Сиротская доля

Год за годом

Год за годом прошли восемь лет. Из маленькой стриженой девочки с большими удивленными глазами, молчаливой и запуганной, как лесной зверек, – выровнялась худенькая, невысокого роста девушка, с длинной темно-русой косой, застенчивая и молчаливая. Это была Наташа Петрова. Большие умные глаза по-прежнему смотрели пытливо и печально. Да и нечему было ей особенно радоваться. Год за годом канули в вечность – восемь однообразных лет. Еще два года – и Наташа окончит учение в приюте и выйдет портнихой; выйдет юной, неопытной девушкой, чтобы идти одинокой в этом огромном мире, где так много соблазнов, горя, искушений и где она может затеряться, как песчинка на дне морском. Кто пригреет, поддержит и наставит неопытное дитя. Да, семнадцатилетняя девушка, выпущенная из четырех стен закрытого учебного заведения, конечно, неопытный ребенок.

За восемь лет, проведенных в приюте, Наташа научилась порядочно шить и кроить, и это было ее источником добывания средств на будущее. В жизни приюта произошло несколько событий: ушла прежняя начальница и поступила новая, – очень строгая и раздражительная; вышла замуж Зоя Петровна, и воспитанницы с грустью проводили свою любимую наставницу; умерла воспитанница Дуня Григорьева: она наелась слив с косточками, и это было причиной ее тяжелых страданий и смерти; Наташа Петрова и другие воспитанницы искренне пожалели свою подругу: молодость снисходительна и скоро забывает все обиды.

Если бы спросили Наташу Петрову, что произошло в ее жизни за это время, – она бы ничего не могла рассказать особенного.

Все восемь лет она безвыходно провела в приюте, и ее жизнь замкнулась в очень узкие интересы. Лучшие дни ее жизни были воскресенья; их она ожидала всегда с тревогой и мучительным вопросом: «А вдруг не придет дядя Коля?!» Случалось, что он не приходил одно и два воскресенья!.. Однажды не пришел пять воскресений подряд… Наташа за это время выстрадала немало и, по обычаю наивных детей в закрытых учебных заведениях, надавала массу обещаний. Каждое воскресенье девочка просыпалась раньше всех с тревогой и думой все о том же. В полумраке раннего зимнего утра, лежа на кровати с открытыми глазами, Наташа вспоминала и думала: «Придет ли он сегодня? Если придет, – то с сегодняшнего дня ровно две недели не буду есть ни одной конфетки и ничего сладкого…», другой раз она горячо молила Бога: «Господи, помоги, сделай, чтобы дядя Коля пришел!» – и обещала класть утром и вечером по 50 земных поклонов. После болезни, после своих обычных невзгод – Николай Васильевич приходил сконфуженный, виноватый. Одним ласковым словом он умел успокоить и порадовать девочку.

– Дядя Коля, а я так ждала, так беспокоилась… Сегодня обещание дала… – говорила девочка взволнованно и радостно.

– Какое дала ты обещание, Наташечка, милая? – улыбаясь спрашивал ее монах.

– Если вы придете, то я должна на коленях проползти три раза вокруг какой-нибудь церкви…

– Ну вот, Наташечка, какие ты неисполнимые обещания даешь! Разве Богу милостивому и справедливому это нужно!

– Я для себя, дядя Коля.

– И для себя это не идет. Поползешь ты – народ будет смеяться; коленки себе попортишь… Только искушение одно. Уж лучше я за тебя сделаю.

– Нет, нет. Я должна сама.

– Проси в том обещании прощения. Бог простит, ты еще дитя… А в другой раз давай хорошие, угодные Богу обещания. Ну там, для церкви что-нибудь сработать, или бедному помочь, или от грубости, от лени воздержаться… Это хорошо.

Наташа подумала, что дядя Коля был прав, что есть обещания гораздо лучше и угоднее Богу, чем то, которое она придумала.

Случилось, что за длинный промежуток времени жизни в приюте однажды Наташа была удивлена и обрадована. В воскресенье, в приемной зале вместе с дядей Колей она увидела высокого, сутуловатого, белокурого господина в очках, прилично одетого. Она узнала сразу дядю Петю, подбежала, раскраснелась и не знала от волнения, что говорить, что спрашивать.

– Как выросла наша девочка… Какая стала славная… – сказал дядя приветливо.

– Наташечка девица у нас скромная и учится отменно… Только скучает она, Петенька… Всегда одна… Я прихожу. Да, что во мне-то – проговорил монах, веселый и довольный.

– Ах, дядя Коля, – воскликнула девушка, – зачем вы так говорите. Я всегда рада, когда вы приходите.

– Извини, Наташа, я того… обещал тебе приходить. Из работы не вылезаю, Машеньке и Липочке тоже времени нет, – сказал вновь пришедший, краснея и запинаясь.

– Что делают тетя Маша и Липочка? Как бы хотела их видеть… – говорила Наташа.

– Да, они все по домашности… Дела хозяйкам много… Только жаль, вот Липа очень располнела…

– Они движения имеют мало, – вставил свое словечко Николай Васильевич.

– Да, говорю ей: «Ходи больше и не кушай много…» Ты скоро и кончишь, Наташа, надо подумать о тебе.

Наташа сразу выросла во мнении подруг, когда они узнали, что у нее такой «важный» дядя. Он принес ей корзинку лакомств и подарил три рубля.

С этими тремя рублями вышла целая история. Когда оба дяди собрались уходить, то Наташа старалась незаметно сунуть в руку дяде Коле бумажку… Тот удивленно растопырил пальцы и уронил деньги.

– Что это, Наташечка?

– Это вам… Вам нужно, дядя Коля… Возьмите, – раскрасневшись до слез и переконфузившись, шептала девушка.

– Возьмите и купите другой шарф.

– Нет, Наташечка, тебе нужнее… Зачем ты мне даешь?! Что это, право?

Все трое стояли смешавшись, не зная, как поступить в таком затруднительном положении.

– Это я тебе, Наташа… Сбереги. Как у меня будут, я и Коле тоже дам.

Расстались они все весело. Дядя Петя обещал навещать Наташу, обещал прислать к ней тетю Машу и Липочку, обещал, что подумает и устроит ее после выпуска. Девушке казалась ее жизнь обновленной, ей представлялось будущее заманчивым: и у нее что-то было она не одинокая, о ней думают и заботятся.

Два воскресенья после этого никто не приходил к Наташе. Она опять затосковала. Наконец, неожиданно в будни явился Николай Васильевич. Он вошел, и у девушки, хорошо изучившей своего дядю, как говорится, упало сердце. Он сильно изменился, похудел, постарел; вид у него был растерянный и испуганный.

«С ним чтото случилось…» – мелькнуло в голове Наташи. «Уж не пьет ли опять?» – со страхом подумала она.

– Дядя Коля, отчего вы долго не были у меня? Здоровы ли вы?

– Здоров, Наташечка… Только одно было огорчение… Как ты? Что у тебя новенького? – Николай Васильевич едва выговаривал слова.

– У вас совсем больной вид, дядя Коля. Николай Васильевич закрыл лицо руками и заплакал.

– Дядя Коля, голубчик, миленький, что с вами? Отчего вы плачете? Скажите мне… – испугалась Наташа и обняла дядю Колю и стала гладить его руки.

– Наташечка, пройдет… Ты не огорчайся, милая… Со всяким бывает… Мне тяжело…

«Он, наверно, выпивши», – с горечью подумала девушка, и ей стало больно и обидно, досадно на него, дававшего ей обещания, и совестно всех кругом. Она замолчала, и некоторое время оба молчали. У Наташи был тоже убитый, огорченный вид. Николай Васильевич почувствовал это.

– Наташечка, ты не огорчайся, – снова заговорил он. – Все мы под Богом ходим. Воля Божья!.. Надо смиряться и не роптать.

Наташа вздрогнула.

– Дядя Коля, скажите, не мучьте меня… Что случилось?

Николай Васильевич опять заплакал.

– Братец Петенька приказали долго жить.

– Как? Что вы говорите? – удивилась Наташа.

– Вчера… Мария Ивановна очень убиваются… Наташа заплакала. К ним подошла учительница, расспросила, стала утешать, хотела увести Наташу и напоить ее водой.

– Нет, я посижу с дядей, – сквозь слезы сказала девушка.

– Если ты хочешь, Наташа Петрова, я попрошу начальницу, она тебя отпустит на похороны и попрощаться с дядей.

– Впервые за восемь лет Наташа Петрова вышла из приюта и по такому грустному поводу.

Каково же было удивление девушки, когда дядя Коля привел ее к тому же самому дому, из которого восемь лет тому назад ее, маленькую стриженую девочку, тетя Маша повела в приют. Как памятен ей этот дом! Кругом все изменилось: выросли новые дома, стала чище улица. Но девушка узнала тот домик, где она жила с дядей Петей и дядей Колей. Рой воспоминаний нахлынул в ее голову и кружился, как неотвязный рой мух. С сильно бьющимся сердцем, рыдая, вошла Наташа в памятную для нее квартиру. Все там было по-старому. Только в маленькой, узкой зале, завешенной по обычаю белым, I лежал на столе покойник. Наташа и Николай Васильевич горько поплакали, прощаясь с ним.

Тетка Мария Ивановна и ее дочь Липочка сначала не узнали своей родственницы. Обе они давно и думать забыли, что у них где-то в приюте есть маленькая племянница. Затем, узнав ее, удивились, как она выросла и изменилась, – они стали горько плакать, жаловаться на свою судьбу и вспоминать, рассказывать о покойном.

«Как они постарели… Липочка такая полная, неподвижная… Бедные, как они будут жить без дяди Пети…» – думала Наташа и от всего сердца жалела их.

Вернулась Наташа в приют совсем разбитая, измученная душой и с сознанием еще более глубокого одиночества. Так в жизни и всегда бывает: надежды разбиваются, радость сменяет горе и наоборот.

Неожиданное открытие

За год до выпуска, с которым оставляли приют Наташа Петрова, Соня Малкова, Анна Мухина, две Андреевы, Аня Ястребова и многие другие девушки, случилось некоторое событие в жизни приюта, оживившее ее тихое течение. У Наташи Петровой открыли сильный и красивый голос. Застенчивая, скромная девушка, всегда певшая в приютском хоре и ничем не выдававшаяся среди подруг, однажды в праздник разошлась, вспомнила старину и, сидя задумчиво в столовой у окна, запела про себя: «В селе малом Ванька жил».

– Наташа Петрова, что ты там мурлыкаешь? Спой погромче, – сказала Аня Ястребова.

– Спой, правда, Наташа… Что-то скучно сегодня! Скоро все мы расстанемся, разбредемся в разные стороны… развесели нас песней, – подхватило несколько голосов.

– Да что вы, девицы? Разве я умею петь?! Да и песен-то новых не знаю, – отвечала Наташа, покраснев.

– Ну вот, опять! Не знаю! Да не знаю! Опять хочешь, чтобы мы тебя «Незнайкой» звали, как маленькую… Без разговоров, изволь петь. Не спорь! У тебя, право, кажется, голос есть… – кричали и тормошили девушки подругу.

– Ну, хорошо. Я спою вам старую песню. Я только одну ее и знаю: «Среди долины ровныя». Только уж вы не осуждайте меня, если будет худо.

– Вот еще выдумала! Ведь мы свои… не на сцене ты будешь петь… И рады твоему пению – все-таки веселье.

Наташа встала и прислонилась к стене. При первых же звуках ее чистого, звонкого и сильного голоса все встрепенулись, замерли, затаили дыхание. С двух сторон в соседних комнатах приоткрылись двери: с одной стороны выглядывали головы учениц и прислуги, а с другой стороны – двух учительниц.

Наташа пела так трогательно-грустно, с таким чувством, точно она передавала не слова старинной, всем уже знакомой песни, а чью-то жизнь, чье-то горе. Да и действительно, ее жизнь одинокой девушки-сироты, была похожа на жизнь этого дуба, который стоял одинешенек среди долины и которого никто не мог защитить он непогодушки.

Наташа устремила вдаль большие задумчивые глаза и унеслась воспоминаниями в прошлое, которое будила эта песня. Голос ее звенел, как серебряный колокольчик, и, казалось, плакал и жаловался на что-то, и вся душа выливалась в чистых звуках. У всех почти подруг на глазах были слезы. Наташа кончила. Несколько мгновений длилось молчание – точно все были зачарованы.

Затем все кинулись к Наташе, стали ее тормошить, целовать, обнимать, говорить:

– Как ты хорошо поешь! Как ты поешь… И чего ты скрывалась, Наташа? Такой талант, такой голос. Спой, душечка, еще.

Наташа точно очнулась и раскраснелась, как зарево.

– Ну что вы, право, девицы, какая я певица? Не знаю я никаких песен хороших…

– Нет, Наташа, ты чудно поешь! И голос у тебя задушевный.

– А мыто не знали? И ты-то таилась. Ну правда, ты тихоня…

К девушкам подошла воспитательница и тоже похвалила Наташу.

– У тебя, Петрова очень развился голос… Право, жаль, если пропадет такой талант… Надо начальнице сказать… Учить бы тебя…

Застенчивая Наташа очень конфузилась, краснела и все время твердила:

– Нет, нет… Не говорите никому. Я ведь не умею петь. Ну какой у меня голос… Пожалуйста, не говорите начальнице. Мне так совестно.

Все-таки подруги упросили Наташу еще раз спеть «Среди долины ровныя». Кроме того она спела «В селе малом Ванька жил» и старинную песню «Гляжу, как безумный, на черную шаль».

Наташа Петрова после пения сразу выросла в глазах подруг: они ею заинтересовались, стали с ней ласковее и часто просили ее петь. Заставили ее петь и при начальнице, и та похвалила ее и сказала: «У тебя, дружочек, развился премилый голосок. Надо бы учить тебя».

Это пение сблизило Наташу с подругами, и ей легче жилось этот последний год, хотя души ей все-таки никто не отдавал, и была она для всех чужая.

Дядя Коля неизменно приходил по воскресеньям. Это вошло уже в обычай, и эти воскресенья только и согревали душу девушки.

В одно из таких воскресений Наташа взволнованно передавала Николаю Васильевичу:

– Чудеса, право, дядя Коля. У меня какой-то необыкновенный голос нашли… Все петь заставляют.

– Что ж, Наташечка, у тебя голосок – точно флейта. Не говорил я разве тебе, что ты певица будешь?

– Ну, какая я певица! Мне так совестно петь; руки и ноги дрожат… Я готова сквозь землю провалиться.

– И чего ты, Наташечка, конфузишься? Ведь пение хорошо, пение – это дар Божий… И другого порадуешь в грусти, развеселишь в горе.

– Все-таки мне совестно петь… Знаете, дядя Коля, на Рождество у нас будет праздник, придет наш благодетель, и я должна ему петь…

«Благодетелем» в приюте называли старичка – купца-попечителя. Он помогал этому приюту деньгами; присылал также детям гостинцы и изредка приезжал сам в приют.

– Это хорошо, Наташа, ты не бойся. Пой во весь голос. Голосок у тебя, как флейта… Положим, я давно уже не слышал! А прежде ты хорошо певала.

– Страшно, совестно, дядя Коля… Кажется, у меня от страха и слова из горла-то не вылетят.

– А ты бойчее. Не бойся. Дело-то хорошее: других порадовать. Вот как бывало ты меня в моей горькой жизни утешала. Почем ты знаешь, может, этот ваш благодетель то тоже не весело живет. Вот песня его развеселит.

Наташа рассмеялась.

– Тоже сказали, дядя Коля, какая утеха в моем пении?

Монах тоже улыбнулся. Но ему все-таки удалось развеселить и успокоить девушку.

– Ах, дядя Коля, как жаль, дяди Пети нет… А то вот мне надо теперь ленточку в косу и воротничок.

– Какую ленточку в косу, Наташечка? Я достану, я могу. Право могу, – засуетился Николай Васильевич.

– Мне совестно, дядя Коля. Мне надо черную ленточку. Где вы достанете? Вы себя обидите…

– Нет, я уж достану… Ты только объясни. Я в ленточках-то ничего не понимаю. Надо тебе быть в параде… Ты не беспокойся: ленточку я принесу. Это я могу и даже рад… Ты ведь никогда у меня ничего не просила.

Наташа конфузливо объяснила, как и в чем дело, и даже принесла образчик ленточки.

Годовой праздник приюта и елка всегда бывали в первый день Рождества. Все девицы волновались и готовились к этому дню. Для старшего класса это был последний праздник в стенах заведения, где девушки провели 10 лет. В числе этих девушек была и Наташа Петрова. На своем приютском празднике она должна была петь перед благодетелем и волновалась больше других.

Накануне праздника Николай Васильевич пришел полузамерзший, красный и принес Наташе ленточку, воротничок и даже мыло и баночку помады.

– Ах. Дядя Коля, зачем мыло и помада? – говорила девушка.

– Это, Наташечка, для красы. Помажь голову: лучше волоса блестеть будут… А мыло хорошее – лицо от него будет белое…

– Добрый, хороший вы у меня, дядечка! Один вы у меня друг и отец и все на свете.

Не знала девушка, какими трудами были добыты эта лента, мыло и помада. Как работал Николай Васильевич, как отказывал себе во всем и в трескучий мороз шел 10 верст от своего монастыря, чтобы исполнить просьбу племянницы.

Наташа волновалась.

– Ну, дядя Коля, и плетут наши девицы! Будто, как услышит благодетель мое пение, сейчас меня учить станут… Что будто я потом в театре петь стану, как настоящая певица… И все мне хлопать в ладоши станут. И теперь-то, как я запою, так они все и хлопают. Мне даже совестно!

– Что ж, Наташечка, все это на правду похоже…Помнишь, когда ты была маленькая, мы об этом с тобой говаривали.

Еще бы не помнила про это незабвенное время Наташа?!

Время пролетело незаметно. Подошел и приютский праздник. Воспитанницы очень волновались, но больше всех Наташа Петрова.

– Сегодня твоя судьба решится, Наташа, – говорили ей подруги. – Наверное, благодетель обратит на твое пение внимание… Тебя учить будут у хорошего учителя. У тебя такой чудный голос… Ты будешь знаменитая певица… Не забудь тогда про нас, Наташа. Хоть какое-нибудь на самой верхушке местечко дай, чтобы тебя послушать.

Наташа то краснела, то бледнела. Ей стало казаться что-то возможное в словах подруг, но она застенчиво возражала:

– Пустяки вы говорите, девицы. Уж мне-то нечего ждать. И какой такой мой голос. Все выдумка.

Праздник удался на славу. Большая елка подымалась до самого потолка и украшена была великолепно. Воспитанницы водили кругом елки хоровод, пели песни, даже плясали русскую.

Попечитель – высокий старик с окладистой бородой – и приглашенные гости были очень довольны. Дети веселились от души. Всем им раздали от благодетеля подарки и мешочки с гостинцами.

Елку потушили и начальница обратилась к попечителю и гостям и предложила: «У нас одна девица хорошо поет. Не угодно ли вам ее послушать?»

– Не волнуйся, Наташа, пой громче! – шептали ей подруги.

Наташа встала, прислонилась к двери и запела «Среди долины ровныя». Пела она не так хорошо, как всегда… Но тем не менее ее чистый, звонкий голос, ее задушевность поразили всех. Наташу все хвалили, поздравляли, восхищались.

– Отлично поет барышня… Просто удивительно… До сердца доходит песня, – говорил басом старик-попечитель и даже отер красным шелковым платком глаза.

– Да, голос редкий… Надо бы учить ее. Да кому же у нас учить в приюте?! Жаль, пропадает такой талант, закинула удочку начальница.

– Да-да, учить надо. Так оставить не следует-с. Прекрасно поет она… – согласился благодетель и, подозвав Наташу, очень хвалил, пожал ее руку и подарил ей десять рублей.

Наташа была, как в чаду, после праздника. Воспитанницы увивались около нее, обнимали, целовали, трещали как сороки: «Слышала ты, Наташа, слышала, что сказал благодетель? Тебе надо учиться пению. Вот он приедет, и велит тебя учить…»

– Кому-то до меня есть дело? Точно у благодетеля своих дел мало, – сомневалась Наташа.

Но даже старушка учительница говорила: «Мне кажется, Наташа Петрова, что благодетель что-нибудь устроит для тебя».

Наташа стала ждать и надеяться и много мечтала она в тишине: и так чисты, благородны и прекрасны были эти мечты.

В воскресенье на приеме Наташа, раскрасневшаяся, оживленная и счастливая, говорила дяде Коле:

– Пела неважно, дядя Коля. Ужасно боялась… Очень хвалил меня благодетель. Подарил мне за пение 10 рублей и сказал, что надо меня учить.

– Ну, дай Бог ему здоровья. Уж я буду молиться, чтобы ему за тебя Бог счастье послал, – ответил счастливый Николай Васильевич.

– Знаете, дядя Коля, я теперь так хочу учиться петь… Мне иногда кажется, что у меня в груди есть много звука… Что я могла бы хорошо запеть, да не умею. Я так люблю пение… Поешь, все забываешь и уносишься куда-то в небо… Право… Вот вы смеетесь, дядя Коля. Отчего вы смеетесь? – мечтательно говорила Наташа.

– Я не смеюсь, Наташечка… Я просто рад за тебя… Песня, музыка, вот хоть бы моя флейта, – это отрада в жизни, утешает в горе и веселит в радости… Помнишь, как нас с тобой утешала песня да музыка… Так-то, поди, и всех… А ведь есть кто несчастнее нас. Запоешь, либо послушаешь хорошую песню и забудешься.

– Да-да… – мечтательно ответила Наташа. Она устремила свои большие глаза вдаль; в них загорелся светлый огонек, и на лице ее пробудилось вдохновенье, и она заговорила с увлечением.

– Зачем я живу? Так… ни себе ни людям в радость… Ну, стану портнихой? Какая польза? Что платье сошью какой-нибудь капризной барыне? И сама-то едва сыта буду, и близким не помогу. А тут, дядя Коля, вдруг я буду петь и сто человек меня будут слушать… Я буду петь все хорошие песни, чтобы действительно утешать людей в горе… Ведь есть такие песни, дядя Коля?

– Конечно есть, Наташечка. Сколько угодно… Мы-то их с тобой не знаем.

– Потом я могу давать концерты в пользу бедных монахов.

– Нет, Наташечка, в пользу бедных монахов не давай концертов. Ведь у нас есть обитель, и стол, и все ж лучше в пользу бедных сирот, – перебил ее Николай Васильевич.

– Хорошо. Сколько я пользы принесу… Скольких я могу сделать счастливыми. И вы, дядечка, уже никогда не будете нуждаться. У нас все будет тогда.

– Обо мне-то что думаешь. Я старик и жизнь отжил… Лучше ты себе все сделай.

– Нет, сделаю все вам… Вы для меня единственный, лучший друг, все равно что отец и мать. Самый дорогой человек.

– Добренькая ты, Наташечка, – сердце у тебя золотое, – проговорил Николай Васильевич и вздохнул.

Когда он уходил, Наташа сунула ему 5 рублей.

– Это мне дал благодетель; я с вами делюсь пополам.

– Не возьму, не возьму. Ни за что, – заговорил Николай Васильевич, пряча руки назад. – Какие выдумки! Мне не надо, обижаешь ты меня, – говорил Николай Васильевич и даже сердился.

Наташа заволновалась.

– Вы со мной всегда все делите… И я хочу… Мои первые деньги за концерт, – шутливо сказала она и заставила старика взять.

У Николая Васильевича даже слезы навернулись на глазах: «Ну хорошо, хорошо… Пригодятся… Припрячу… Добренькая ты, Наташечка», – говорил он конфузливо и задушевно прощаясь с племянницей.

А Наташа была так счастлива, что впервые за всю свою жизнь могла хоть чем-нибудь помочь дяде Коле.

Выпуск

Прошел еще год. Это был последний год пребывания Наташи Петровой и ее подруг в приюте.

После памятного праздника, когда Наташа пела перед большим обществом, девушка сначала все чего-то ждала, на что-то надеялась. В сиротской доле часто приходится ждать и не дождаться. Попечитель, похваливший ее пение, конечно, скоро забыл о ней и не вспоминал даже. Разве мало было у него приютов и опекаемых! Ходили слухи, что он выдавал каких-то племянниц замуж, уезжал куда-то…

– Подожди, Наташа, он вспомнит… Может, при случае начальница ему скажет… Так было бы хорошо, если бы ты стала учиться петь, у тебя чудный голос… – говорили ей подруги.

Наташа скоро и ждать перестала: ей ли, одинокой сироте, надеяться на лучшую долю.

Николай Васильевич, не меньше ее ожидавший и мучившийся ее сомнениями, старался ее утешить:

– И без пения, Наташечка, можно прожить… Пение-то еще не наверно, а у тебя знание в руках и верный кусок хлеба. Будешь работать… И людей хороших встретишь. Сердце у тебя золотое: оценят его и поймут… Узнаешь и ты красные деньки.

– Кому оно нужно мое сердце-то? – говорила девушка печально. – Конечно, дядя Коля… Я не унываю. Проживу, работать буду. Начальница сказала, что место мне достанет. Буду портнихой.

– Не унывай, Наташечка, все будет хорошо. Лишь бы здоровья Бог тебе дал.

Однажды старичок-попечитель невзначай приехал в приют. Все всполошились. Воспитанницы решили, что он приехал для Наташи, что он вот-вот сейчас объявит ей радость. У Наташи тоже зажглась в душе надежда, уверенность. Но когда собрались воспитанницы в зале и попечитель вошел туда, он стал осматривать потолки, стены, что-то считал, вымерял, записывал и заговорил с начальницей о ремонте.

Начальница хотела напомнить о Наташе, вызвала ее и проговорила, положив ей руку на плечо:

– Вот та наша воспитанница, у которой такой хороший голос и которую вы слушали на Рождество.