробницу», – сказал о государе Павле Карамзин.

Это свершилось в ненастную мартовскую ночь. Тогда-то была зловеще оборвана история России, как рыцарского ордена Св. Иоанна Иерусалимского, тогда-то дом мальтийского рыцаря Павла стал его гробницей, и Россия осталась непосвященной…

Нечаянная ода

Вы, может быть, не забыли еще письма балерины Карсавиной в «Сидней тайме», приведенного и у нас, о немецкой фильме «Патриот».

С благородной стремительностью славная российская танцовщица стала на защиту памяти несчастнейшего из государей российских, Павла Петровича:

«Я ничего не скажу о нелепостях и исторических неточностях, о нелепом разговоре убийцы с придворным о будущем своем преступлении, об американской беготне по дворцу графа Палена и многом другом.

Но я считаю своим долгом, во имя справедливости протестовать против умышленного искажения истории, против лживого заголовка «все перебиты» – речь идет о вымышленной жестокости всех русских царей, против данного изображения императора Павла. Если он и был неврастеником, иногда обуреваемым приступами бешеного гнева, то в обычные минуты это был мягчайший и деликатнейший человек, весьма щепетильно относившийся к своей наружности, восторженный покровитель искусства, горячий патриот и мужественный человек. Изображать его оборванцем, каким-то животным, грубияном, трусом и маниаком – по крайней мере глупо…»

Очень хорошо, уже потому хорошо, что письмо Карсавиной дает справедливую оценку не только этой шаблонной кинотрагедии немецкой выделки, но и многим шаблонам наших исторических и литературных представлений о государе Павле.

Изображение его монстром, тираном, сумасшедшим, изображение его «каким-то животным, грубияном, трусом и маниаком» – с легкой руки некоторых наших почтенных авторов – стало, так сказать, традицией и отечественной литературы.

На государя Павла Петровича у нас – и очень издавна-принято почему-то смотреть не иначе, как глазами его ночных убийц, вломившихся толпой в его спальню после пьяной оргии у Зубова.

Убийцы пытались оправдать перед потомством зловещую ночь империи – 11 марта 1801 года – ту ночь, когда, может быть, трагически решилась судьба самой России и ее будущих поколений, они пытались оправдать и это зверское терзательство скопом, и эту гнусную потеху над мертвецом. А потомкам угодно было принять их оправдания как полную и единственную истину.

Не было ли это «по крайней мере глупо», говоря словами Карсавиной?

И как бы там ни было, но образ государя Павла, затравленный и перечерченный со слов убийц и нашими авторами, доходит до нас чудовищным видением ночного кошмара, каким-то бешеным пугалом российской истории.

Тень государя Павла Петровича не нуждается, разумеется, в нашей защите, но вряд ли вместе с тем найдутся теперь и защитники его ночных убийц. Без сомнения, отвратительна эта пьяная и трусливая толпа, готовая разбежаться от первого шума, и, без сомнения, омерзительны эти гнуснейшие глумления над трупом…

«Патриот» Пален имел все основания напиваться мертвецки пьяным всю жизнь, в годовщину мартовской ночи, а «патриот» Зубов – этот состаревший амур екатерининских спален, этот неумный и низкий фаворит старухи, изнеженная пудреная кошка, – доживая свои злые дни сгорбленным скрягой в глухих поместьях под Вильной, как и Пален, тоже имел всё основания в годовщины марта, по свидетельству современников, быть «мрачным, как будто его преследовала какая-то безотвязная мысль, при слове «смерть» меняться в лице, запираться в спальню и не выносить погребального звона…»

Вряд ли мартовские убийцы оправдались перед собой. Не оправдали их и многие наши авторы, не оправдает их, конечно, и эта грубая и глупая немецкая фильма. Таинственно мерцающий свет империи Павла и полный противоречий образ самого государя волнуют нас и теперь своею загадочностью и привлекают магически.

Все необычайно, все изумительно, все неповторяемо в этой кратковременной империи: государь, великий протектор Мальтийского ордена, мальтийские кресты на мантиях министров и царедворцев, частицы мощей Иоанна, хранимые в Гатчине, и медные орденские донаты Иоанна Иерусалимского, украшающие простых солдат, – весь этот изумительный и грандиозный замысел государя о посвящении России в рыцарство, о превращении – преображении – ее в высокий рыцарский орден.

Таинственные связи государя с московскими розенкрейцерами через архитектора Воронихина – с Новиковым, «верховным представителем теоретической степени Соломоновых наук в России», с вольными каменщиками, которые всегда чаяли видеть Павла великим мастером «осьмой масонской державы России», – также необычайны и далеко не исследованы.

Не исследована также и таинственная история заговора 1774 года о свержении Екатерины и возведении на престол цесаревича Павла, заговоре, в котором упоминаются имена княза Репнина, митрополита Гавриила, Паниных, Дашковой, в котором Д. Н. Фонвизин называется «редактором хартии российских вольностей», ограничивающих самодержавие. По некоторым свидетельствам, заговорщики были якобы выданы Григорию Орлову Бакуниным, но императрица бросила в огонь все принесенные списки со словами: «Не хочу знать, кто эти несчастные», хотя будто бы знала отлично все имена заговорщиков и среди них имя сына Павла…

Эта трагическая распря матери с сыном, эта взаимная ненависть, подавляемая из года в год, и образ, отца, зарезанного тесаком в темной Ропше, который всегда виделся отвергнутому сыну, – все это, конечно, не могло не превратить государя Павла в «неврастеника, иногда обуреваемого приступами бешеного гнева».

Но все это едва тронуто, едва угадано потомками: зловещая тьма мартовской ночи заслонила от нас и образ Павла, и его стремительное и необычайное царствование.

Оно началось ужасающим порывом бури, водоворотом, долго, слишком долго сдерживаемых чувств и планов, – внезапной грозой, огромившей современников. Оно двигалось в нагромождении чудовищных противоречий, в жесточайшей борьбе величественных замыслов с болезненными чувствами человека, изъеденного и затравленного оскорблениями, но грозы и удары, но первые шаги новой империи были действительно величественными и, может быть, ни одна власть не открывала и не обещала столько России, как необычайная империя Павла, оборванная мартовской ночью.

Вспомним хотя бы его смелый закон о трехдневной барщине, этот первый крутой удар по крепостному праву. Вспомним хотя бы его острую заботу о российском солдате. Известны случаи тесной дружбы государя Павла с простыми солдатами, известен случай помешательства гвардейского часового, смененного с поста в замке, где солдат беседовал по ночам с императором.

В мартовскую ночь на дворе замка, узнав о внезапной кончине государя, солдаты заволновались. Ряды ответили гробовым молчанием на команду «ура императору Александру», а когда Николай Зубов крикнул:

– Радуйся, братцы, мучитель ваш умер!

– Нам не мучитель, а отец, – ответили ему из рядов, и толпа солдат уже двинулась в замок, но Пален – один Пален не потерял самообладания в ту ночь – успел остановить толпу в подъезде…

«Раскольщики» и купцы, мужики и солдаты – вся эта, говоря по-современному, демократическая база империи, чувствовала государя Павла своим государем. Он был чужд и ненавистен петербургским, гвардейским верхам, но не всей нации и не низам народным. Недаром даже и сам «маркиз Пугачев», как называла императрица Екатерина яицкого Емельяна, чаял видеть у себя царевича Павла и носил во главе своих полчищ голштинское знамя его отца, и до сего дня неизвестно как попавшее к бунтовщикам. Мартовских «патриотов» одинаково могло пугать и железное преследование своевольств избалованной гвардии, и небывалый закон о трехдневной барщине, и таинственные планы Павла о союзе с якобитским генералом Бонапарте, и даже такие слова императора контр-адмиралу Чичагову:

– Я знаю, что вы якобит. Вообразите, что и на моей голове не корона, а красный якобитский колпак, что я главный начальник всех якобитов, и подчиняйтесь мне…

Мартовские убийцы понимали, что государь не с ними, что он освободил себя от заложничества гвардейских полков, что вне их, вне придворного екатерининского дворянства, ищет он новых опор нации и империи, что от него можно ждать самых невероятных и неожиданных решений. А его смыслы, полупонятные и неразгаданные даже и теперь, тогда казались явными безумствами. Его и объявили сумасшедшим.

Государя Павла свергли те, кто его не понимал и страшился, его свергла пошлость, пудреная чернь во главе с пошлецом Зубовым. Мартовской ночью пьяная толпа самоуверенной национальной черни сбросила с медного коня Всадника, не понимая и страшась его грозного, его нового бега. И, может быть, именно в этой зловещей ночи – узел всей российской трагедии, всей трагической судьбы самой Империи…

Империя мальтийского рыцаря Павла, озарясь волнами света, необычайными победами Суворова – Альпами, необычайным утверждением адмиралом Ушаковым Республики Ионических островов, под покровительством самого государя, была оборвана мартом, пала не свершенной, отнюдь не развернув своих замыслов во всей грандиозности…

Об этом необходимо было сказать несколько слов, чтобы понять ту изумительную, воистину Нечаянную оду, которую нашел я недавно в Бартеневских исторических архивах и привожу ниже в отрывках.

Эта тетрадь, величиной в четвертую долю листа, написанная на шершавой синеватой бумаге, хранилась у историка Семевского.

Имя неведомого пииты, творца оды, – Степан Руссов. Ода была поднесена государю 6 ноября 1797 года, в первую годовщину «на Всероссийский престол восшествия». Это совершенно необычайная ода. Можно с твердостью сказать, что она – единственная в нашей словесности. Она вовсе не в парадном, высокопарном стиле, а полна горячей искренности, прямых и даже грубых чувств. Эта необычайная ода необычайному государю – напор искренних, бодрых чувств зари, пробуждения России…

И есть странная красота в том, как в защите несчастного государя Павла голос славной российской танцовщицы через столетие перекликается и сливается с одой его простого и восторженного современника.

Руссова радует, что в российской армии нет больше «ротмистров, не сидевших на коне», и бригадиров, «в полку не былых», что нет и того, чтобы

А нынче, с воцарением Павла –

Руссов чувствует суровое величие молодой Империи и так славит Павла: